Морана у окна терема купеческого стояла, глядела, как пасынок ее с соседской дочкой во дворе милуется, да с трудом тошноту сдерживала от лобызаний их. Не любила она все эти нежности, оттого и Богдана к себе почти подпускать перестала. Ох он и бесновался, конечно, ругался на чем свет стоит, да только так, чтобы не услыхал кто из соседей ненароком, а Моране хоть бы хны. Не пускала она его в спальню – и все тут. И даже если бы Богдан еще громче ругаться принялся, не пустила бы. Ей до сплетен, что соседи распустить могли, тоже дела никакого не было. Ежели бабам в чужой постели интереснее, чем в своей, – не с Мораны спрос.

Отвернулась Морана от пасынка, да все равно от окна не отошла. Не просто так она стояла да в окно глядела – ждала, покуда Ожана с новостями не вернется из леса, а та как сквозь землю провалилась, не иначе волки ее сожрали. Злилась Морана, хоть и сказало зеркало, что мертва дочка Богданова, да хотела Морана подтверждение тому получить. Убедиться, что своими глазами Ожана видела тело бездыханное, слышала тишину вместо стука сердца. Нужно ей было наверняка знать – сгинула девка, нет ее больше на свете белом.

Устав стоять как истукан, отошла Морана от окна, на печь брезгливо поглядела да на кувшин с молоком на столе. Богдан хозяйкой ее видеть хотел, только разные у них представления о слове том были. Морана и так хозяйкой справной была: еда на столе всегда вовремя, в доме чисто, прибрано, а что не она, а Ожана за нее трудится, так это, наоборот, за гордость ей было. Какая женщина захочет руки сама марать? Да никакая, уж тем более – не жена купеческая!

Хлопнула дверь в терем, отчего нахмурилась Морана. Проглядела Ожану, что ли, али Богдан с ярмарки воротился? Не ждала его Морана так рано, да по правде, и вовсе видеть не хотела.

– Где ты, моя голубушка? Где мое ясно солнышко? – завел Богдан, едва в сенях появившись.

Скривила Морана губы алые да насилу успела выражение брезгливости скрыть, как Богдан на пороге комнаты возник.

– А я к тебе, солнышко мое ясное, с подарками да гостинцами. Посмотри, какой платок расписной! А какие ленты для кос твоих дивных! И вот еще – бусы из каменьев заморских, как на тебе они хороши будут! Не примеришь, душа моя?

Знала Морана, чего Богдан желал страстно и добивался неистово, да только отмахнулась от него и от подарков его. Не до этого ей было. Для начала Ожану дождаться стоило, а коль выполнила она свое поручение и девку противную сгубила, то, может, и к Богдану Морана чуть ласковей станет.

– Что ж ты не глядишь на меня даже, душа моя? Аль не мил я тебе больше?

– Мил, Богданушка, мил, – завела елейным голосом Морана. – Да что-то худо мне, нездоровится какой день. Боюсь, хворь, что Горына сгубила, могла в доме остаться.

Врала Морана складно, что аж щеки алым румянцем не покрылись. Знала, что не та это хворь. Сама ведь Горына в могилу свела, жалела только, что и брата с ним вместе на тот свет не отправила. А сейчас поздно было – люди шептаться станут. Снова ведьмой вдову скорую кликать начнут, снова из деревни гнать примутся. А ей жить хотелось в достатке да в спокойствии. И Горына бы не тронула, не стань он руки свои распускать грязные.

– Ты, голубушка, таким не шути, – нахмурился Богдан тотчас же. – Что ежели и правда та же хворь это? Сама знаешь, что с Горыном сделалось, а я вдовцом второй раз становиться не желаю. Мне люба жизнь моя сытая да жена пригожая.

– Не волнуйся, Богданушка. Все хорошо будет. Это мы Горына поздно спохватились лечить, оттого и помер он быстро, а я знаю, что делать. Травок в лесу наберу, настой душистый сварю и здорова буду.

Славно пела Морана, когда надобно ей было. А сейчас, слова Богдана услыхав, решила, что кое-что узнать у него может – то, о чем ни разу разговор у них не заходил. Вот и стала ласковая да сговорчивая.

– Ты мне, Богданушка, расскажи-ка лучше, как так вышло, что жена тебя молодая оставила, а следом за ней и дочь от болезни зачахла? Это ж горе какое! Как ты тут справлялся?

Лукавила Морана: не хотелось ей знать, что с женой Богдановой приключилось, а вот правду про падчерицу свою вызнать хотела бы. Понимала, что наврал ей Богдан, коль жива дочь его, в тереме у Лешего живет, да все не знала, как к правде подступиться. Только нахмурился Богдан, брови густые к переносице свел, а глаза и вовсе темнее туч грозовых сделались.

– И почто тебе знать это? Давно все это было. Жена умерла, когда Святослав только слова первые говорить начал, так что времени довольно прошло, чтобы отболело у меня, и вспоминать не желаю об этом.

– Ну а с дочкой-то что?

Не хотела Морана отступать. Нужно ей было понять, в чем разгадка крылась да как так вышло, что жива эта девка проклятущая была.

– Нет у меня дочки больше! Сгубила ее болезнь, ясно тебе? Та же хворь, что и Горына!

Разозлился Богдан, кулаком по столу стукнул так, что молоко из кувшина выплеснулось. Швырнул на лавку гостинцы, что с ярмарки для Мораны принес, и развернулся резко. Выскочил из дома – только дверь хлопнула да стены терема затряслись.

Села Морана на лавку, голову рукой подперла да призадумалась. Это что ж такое Богдан сотворил, что про дочь даже говорить не хочет? На хворь валит, хотя хворь та от сил колдовских. И другие себя не лучше вели: отмалчивались все, на вопросы Мораны не отвечали…

Не успела она все как следует обдумать, снова дверь в сенях хлопнула – громко так, рассерженно. Вскинула Морана голову, брови черные нахмурила, да только когда увидела того, кто в терем вошел, расслабилась – наконец она ответы все получит. Так просто в этот раз Ожана от нее не отмахнется.

Запыхалась соседка: видать, бежала по лесу. То ли страх ее гнал, то ли желание отчитаться быстрее.

– Ну! – крикнула Морана нетерпеливо. И без того долго она ждала.

Поднялась Морана с лавки, подбоченилась. Столько времени подле окна стояла, Ожану нерасторопную выглядывала, а та вошла в терем и молчит – баба глупая.

– Все сделала, как ты велела. Убедилась, что сработал подарок твой. Ночь выждала целую, глаз не сомкнула, просидела у тела холодного.

Тряслись губы у Ожаны, да только явно не от жалости к дочке Богдановой: видать, страшно ей было рядом с девицей мертвой находиться аль боялась, что нагрянет кто.

– Пошли.

Кивнула Морана в сторону покоев да дожидаться ответа не стала. Пошла вперед, зная, что Ожана, как собака трусливая, за ней пойдет. Ожана и пошла следом, голову понурила, вздох подавила. Моране все равно было, о чем соседка ее тревожится: главное, что дело сделала.

В комнате у Мораны светло было. Смело солнце стены позолотило, прогрело покои колдовские, не зная, что кроме его лучей в покоях и нет больше ничего светлого да доброго. Одна душа Мораны чего стоила – черная, прогнившая. Ежели душу можно было бы на лице разглядеть, то Морана самой уродливой бы сделалась, а потому и волновалась она о красоте своей да молодости. Сама знала, как внутри нее темно и затхло, да только ее-то это не смущало вовсе, а вот людей вокруг одурачивать красотой своей она любила.

– Ты мне сначала вот что поведай. Как же так вы-шло, что дочка Богданова жива оказалась, хотя ты мне сказала, что хворь ее в могилу свела? Да не смей в этот раз увиливать, а не то не поздоровится тебе!

Вздрогнула Ожана, знала, что Морана не пустыми угрозами сыпет: догадывалась, кто Горына на тот свет отправил. И пусть не жалко его было, заслужил он участь свою, да только разделить судьбу его не хотела Ожана, потому кивнула покорно и глаза в пол опустила.

– Не болезнь Миру сгубила, а отец родной да брат любимый. Они уехали по делам своим купеческим, а девку дома с Горыном оставили. А что дальше было, ты, поди, и сама догадалась.

– Я, может, и догадалась, да от тебя хочу правду услышать.

Понимала Морана, что Ожана ей скажет: сама видела, как похотлив да гадок Горын был. Но в голову не могла взять, что дальше с дочкой Богдановой сделалось.

– Горын к Мире под рубаху полез, а она ему морду углями пожгла да к нам прибежала. Я сор из избы выносить не хотела, велела ей не говорить никому, слухи не пускать. Это ж где видано, чтобы дядька родной да на племянницу покусился? Но Горын отомстить ей захотел – сам письмо Богдану отослал, будто это Мира его соблазнить вздумала, а Богдан и вспылил. Сама знаешь, нрав у него горячий.

– Дальше что?

– А дальше Богдан велел Святославу сестру изрубить да собакам скормить, а он не смог. Жалостливый больно оказался, а может, духу не хватило. Но и защищать не стал Миру, сказал, чтобы убиралась она из терема куда глаза глядят. Мирослава в лес и ушла.

Усмехнулась Морана, едва в голос не расхохоталась. Это что ж выходит-то? Она своими руками за честь падчерицы отомстила Горыну? Вот суденицы-затейницы, что только на роду людском не напишут! А Горын-то каков? Племянница ему едва глаза не выжгла, а ничему не научила. Он сразу, как в себя пришел, к жене брата полез. Только не ведал он, что Морана не так проста да слаба, как дочка Богданова. Думал, что за терем купеческий и жизнь сытую она и с ним лечь не откажется, да просчитался. Подумала Морана, что Богдан и ей бы не поверил, коли она правду ему поведать попыталась бы. Горын отбрехаться сумел бы, а Морану могла участь падчерицы ждать. Хорошо, что она сама с Горыном поквиталась. И гниль такую со свету сжила, и себя в грязи этой не замарала.

– С этим ясно все. А что там с девкой?

Волновало это ее теперь куда больше. Падчерица не только лицом, но и душой чиста оказалась. Брата от беды да от гнева отцовского уберегла, про Горына так никому и не сказала. А таких светлых Морана на дух не переносила. И что их Горын невольно связал между собой, ей без разницы было. Не могла она дочке Богдановой позволить по свету белому ходить.

– А я же все сказала, – всплеснула руками Ожана. – Всю ночь над ней просидела, к дыханию прислушивалась, да так и не ожила Мира. Все я выполнила, как ты велела.

– Это хорошо. А теперь поди прочь.

Попятилась Ожана к двери – и в один миг след ее простыл. А Морана довольна была. И зеркало ей то же сказало, пока Ожана по лесу бродила, а значит, можно наконец забыть про девку гадкую с косами, что ярче золота чистого. Улыбнулась Морана, к зеркалу подошла. Да не шла даже, как пава плыла – статная, величественная. Хорошо на душе ее сделалось, решилась проблема, как хотелось ей.

Огладила она раму зеркала, тронула отражение свое да прошептала елейно:

– Нет меня прекрасней на всем белом свете.

Зеркало забурлило, рябью пошло, исказило лицо Мораны, что в отражении нарисовалось, да терем лесной показало. Морана аж задохнулась от злости, что сердце ее сковала. Быть того не могло!

– Это что же…

– Ты смотри, хозяйка, да внимательно смотри и не упусти ничего, – молвило ей зеркало волшебное, не дослушав.

Потемнело в глазах у Мораны, зубы скрипнули от досады, но осталась стоять подле зеркала да в отражение волшебное вглядываться, а там как раз и волки на поляне появились. Морана дышать перестала, глаз с них не сводила, а волки сбросили шкуры свои, людьми обернулись да в терем лесной вошли.