С того дня Мире спокойнее сделалось. Братья от нее правду больше не скрывали, а другого ей и не надо было – лишь в мире и согласии с ними жить да чтобы тайны их никакие не разделяли. Родными они сделались – не по крови, так по боли общей, что в их прошлом таилась.

И все хорошо стало в тереме лесном – спокойно да гладко, вот только снова братьям в путь собираться пришлось. Расшалилась нечисть навья на границе лесной. Поговаривали в деревнях, что детей повадился воровать кто-то. Забирал малышню со дворов да в лес утаскивал. Народ деревенский по привычке все на Лешего валил, да только не виноват был хозяин лесной, его и в лесу-то давно не было. Только как народу глупому да перепуганному во что-то иное поверить, ежели привыкли они во всех бедах хозяина лесного виноватить?

Догадывались братья, какой твари не жилось спокойно, да Мире не говорили, чтобы не пугать ее. Но остановить надо было того, кто детей воровать повадился. Не то народ деревенский за вилы и факелы схватиться мог да в лес пойти суд справедливый вершить над нечистью. Пусть и боялись люди далеко в лес соваться, но ежели жизни их детей на кону стоять будут, не испугаются – придут да и выжгут лес подчистую, а допустить этого никак нельзя было. Где ж тогда нечисти жить?

Мира не хотела, чтобы братья названые одну ее оставляли, да выбора ни у кого из них не было. Братьям – слугам Лешего – обязанности свои выполнять надобно было, а Мирославу с собой взять они никак не могли.

Загрустила Мира, о разлуке скорой думая, а вместе с грустью к ней и страх пришел – что ежели снова кто придет в терем, пока братьев названых не будет? И как ей родных тогда в дом не пустить? Да только братья строго-настрого наказали ей даже на крыльцо не выходить к гостям незваным. А ежели явится кто к терему, то не брать подарков никаких, а лучше гнать от двери в ту же секунду. Согласна с Даром была Мирослава. Не стоило рисковать ей, пусть и не верила Мира, что Ожана со злым умыслом приходила к ней да кольцо подарила, только кто знает, чем еще эта встреча закончиться могла? Какая беда рядом ходила?

Ушли все же братья. Не таясь, в волков серых подле крыльца обернулись и тут же меж деревьев скрылись, будто и не было их на полянке лесной. Постояла Мирослава еще под лапами сосновыми, поглядела вслед братьям – волкам серым – да вздохнула тяжко. Хорошо ей жилось в тереме лесном, только больно одиноко становилось иногда. Ведь только Дар с Даном у нее были, и пусть не признавалась она им, а скучала Мира по гуляниям деревенским – веселым да шумным, по смеху звонкому, что в толпе гудящей то и дело раздавался, по танцам и ярмаркам красочным. Хотела хоть одним глазком поглядеть, как там деревня родная живет, да помнила хорошо, что в прошлый раз с ней стало, когда далеко от терема забрела, оттого решила больше не рисковать.

Вернулась Мира в терем, печь затопила. Хоть и лето почти на дворе стояло, а в лесу, в тени деревьев, что свет солнечный с трудом пропускали, да в тереме, который меж сосен стоял, прохладно всегда было. И не ясно Мирославе было, то ли ее от прохлады в дрожь бросает, то ли от предчувствия дурного. Не так что-то было, сердце снова сжималось тревожно. И не нравилось Мире ощущение это.

Села она подле печи, вздохнула, в окно поглядела, а затем кольцо с камнем алым с пальца стянула да разглядывать принялась. С тех пор как в терем к братьям попала зимой студеной, не снимала его с пальца тонкого Мирослава. Вид делала, что забыла про него, да только врала самой себе. Боялась она, что непростое кольцо подобрала в лесу в ту ночь страшную. А как Дар ей про Ждану рассказал и силу колдовскую, что с ума ее почти свела, совсем Мира решила про кольцо забыть. Вдруг и Ждана что-то подобное нашла, а оно ее с ума свело? Да только снять кольцо Мира так и не решилась. Не понимала, отчего не можется ей, но голоса внутреннего послушалась. Не говорили и братья с ней о кольце, что на пальце ее алело, да это Миру и не удивляло вовсе. Братья скрытные были, и ей ли не знать этого. Столько времени бок о бок жили, а про суть свою волчью они все рассказать не решались. Вот и кольца словно не существовало для них. Но от скуки и тоски решила Мира хотя бы рассмотреть перстень. Так красиво огонь в камне отражался, светом волшебным играл.

Долго Мира сидела, в руках колечко вертя. В печи уже и дрова прогорели, жар терпимее сделался да сумерки к крыльцу подкрадываться начали. Словно одеялом кто небо укрывать принялся – серело оно, свет золотистый солнечный скрывался да таял, как снег по весне. Мира не любила темноту лесную – тягучей и плотной она ей казалась, словно в ней скрывается кто, живет, дышит да к терему подкрадывается, покуда темнота ночная его скрывает. Когда братья ночевали в тереме, не так Мире боязно было, а одна она не хотела оставаться, ночь пережидать. Не по себе ей от темноты каждый раз делалось.

Бросила она в окно взгляд да вздрогнула испуганно. Шевельнулась тьма, что уже сумерки поглотить успела. Билось в темноте той сердце живое, дыхание зловонное чувствовалось. Что-то крылось там, пугало Миру до дрожи в коленках. Надела она кольцо на палец да отпрянула от окна, в страхе рот ладошкой зажимая. Крик из груди рвался. Такой страх ее обуял, что казалось, еще раз сердце стукнется о ребра да больше не сможет. Душила ее паника, руками холодными за горло хватала, воли лишала, рассудок мутила. Попятилась Мира от окна, не в силах глаз от тьмы живой оторвать. Об угол лавки ударилась да внимания не обратила. Так и шла до тех пор, пока совсем не перестала в окне что-то видеть, а как прижалась к стене теплой, стук в дверь раздался. Не выдержала Мира, вскрикнула от страха, а он сжал ее сердце еще раз с силой да отпустил внезапно. Будто и не мешал Мире дышать и мыслить здраво. Повторился стук, вынудил Мирославу от стены отлипнуть да в сени выйти. Не хотела она дверь отворять, помнила, как темнота живая кружила подле терема, да голос знакомый и родной окликнул ее:

– Отворяй, Мира, пусти матушку в дом. Не оставишь же ты меня на улице в такую темень?

Отступил страх, а с ним враз и слова все, что братья ей говорили, из головы вылетели. Бросилась Мира к двери, открыла ее поскорее, боялась, что темнота Ожану поглотит да косточек даже не выплюнет, потому и пустила соседку в дом, а та улыбнулась Мире ласково.

– А я к тебе, дочка, снова. Совсем меня старую тоска по тебе съедает. Ты не серчай, что я так поздно в гости к тебе пришла. Чаем напои меня да к печи усади. Совсем я с ног сбилась, покуда дошла.

Отошла Мира вглубь терема, пустила соседку на порог, хоть клялась братьям названым, что прогонит любого, кто явиться вздумает. Молчала, правда, на Ожану с опаской глядела.

– Что ж ты, Мира, не рада мне, что ли?

Ожана на этот раз больно по-хозяйски в терем вошла. К печи сразу направилась, на лавку подле нее опустилась, брови свои изогнула. Мире неловко сделалось – все ж не стоило Ожану обижать.

– Рада, матушка, рада. Только не должна я была никого в терем пускать.

– Это кто же тебе такой наказ дал? Духи лесные али нечисть какая? С кем это ты тут путаешься?

И столько упрека в словах Ожаны звучало, что стыдно Мире на секунду стало, да не за соседку резкую, а за дружбу свою с волками-оборотнями.

– Нет, матушка. Только в тереме я все же в гостях, а не хозяйка полноправная. Так что не серчай, но на ночь остаться не смогу позволить. Вернется хозяин да отругает меня.

– И не стыдно тебе? Я к тебе по лесу шла, ноги в кровь стоптала, подарок принесла да вестей из дома, а ты меня гонишь…

Вздрогнула Мира от слов жестоких, от тона холодного. Да только зацепился разум ее за слова знакомые, снова Ожана про подарки говорить стала, а Мирослава помнила, что братья сказали в прошлый раз – из-за кольца, что соседка ей подарила, едва не умерла Мира. Что ежели и на этот раз непрост подарок окажется?

– Подарков мне не надо. Чаем напою тебя, а на ночь не оставлю.

Сама Мира удивилась резкости в голосе своем. Не похоже это на нее было – так с Ожаной говорить да на своем стоять. Всегда послушная, ведомая была, а тут… Хоть и ослушалась братьев, пустила соседку в терем, а про подарки хорошо усвоила – брать не надобно, иначе беде быть. И стыд прошел, и неловкость сгинула – Мира только жалела, что сразу Ожану не прогнала.

– Кто ж такое сотворил с тобой? А? Злая девка стала, всю доброту забыла, коей я тебя окутывала.

Цедила Ожана слова злые да обидные, а Мира как стояла прямо, так и осталась стоять. Пусть на душе кошки дикие скребли, пусть больно было оттого, что Ожана ее ругать принялась, да только боялась Мира, что невольно соседка ей зло причинит, а зла Мирослава уже вдоволь насмотрелась.

– Вижу, что не уступишь. Что ж, может и хорошо, что ты от жизни одинокой такая стала. Пригодится тебе, коль домой воротиться не сможешь. Ну давай, хозяйка, чаем меня пои, раз это все, что дать ты мне можешь в ответ на добро мое.

Будто специально Ожана слова такие подбирала, чтобы острыми иглами они в самое сердце Миры впивались. Ранили его, дыры, кровью сочащиеся, оставляли. Мирослава не понимала, за что Ожана с ней так. В прошлый раз теплом слова ее напитаны были, а в этот раз не слова – яд один.

– Ты зачем пришла, матушка? Недавно же была только. Что ж тебя вынудило по лесу идти, ноги стирать?

Пока воду грела, все на Ожану Мира глядела. Подмечала, как лицо у той хмурым делается, словно самой ей не нравилось, что она в тереме да с Мирой оказалась. Не понимала Мирослава, зачем явилась Ожана. Может, и правы братья были? Извести она Миру хотела, колдовством черным сгубить? Да только понять не могла Мирослава – за что? Что такого она сделала, раз одним своим существованием мешала жить людям, от которых ушла давеча?

– Говорю же, дочка, соскучилась, истосковалась. Храбра все к свадьбе готовится, покинет меня скоро, в дом мужа своего законного уйдет да одну меня оставит. Вот я пришла хоть на тебя поглядеть. Ты же мне как дочь родная, с младых лет тебя воспитываю. Все отца твоего уговорить пытаюсь пустить тебя в дом отчий.

И вместо яда из уст Ожаны снова мед полился, а Мира как услыхала слова Ожаны, так не глядя и села на лавку. Чудом не промахнулась – до того неожиданны были слова соседки, что Мира не сразу поверила в них.

– Как же так? Знает батюшка, что жива я? Что в лесу не сгинула?

– А как же ему не знать? Я как пришла от тебя в прошлый раз, в ноги ему бросилась, рассказала, что видела тебя в лесу, да только наврала, будто поговорить не смогла. Все упрашивала его шанс тебе дать, поверить – не виновата ты в том, что Горын сотворить с тобой хотел. Да пока не убедила я отца твоего. Больно горд он, да и не до этого ему сейчас. Горын-то помер, Мира. Слег с болячкой неясной да так и помер почти сразу. За ночь прибрала его Смерть.

Странное с Мирославой сделалось – слова о смерти дядьки родного должны были ее огорчить, да только не чувствовала она горечи от новости этой. Радость несмелую ощутила, но тут же устыдилась этого, будто не заслуживал он кончины безвременной.

– Горюет батюшка о смерти брата родного?

С трудом слова Мире давались от чувств, что в душе ее расцветали бутонами алыми. Старалась она, чтобы Ожана радости ее не увидала. Что она о Мире тогда подумает, ежели та от известия о смерти дядьки родного радуется, а не причитает?

– Горюет. Я потому пока про тебя и не напоминаю ему. Вот предаст он Горына земле сырой, так я и поговорю с ним. Праздник же скоро, свадьба долгожданная, чем не повод дочь в семью воротить, подарок сыну да снохе на свадьбу сделать?

Призадумалась Мира. Что ежели и правда отец смилостивился над ней? Могла ли она в деревню воротиться да жить в тереме купеческом, как прежде? Хотела ли? Не получилось у Мирославы ответ так быстро отыскать, уплывал он от нее, словно кораблик из листика, что детвора на пруду по осени пускает. Обдумать ей надобно все было. Вздохнула Мира тяжко да на Ожану взгляд свой подняла.

– Оставайся на ночь, матушка. Как же я тебя из терема в ночь прогоню? Расскажи мне пока, как дела дома да как там Святослав с Храброй.

Кивнула Ожана, улыбнулась ласково. Да нежданно достала из-за пазухи ленту атласную. Красивую, что глаз отвести нельзя было. Синяя лента была, как небо летнее да гладь озерная.

– Хорошо все, Мира. Вот братец тебе гостинец передал. Как услыхал, что ты жива да здорова, бросился в лес, насилу его Богдан остановил. Вот велел подарок тебе отдать. Не откажи, дочка, умасли брата родного. А как домой воротишься, он рад будет, коль ленту в косе твоей русой углядит.

Как зачарованная, Мира на ленту смотрела. Забыла совсем, что кольцо с ней заколдованное сделало в прошлый раз. В голове только мысль о брате билась, что знает он – жива Мирослава, ждет ее, подарок ей передал. И так Мире домой захотелось остро, что подскочила она с лавки, выхватила из рук Ожаны ленту синюю да тут же себе на голову и повязала. Решила, что хоть так к брату ближе станет, а там, ежели отец сжалится, и вовсе воротится домой.

Только как ленту повязала, тут же расплылось лицо Ожаны, смешалось с темнотой, из окна лившейся, словно поглотила соседку тьма живая. Покачнулась Мира, осознала, что натворила руками своими. Поняла, что братья названые правду говорили: сгубить ее кто-то специально хочет. Протянула Мирослава ладонь к волосам своим золотистым да не смогла ленту с головы сдернуть. Намертво она в волосы вцепилась, али сил у Миры больше не было ее снять. Осела она на лавку, руки безвольно опустила, всхлипнула тихо, на Ожану глядя, да губами онемевшими прошептала слабо:

– За что, мату…

Не хватило сил у Миры закончить вопрос, что в голове звенел. Выдох вместо слов с губ сорвался. Прижала она ладонь к груди – туда, где сердце билось неистово, да тут же и умерла снова.