Тревога неясная Дара вперед гнала. Бежал он к терему, словно от этого жизнь его зависела. Болело сердце, беду чуяло. Перепрыгивал Дар через деревья поваленные, лап не чувствуя. Не хотел он Мирославу одну в тереме оставлять, больно доверчива она была да душою чиста, но пришлось уйти им с братом. Не могли они – слуги Лешего – ослушаться хозяина своего. Он их спас, а они служить ему поклялись. А коль велел он им за порядком следить в чаще лесной да нечисть навью расшалившуюся на место ставить, надобно было исполнять долг перед хозяином.

Перепрыгнул Дар ствол поваленный, качнул головою мохнатой, оглянулся назад на брата да зарычал недовольно – Дан медленнее бежал, то ли беды не чуял, то ли сил уже не осталось у него. Долго они по лесу уже бежали, а Дар все гнал брата вперед, передышки не давая.

Замедлился Дар немного, подождал, пока брат нагонит его, носом мокрым ткнул в бок, зарычал угрожающе. Второй волк, в которого Дан обратился, меньше был. Оттого сразу ясно было, кто из них старший брат. Дан заскулил тихо да кивнул неуверенно. Голову мохнатую к земле склонил, уши прижал да снова скулить принялся. Видать, тоже почуял, что не так что-то в лесу отныне стало.

Дар прислушался, носом повел в сторону, понять силясь, что не так в чаще знакомой и родной. А как понял, так оскалился – то тревога меж ветвей запахом гнилым расползалась, будто смерть предрекала, а значит, бежать надо было еще быстрее, чем прежде.

Дар снова зарычал на брата да припустил меж деревьев к терему. Иглы сосновые в лапы впивались, в шерсти путались, ветви низко висящие по глазам били, но не обращал Дар внимания на это, бежал со всей мочи, хотел Миру живую и здоровую увидеть. Да только как возле крыльца очутился, сразу понял – опоздали они. Сгинула Мира, сама Смерть за ней успела прийти, пока братьев дома не было.

Брата Дар уже в человеческом обличии встретил. Хмурый стоял подле Миры, лицо черным почти от горя сделалось. Винил он себя, что Мирославу не уберег. Ежели не оставили бы ее так надолго, может, и не пришла бы беда на порог терема их лесного. Они с Даном в Мире сестру отыскать сумели, да только снова потеряли, снова Смерть между ними встала. Боль старая, что царапала изнутри, вновь острее стала.

– Как же так вышло, братец? Что случилось с Мирой?

Дан шкуру волчью сбросил, к брату подбежал да над Мирой бездыханной склонился. Чувствовал Дар, как сердце у брата болит, прикипел он к сестре их названой, да и сам Дар зубы со злобой лютой стискивал. Чуял, что приходил кто-то к Мире – чужой и недобрый. Оттого и лежала она перед ними бледная и бездыханная. Привел кто-то Смерть к порогу, не сама она раньше времени за Мирой пришла.

Не ответил Дар на вопросы брата, не знал, что сказать, на Миру бездыханную глядя.

– Может, сможет что хозяин сделать?

Надежда в голосе Дана звучала, да только не хуже Дара он знал, что на такое колдовство не способен Леший. Никто не мог с того света человека воротить. Много ночей Дар с Даном провели, хозяина упрашивая сестру их вернуть, а все без толку было. Значит, и Миру им отпустить придется.

– Хоть похороним по-человечески, – скрипнув зубами, произнес Дар.

Больно ему было, не меньше чем Дану больно, да только исправить уже не могли они ничего. Отобрали у них Мирославу люди жестокие и колдовство черное, а Дару с Даном с этой виною дальше жить.

Подхватил Дан Мирославу на руки, в терем занес, едва слезы сдерживая. Дар следом шел, на брата все глядел. Чувствовал боль и гнев, что Дана съедали изнутри, понимал, что и тот про Ждану вспомнил, вину ту же ощутил.

– Может, дождемся, пока хозяин воротится? Вдруг какое колдовство тут, а он развеять его сможет?

От той надежды, что в голосе Дана снова зазвучала, Дару дурно сделалось. Помнил он, как больно, когда рушится она, знал, что не поможет Леший им. Он и Мире, скорее всего, не рад был. Не любил хозяин чужих в доме, даже Дар с Даном вынуждены были в волчьи шкуры одеваться, покуда Леший в тереме находился. Рисковали Дар с Даном, Миру в дом впуская, да выгнать не смогли, так она Ждану им напомнила.

– Не поможет Леший, – отрезал Дар, хотя сам не меньше брата горевал да на чудо надеялся. – Никто не может мертвых с того света воротить. Прощаться будем.

Что толку в той надежде было, коль она после себя запах костей обожженных да привкус пепла черного оставляла?

Занес Дан Миру в спальню, что отдали они ей, да на лавку ее положил бережно. Дар следом ступил, стараясь по сторонам не глядеть. Обжилась тут Мира, и пусть вещей своих у нее почти и не было, да все равно все в комнате словно пропитано ею стало. Глянул Дар на Миру и вздохнул горько. Казалось, что спит она, а не мертва вовсе. Пусть и бледна кожа ее была, да как живая Мирослава лежала, только грудь дыхание не вздымало. Сел Дан подле нее, за руку тонкую и безвольную взял, на брата глаза печальные поднял.

– Что ж ее кольцо проклятое не уберегло? Мира сильная вон какая, не свело колдовство ее с ума, не погубило, как Ждану, а уберечь не смогло. Какой толк в колдовстве, ежели оно защитить не может?

Провел Дан пальцем по кольцу, что алым огнем горело, да нахмурился пуще прежнего.

Знали они с Даром с самого начала, что за перстень у Миры на пальце огнем горит. Только не говорили с ней об этом. Поняли, что не ведала она, какие силы в нем сокрыты, а то и вовсе забыла, что на палец перстень надет. Думали братья: ежели Миру колдовство с ума не свело, так и принял перстень ее. Так почему защитить не сумел?

– Не все колдовству подвластно, сам знаешь. А ежели Миру чужая сила сгубила, то может, она сильнее оказалась, чем та, что в кольце этом проклятом таится.

Подошел Дар к брату, руку тому на плечо положил. Сам злился он, да Дану не хотел чувств своих показывать. Ежели увидит тот, что Дар гневается, сам бед натворить может. А этого Дар никак не мог допустить.

– В кольце, говоришь? – Дан наклонился, провел рукой по волосам русым, что лицо Миры обрамляли, словно золотая накидка, да нахмурился задумчиво. – Что ж, может, и твоя правда.

К чему брат младший ведет, не ясно Дару было. Он все от Миры глаз оторвать не мог – настолько живой она выглядела. Будто уснула ненадолго. Все казалось Дару, что вот-вот глаза свои синие распахнет да на них с укоризной поглядит. Мол, где же вы пропадали так долго, братья мои названые?

– Ты, Дар, не туда смотришь.

Дрожал голос Дана, рассержен брат был. Раздражение, с болью смешанное, вырывалось наружу словами грубыми да тоном резким. Злился он на Смерть, что за Мирой раньше срока пришла, да на людей, что поторопить ее вздумали.

– Ты укажи, куда глядеть-то мне.

– А сюда погляди, – указал Дан на руку левую, что вдоль тела ее лежала. – Не было такого кольца у Миры. Кто принес его ей? Ты же тоже чуешь, что был чужой в тереме?

Дар ближе подошел, кивнул брату медленно. И сам он чужой запах человеческий чуял, знал, что так просто не найдет никто терем, в лесу от глаз людских спрятанный. Леший сам на него морок наводил, значит, знал чужак, куда и зачем шел. А Мира – душа наивная – пустила, обманулась речами сладкими.

– Погляди, – Дан поднял руку Миры за запястье тонкое да к свету повернул.

Сверкнуло кольцо изумрудное, да так ярко, что сразу ясно стало – не просто колечко, кроется в нем сила колдовская.

– Не было у Миры такого, – согласился Дар с братом. – Дай-ка и я погляжу.

Протянул руку Дар к брату, тот колечко с пальца тонкого снял да на ладонь Дара раскрытую опустил. Поморщился Дар, словно обожгло его, едва кожи коснулся камень зеленый – сила в нем черная была, злая да жестокая.

Сжал кольцо в ладонях Дар, крепко стиснул, словно разломать хотел он перстень проклятый. Зубы скрипнули, а в воздухе шерстью мокрой повеяло – долго Дар в себе ненависть к людям лелеял, все выплеснуть не мог, а как с Мирой беда приключилась, так совсем его злоба лютая переполнила. Дернулся было в сторону Дар, да почудилось ему, что ресницы у Миры дрогнули, потому он и замер снова нерешительно.

Почти убедил себя, что почудилось ему, да только в тот момент, когда он уйти собрался, распахнула Мирослава глаза. Окинула спальню взглядом печальным да заплакала тихо.