Мирослава увидела, как бросился к ней Дар – обнял, словно сестру родную, прижал к груди крепко – да заплакала пуще прежнего. Не понимала, что приключилось с ней. Помнила, как плохо ей сделалось, стоило Ожане уйти, как на крыльцо она вышла, а дальше что было – не могла припомнить. Одно Мирославе ясно было – испугались за нее братья названые так сильно, что черны лицом сделались.

– Что ж ты, Мира, неосторожна так была! – упрекнул ее Дар. – Кого ты в дом-то пустила? Кто беду принес?

Отстранился он от нее, навис, глазами прожигая, а Мирослава нахмурилась, не понимая, о чем братья говорят, в чем ее упрекнуть пытаются.

– О какой беде ты, Дарушка, говоришь? Плохо мне стало от волнения. Я на воздух пошла, а дальше все черным вокруг сделалось.

Дар только головой покачал в ответ. Зубы его стиснуты плотно были, а сам он в кулаке сжимал что-то. Мира заволновалась – слишком сердито брат ее названый выглядел.

Обернулась она к Дану, а тот придвинулся к ней поближе, за руку холодную взял да ладонь к груди своей прижал.

– Приходил кто, Мирушка, покуда нас не было в тереме?

– Приходил, – не стала Мира отпираться. – Соседка наша. Из деревни моей родной. Проведать приходила, сказала, что охотники девушку в чаще видели, а она сразу подумала, что я это. Не сгинула в лесу. Вот и пошла искать меня.

– А давала тебе соседка что-нибудь?

Теперь и Дан нахмурился. Лицо его острым сделалось, снова в тереме шерстью повеяло. Сердился брат, не меньше Дара сердился.

– Кольцо, – кивнула Мира. – Говорит, матушка моя ей оставила. Умерла она, почти сразу, как меня на свет белый явила. Я ее и не помню вовсе. Ожана сказала, что матушка ей кольцо велела сохранить, вот его-то мне соседка и принесла.

Хотела Мира руку поднять, чтобы братьям камень цвета зелени весенней показать, да не успела. Поменялись братья в лице. Дар как-то недобро усмехнулся. Так, что снова оскал волчий Мире почудился на лице его красивом. Шагнул он в ее сторону, словно зверь хищный. Мирослава сжалась вся, не видела она брата названого таким сердитым никогда, оттого его самого испугалась.

– То кольцо заколдовано оказалось, Мира, не матушке твоей оно принадлежало – ведьме черной. А с помощью него соседка тебя умертвить пыталась.

Голос Дара на рык волчий походил, так сердит он был, да только Мира не придала тому значения. Слова его ранили сильнее голоса незнакомого.

– Что ты такое говоришь? – Отшатнулась Мирослава от Дара, к стене холодной спиной прижалась, рот ладошкой прикрыла неуверенно. Не могло такого быть. Чтоб ее Ожана, да своими руками… Да и ведьмой та отродясь не была. Не то все в деревне болтали бы… – Ошибаешься ты, Дарушка. Ожана не стала бы. Она меня вырастила, мать мне заменила. С младых лет меня знает, нянчила вместе с дочкой своей родной, а тут умертвить…

– А ежели оно так, отчего мы тебя на крыльце бездыханную нашли? Отчего сердце твое в груди не билось совсем? Мы уж и оплакать тебя успели, пока мертвую в терем заносили, а как кольцо Дан с твоей руки снял, так и раскрыла ты глаза свои. Значит, в кольце том беда.

Сердито Дар говорил, да понимала Мира, отчего сердится он, хоть и не верила словам его жестоким. Коли и правда они ее мертвой на крыльце нашли, немудрено, что испугались так сильно. Но знала Мирослава, верила всей душой – не могла Ожана по воле собственной зла ей желать. И пусть словам Миры про Горына не поверила соседка да не вступилась, когда брат родной Миру из дома гнать принялся, но убить не могла.

– Не могла Ожана решиться на такое, с чего ей мне зла желать? – на своем стояла Мирослава.

– Мира…

Не стала слушать Мира его больше, вырвала руку из руки Дана, спрятала лицо свое в ладонях, задрожала вся. Не верила она им, не хотела верить. Пусть и правда в кольце том сила была какая темная, но не могла Ожана знать об этом.

Тихо в тереме сделалось, только ветер в стекло нерешительно бился, словно в дом попасть хотел, да не пускали его хозяева в терем погостить. Мира сердце унять пыталась да мысли собрать, что разбежались по углам, как мыши перепуганные. Дар с Даном знали зло от людей, помнили, как горечь предательства на языке пеплом ощущается, только то не значило вовсе, что все люди злые и бесчувственные. Мира в доброе верить хотела, в то, что любовь сильнее предрассудков, и пусть Ожана ей не матушкой по крови была, а все ж любила ее, как дочь родную.

Дан выдохнул шумно, но не подняла на него глаза свои Мира.

– Ты, Мирослава, никого в дом больше не пускай, – только и вымолвил он.

Тихим голос Дана сделался, неуверенным. Может, то обида Миры на слова их жестокие повлияла, али поняли братья, что ошиблись в суждениях, да только Мирослава не могла на лица их смотреть. Они на Ожану наговаривали, а Мира знала, сердцем чуяла, что не желала ей зла соседка. Только зацепились мысли за слова, что Дан произнес, распахнула глаза Мира испуганно.

– Вы опять уйти собираетесь?

Холодно ей сделалось, в груди от этого холода лютого застыло все. Не хотела она одна больше оставаться в тереме. Пусть и поссорились они, да с братьями дома не так тоскливо было.

– Не сейчас, – опустил Дан ладонь Мирославе на плечо. Скинуть ее она хотела, да не стала – все ж не виноваты братья в том, что не верят в доброту Ожаны. Их научили тому, ка злы и жестоки бывают люди. Братья за Миру переживали, добра ей желали, вот и сердились. – Только нам скоро все равно уйти придется, а ты опять одна в тереме останешься. Может так статься, что снова придет к тебе кто-то – соседка али еще кто из тех, о ком душа твоя тоскует. Ты двери не открывай да в терем не пускай. Они беду принесут. И никто не знает, как на этот раз все обернется.

Пропал вес руки брата названого. Мира глаза свои распахнула испуганно и поняла, что поднялся Дан с лавки, не сидел больше подле нее. Стояли братья названые плечом к плечу да с укоризной на Миру смотрели. Во взгляде их многое Мира разобрать смогла – и вину за то, что оставили ее, и сочувствие, что беда приключилась, но и упрек там рассмотрела Мира. Жалил он больно да горячо, словно крапива молодая обжигала.

Отвернулась Мира, не могла смотреть в глаза их, осуждения полные. Братья ответа от нее ждали, а что она им сказать могла? Ежели придет кто снова, как не пустить на порог? Только в душе у Миры что-то темное расползалось. Чернота, что на угли кострища была похожа. Мирослава руки сжала, зубы стиснула, а прогнать наваждение не смогла. То сомнение было. Так, намек один, тень от мысли: что, если братья не ошиблись?

Разозлилась Мира, что посеяли они в душе ее страх да сомнения, вскинула голову, посмотрела на братьев гневно.

– Вы хотите, чтоб я верила вам, а сами правды мне так и не открыли! Что я знаю о вас, кроме беды вашей прошлой? Что скрываете от меня да почему правды мне не говорите?

Дар пуще прежнего нахмурился. Постоял немного, на Миру молча глядя, а затем развернулся резко, выскочил из комнаты, а Дан следом за ним отправился, на Миру даже не обернувшись.

Мирослава вздохнула горько, пожалела о словах своих резких, да поздно уже было. Обидела она братьев, хоть и говорили они ей, что не их это тайна. Не хватило ей терпения да мудрости, вырвались слова, а их уж и не поймать было, как пичужку мелкую. Встала Мирослава несмело, подошла к окну, на лес поглядеть, да только и увидела, как два серых хвоста волчьих меж сосен мелькнули, а затем в чаще темной скрылись, будто и не было подле терема никого.

* * *

Хмурилась Морана сильно, в зеркало смотрела да почти не видела ничего от гнева, что глаза ее пеленой красной застилал. Не понимала она, как девка проклятая, дочь Богданова, все еще дышит да по свету белому ходит. Знала Морана, что удалось Ожане сделать все задуманное, а как так вышло, что Мирослава снова на крыльце волосы свои золотые пальцами перебирает, не понимала.

Злилась Морана, ногами топала, проклятиями сыпала, успокоиться не могла никак. А зеркало все молчало, лишь слушало, как хозяйка проклятия изрыгает.

– Что молчишь? Сказать нечего?

Смахнула Морана волосы черные с лица, на отражение свое посмотрела, что в зеркале вместо дочи Богдановой появилось, да и отвернулась, в сердцах снова топнув. Злоба лицо ее портила, знала она, оттого старалась на людях не серчать, но дома, в покоях своих, давала волю черноте, что в душе ее ведьминой жила. Только ежели долго злиться, оно все на лице красивом отпечататься могло. Потому Морана и хотела быстрее проблему свою нежданную решить. Надо было избавиться от девки, покуда Морана от злости с ума не сошла да лицом стара не стала.

– Жду, пока ты ядом сочиться не прекратишь да послушать меня решишься.

Вспыхнула Морана, заалел на щеках ее румянец гневный. Бросить бы зеркальце в угол терема, чтобы осколки от него собрать невозможно было, да не могла она так поступить. А оно знало об этом, потому и говорило с Мораной так резко.

– Ты мне не дерзи. Я тебя не разобью, так в чулане запру, так, что ты вовек света белого не увидишь.

– Кто ж тебе о красоте твоей неземной молвить будет?

Смешок почудился Моране в словах его дерзких. Сжала она руки да заходила по покоям из угла в угол, словно зверь, в клетку пойманный.

– Прежде чем о красоте мне молвить, расскажи сначала, как так вышло, что не умерла девка проклятая? Где ошиблись мы? Да как исправить это?

Морана ждать не любила, старалась дела свои темные сразу делать. Вот полез к ней Горын давеча, покуда Богдана дома не было, а со дня на день на тот свет уж и отправится. Нечего было руки распускать свои грязные.

Так и Миру терпеть сил у Мораны больше не было. Как увидела она, что Мирослава на крыльце живая стоит снова, насилу себя удержала от того, чтобы на Ожану не кинуться. Едва не придушила соседку безмозглую да нерадивую. Так кричала, так ругалась, что даже Храбра из избы соседней прибежала на шум.

Ожана дочку выпроводила из терема купеческого да на колени перед Мораной рухнула. Клялась, что все сделала, как хозяйка велела, и не знает, почему так вышло, что живая дочка Богданова осталась.

– Ты, хозяйка, соседку чуть не прибила сгоряча, а ведь она нам еще пригодиться может, – упрек Моране почудился в словах, что зеркальце молвило, да отвернулась она от него, раздражения не скрывая.

– Ты болтай меньше да к делу переходи. Но только так, чтобы на этот раз не оплошал никто. Надо, чтобы к утру завтрашнему не было девки среди живых, а куда денется она, пусть только Леший один знает.

– Ты, хозяйка, про Лешего-то зря. Чай, не поняла еще, чей терем в лесу стоит да двумя волками охраняется. А способ дочку Богданову со свету сжить я тебе расскажу. Ты меня послушай внимательно да соседку снова в терем зови, пусть собирается, в чащу лесную идет. На этот раз получится все.