Недолго братья на Миру злились. Понимали, что сердце ее, молодое да глупое, тоскует по родным, оттого и попалась Мирослава в сети, для нее расставленные.

Да и Мира сама не могла на братьев долго обижаться. Гнев их, заботой вызванный, унять старалась. Все же кроме них не было у нее никого роднее. Обещала Мира, что внимательнее теперь сделается, не будет принимать подарков ни от кого, ежели даже брат родной у порога окажется. Не понимали Дар и Дан, кто колдовством черным Миру сгубить решил и за что с ней так, ежели она никому худого не сделала и сделать не могла. А Мира и подавно ответов отыскать не могла – только с грустью смотрела туда, где за деревьями деревня стояла.

Снова Мира с братьями назваными в мире жить стали. Да только они Мирославу оберегать от всего пуще прежнего начали, в лес только вместе с ними ходить разрешалось. За порог почти не выпускали Миру одну. Но и не отлучались больше так надолго Дар с Даном. Все больше в тереме были, редко в лес уходили да к вечеру возвращались всегда, не задерживались.

Как-то вечером теплым сидели они втроем подле окна. Мира любила так с братьями оставаться: говорили они обо всем, истории ей разные про нечисть лесную рассказывали. Мирослава смеялась, не понимая, где правда, а где вымысел. И пусть недалеки байки их были от тех, что бабки в деревне ведали, а слушать все равно интересно было. Словно вся нечисть пред глазами у Миры вставала как живая.

Только в этот вечер не раздавался смех в тереме лесном. Притихли все, словно ждали чего-то. Дар все на лес хмуро глядел, пока Мира его самого разглядывала, не таясь почти и глаз не отводя. Много братья рассказывали ей про нечисть навью, а про себя так ни словечка и не сказали. Потому и вопросов у Миры немало было, да все задать их она не решалась никак. Казалось, братья сами рассказали бы, ежели захотели, не силой же из них правду тянуть? Не желала Мира настаивать, да так долго они жили вместе, что думалось ей – все же пора им правду открыть, какой бы она неприглядной ни оказалась.

Поглядела Мирослава на Дара, вздохнула, словно с духом собираясь, да только рот открыла, а вымолвить ни слова не смогла – страшно ей сделалось. Что, если братья не захотят рассказывать ни о чем да прогонят ее вдобавок? Все ж сказали они давеча, что не их секрет это. Может, и не по своей воле молчали они да Мире не открывались?

Не смогла Мирослава вопрос свой задать, отвернулась от Дара, глаза потупила, да только окликнул ее брат названый.

– Ты говори, Мира, не стесняйся, – обернулся Дар к ней. – Вижу, что вопросы терзают тебя давно, покоя не дают да спать мешают. Ты спрашивай. На что сможем – ответим, а ежели нет – тут уж не серчай.

Кивнула Мирослава, руки тонкие на коленях сложила да край платка теребить принялась. Боязно ей было, да Дар прав был – незнание мучило ее, только о том и думала Мира, что не знает правды всей о людях, которых братьями назваными величать стала.

Подняла она взор свой светлый на Дара да собралась с силами – вымолвила едва слышно:

– Чей терем это, раз не ваш он? Да почему вы удивились, что Ожана пришла? Неужто отыскать его в лесу не может никто? Колдовство какое его скрывает?

Дар кивнул ободряюще, словно такого вопроса и ждал он от Миры. Поглядел на нее пристально, отошел от окна и сел подле нее на лавку. Руки ее, что платок теребили, накрыл ладонями своими и вздохнул. Поняла Мира: сейчас расскажет он все, что сможет. Не станет увиливать в это раз, и от этого на душе у нее тепло сделалось.

– Помнишь, мы рассказывали, как в лесу очутились? – вместо ответа спросил у Миры брат старший. – Детьми несмышлеными да испуганными?

– Помню, – кивнула Мира, чувствуя, как боль, что Дара терзала, снова в сердце ее поселилась. – Как забыть-то такое?

– Мы как в лес вернулись с Даном, думали, нас лесавки встретят. Не зря же мы с ними столько дней в лесу провели. Решили, может, подскажут они, что же делать нам теперь да как жить дальше. Горько нам было от смерти Жданы, да пути назад в деревню у нас больше не осталось, а в лесу страшно было: волки выли, ветер ветки ломал. Только не нечисти мы боялись, а злобы людской, что толкнуть могла деревенских за нами в лес, да животных диких – громко волки выли, будто кровь свежую чуяли.

Замолчал Дар, словно воспоминания те боль ему причиняли, как рана старая да не зажившая до конца.

– Только лесавки попрятались в листве палой, не выходили к нам больше, не звали в игры играть да хороводы водить. Тихо так сделалось в лесу, словно и не было в нем отродясь духов да нечисти навьей, – угрюмо Дан подхватил. – Так и бродили мы вдвоем, от страха трясясь, пока ночь на лес не опустилась да не укрыла все темнотой тягучей.

И столько горя в словах его было, что Мирославе обнять захотелось братьев названых. Знала она их тоску да печаль, что в прошлом крылись, понимала, как трудно пришлось братьям. Сама уходила из деревни родной в лес страшный и неприветливый да чуть с ума не сошла от страха и холода. Не понимала Мира, как выжила в ту ночь памятную, а братьям и того страшнее было – детьми совсем в лес ушли, маленькими да несмышлеными. Одно хорошо – были они друг у друга, не разлучил их Суд, а потому и справились они с испытанием тем жестоким.

– Что же дальше стало с вами?

Дар обернулся к ней, глаза потемневшие поднял да моргнул медленно, словно силясь вспомнить, где он и как тут оказался. Совсем его память в омут прошлого утянула, а Мира тому виной была. Холодок по спине ее побежал оттого, что к правде так близка она оказалась. Только вина горечью полыни на языке отдавала. Не хотела Мирослава раны старые бередить, да без правды уж невмоготу ей жить было. Пусть догадывалась она обо всем в глубине души, понимала, что сама уже знает ответы, да только хотелось убедиться ей, от братьев услышать правду всю о тереме и о них самих.

– А дальше мы, Мира, Лешего повстречали в лесу. Он-то нас такими и сделал.

Хоть и был голос Дара спокойным да ровным, почудился Мирославе в нем рык нечеловеческий. Обернулась она да в панике в окно глядеть принялась. Думала, волки у крыльца стоят голодные, но пуста поляна была, на которой терем стоял. Ни души вокруг не видать. Что ж это, снова ей чудится разное?

– Чего ты испужалась так, Мира? – усмехнулся Дан, на брата старшего не глядя. – Али думаешь, Леший – зло, какого страшнее на свете белом нет? Неужто не поняла еще, не догадалась, чей терем такой гостеприимный домом твоим новым сделался?

– Догадалась, – едва вымолвила Мира губами пересохшими. – Да только что толку от моих догадок, коли мне все равно страшно?

– Не бойся, Мира. Сама знаешь, что порой люди куда страшнее, чем нечисть неведомая. А хуже всего, что от людей мы не привыкли зла ждать, потому оно и ранит сильнее.

Согласна Мира была со словами Дана. Знала прекрасно, как боль душу терзает, когда самые родные люди хуже зверей диких оказываются. Оттого и стала подвоха везде ждать, а после того как Ожана в терем лесной наведалась да Мирослава чуть не сгинула от подарка ее, и вовсе не хотела никого видеть, кроме братьев названых.

Не ответила она Дану, только в окно с тоской поглядела, про Ожану вспомнив. Так и не убедили ее братья в том, что она знала, какое зло творит. Дан головой только покачал да тоже замолчал.

Дар же на брата поглядел исподлобья, как был он хмур – так и остался, и невольно Мирослава подумала, что не желал Дар жизни такой для брата младшего. Не хотел, чтобы они с Лешим знакомство водили. Да только другой жизни у них теперь и не было.

– Леший нас к себе забрал, – спокойно Дар продолжил речь свою, а у Миры только больше вопросов появляться стало.

– Зачем?

– Ему помощники нужны были. Те, кто за домом присматривать станет в его отсутствие да в лесу порядок наводить, ежели кто из нечисти распоясаться сильно вздумает. Нам с Даном особо выбирать не приходилось: или назад в деревню, где нас вилами бы встретили, или к Лешему в услужение. Мы и решили, что с хозяином лесным остаться нам больше хочется.

Понимала Мирослава, о чем Дар толкует, да все равно не могла в голове уложить историю его странную. Сколько она в тереме жила – а хозяина лесного не видала. Уже и весна почти кончилась, лето скоро встречать надобно будет, а его в доме собственном ни разу не было.

– Где он сейчас? Почто дома его давно так нет?

– А Леший нам не отчитывается, – бросил Дар резко. – Не мы его хозяева, а он наш. Когда велит, тогда мы за лесом и следим. Ушел он, когда чучел масленичные в деревнях жечь стали, а что не воротился до сих пор – это ты и сама знаешь.

– Как же вы порядок наводите в лесу? Станет вас нечисть лесная разве слушаться?

Ухмыльнулся Дар, да от улыбки его Миру в дрожь бросило. Не улыбка то была вовсе, а оскал волчий, страшный да злой.

– Нас, может, и не станет, – с тихим рыком отозвался Дар, а следом поднялся медленно да к двери направился. – А вот ежели волки придут заколдованные, тут уж любой покладистым сделается. Даже навьи твари.

Мирослава моргнула только, а уже в следующую секунду не было Дара подле крыльца. Волк стоял на поляне: серый и косматый. Подавила Мира крик, что из груди рвался, отшатнулась испуганно. Хоть и догадалась она давно, что братья не совсем людьми были, да только как пасть волчью, зубов острых полную, увидала, так рассудка едва от страха не лишилась.

– Не бойся, Мира, – повторил слова свои прежние Дан, с лавки поднимаясь. – Мы тебе худого не сделаем. Пусть и волки мы теперь снаружи, да внутри как были людьми, так ими и остались. Помни об этом всегда и не бойся нас – братьев своих названых.

А затем следом за братом Дан волком обернулся. Встал на четыре лапы могучие, головой большой потряс да оскалился.

Мирослава не шевелясь сидела, дышать боялась, на волков двух у крыльца глядя. Дар с Даном ей плохого не делали, но разве сердцу глупому прикажешь, ежели оно бьется от страха, как пичужка в клетке испуганная? Мира от волков огромных глаза отвела, на печь поглядела, слезы нежданные сморгнула, а потом про Лешего вспомнила. Много про него бабки на лавках в деревне болтали плохого. Чудищем лесным называли, самым страшным из тех, кто по земле ходит. А братья вон служат ему да сбежать не пытаются. И где правда сокрыта – придется Мирославе самой узнавать.

Рык тихий от двери до нее донесся. Подняла Мира голову и на того волка, что побольше, поглядела, а затем улыбнулась несмело. Кабы братья ее не пустили в терем, сгинула бы она в лесу, костей бы собрать не удалось, так разве можно после такого бояться их?

– Вы по лесу гуляйте да не загуливайтесь, – пробормотала Мирослава с упреком шутливым. – Я обед скоро ставить буду.

Мотнул Дар головой серой, на брата, что позади него стоял, обернулся да и бросился прочь от терема. А Мира только дверь за ними прикрыла и к печи пошла. Уж и правда обедать пора было.