После того как Дар Мире историю свою страшную поведал, она совсем хмурой сделалась. Почти из терема выходить перестала, с братьями не говорила, все подле окна сидела да на то, как лес к весне переодевается, смотрела печально. Душа в деревню больше не просилась. В сердце, где до этого любовь к семье жила, одна тоска горькая осталась. Она как яд змеиный расползалась, отравляя собой думы Мирославы. Дан все вокруг Миры ходил, отвлечь ее пытался, да только ничего не выходило у него. Чужая Мира сделалась да невеселая совсем. А когда братья сказали, что уйти им придется, и вовсе Мира черна лицом стала. Не впервой уходили браться куда-то, да только так надолго собирались в первый раз. А Мирославе не говорили, что за дела их из терема гонят да почему за день с ними управиться не смогут они. Не хотела Мира отпускать братьев названых. Сердце беду чуяло, и Мирослава боялась одна оставаться. Кто поможет ей, ежели случится что, а Дара с Даном дома не окажется? Да только все равно ушли братья – гнали их дела да заботы, не могли они в тереме задержаться еще хоть на день.

Мирослава от горя и тоски заболела почти. В первый день вышла из терема, погулять ей вздумалось, да отходить далеко забоялась. Подумала, что ежели заблудится, не отыщет ее никто, так в лесу и сгинет. Не хотела она братьев названых огорчать, а потому дальше крыльца идти не осмелилась. Почти дотемна просидела так, к звукам лесным прислушиваясь. Ждала, что выйдет к ней из лесу кто-то, может, лесавки поиграть захотят? Да потом вспомнила Мира, что, ежели бабам деревенским верить, лесавки осенью обычно появляются. Так и не пришел никто.

Одиноко Мире было. И так остро одиночество ее ощущалось, что готова она была через чащу лесную пробираться, только лишь бы кого-нибудь из живых встретить. И пусть не людей даже, а нечисть навью, да только чтобы одной не оставаться в лесу.

На второй день Мира даже из терема выходить не стала. Не знала она, когда братья воротятся, не сказали они ей, не потому что не хотели, а сами не понимали, насколько дела их задержат. А ожидание Миру с ума сводило. Привыкла она к Дару с Даном. С ними спокойно было, а еще весело – смех в тереме звучал часто да бормотание Дара, когда недоволен он был чем-то, но таким оно родным стало, что и по нему Мира скучать начала. Не было братьев всего-то с утра вчерашнего, а болела у Миры душа, будто давно они ушли.

Шумел лес за окном, ветви к земле клонились, небо тучами черными затянуло. Мира поежилась, а следом усмехнулась недобро – это как же так вышло, что теперь она отовсюду беду ждет да подвох? Как успело недоверие отравить ее так сильно? Тряхнула Мирослава головой, думы темные отгоняя. Не все люди душой черные да жестокие были. И Дар с Даном тому доказательством были – с ними вон как родные обошлись, а братья как были людей многих человечнее, так и остались. Миру приютили, кров, пищу ей дали…

Отвлеклась Мирослава на мысли о братьях да не заметила, как к терему кто-то подошел. А когда в дверь стучать принялись, вздрогнула от неожиданности – никого не ждала она, оттого сердце в пятки ушло. Кто же мог так далеко в чащу лесную забраться, чтобы на терем выйти, али искал кто специально?

– Открывай, Мира, видела я, как ты подле окна сидишь! Не делай вид, что нет тебя.

Замерла Мирослава, пошевелиться не в силах. Голос знакомый, что слышала она с младенчества, померещился ей, может?

– Открывай, полно тебе прятаться. Я не с пустыми руками пришла. Выходи, дочка, поговори со мной.

Ожана снова в дверь колотить принялась. Мирослава очнулась, подскочила с лавки да к двери запертой бросилась. Руки задрожали ее. Неужто отец Ожану прислал? Домой Мирославу воротить хочет? Мысли вихрем закружились в голове, одна на другую наскакивая. Мира дверь отворила и задрожала.

На пороге и правда Ожана стояла – все с таким же лицом недовольным, но глаза ее теплом светились. Мира замерла на мгновение – оглянулась по сторонам, гадая: или разум с ней шутку злую играет, или из нечисти кто решил ее с ума свести, но стоило Ожане руки к Мире протянуть, так и кинулась она обнимать соседку, что матушку ей заменила. Плакала Мира, слезами горькими заливая кафтан Ожаны, пока та ее по спине неловко гладила.

– Что ж ты меня в терем не пригласишь? – хрипло Ожана бормотала слова, будто смущалась она, Миру увидав, а Мирослава и не слышала этого.

– Отчего же не приглашу? Входи, коль пришла.

Мирослава отпрянула, сама смутилась порыва своего душевного. Вытерла рукавом рубашки щеки мокрые и отступила в темноту да прохладу терема лесного. Не верилось ей, что соседка перед ней. Мира уже и помыслить не могла о счастье таком, а оно вон, на пороге стояло.

Ожана с ноги на ногу переступала на крыльце, на Миру исподлобья глядя, а потом выдохнула шумно и следом за Мирославой в сени вошла.

Мира места себе не находила. Металась по кухне, будто зверек раненый в жилище людском. Ждала, что Ожана ей скажет, да одновременно с этим боялась слов ее.

Поставила Мира перед соседкой кружку с травяным настоем, сама напротив уселась, голову руками подперла да вздохнула тревожно. Ожана молчала, разговор сама не начинала, потому Мира заерзала снова.

– Что тебя, матушка, привело сюда? Да как нашла меня в чаще лесной?

– Найти тебя просто оказалось. Охотники ходили в лес тут давеча, сказали, что девушку русоволосую видели в чаще. Думали, что твари навьи их путают, а потому и подходить забоялись, а я как услыхала, сразу поняла, что ты это, Мира. Не могла ты так просто сгинуть. Всегда сильная духом была.

Накрыла Ожана ладонью руку Мирославы, да так тепло Мире от этого сделалось, будто домой воротилась она.

– Почему же батюшка не пришел?

Не удержалась, задала вопрос Мира, хотя сердце сжималось тревожно. Ведь понимала, что не просто так Ожана одна пришла. Ежели нет тут брата и отца, значит, не захотели они Миру увидать…

– Он не знает про тебя, – мотнула головой соседка да убрала ладонь от руки Миры. – И брат твой не знает. Не сказала я им.

– Почему же?

– Решили все, что сгинула ты в лесу, а говорить про тебя отец запретил. Так что для деревни умерла ты, Мира. Нет тебя больше. А ежели воротиться вздумаешь, то не примут али вопросы задавать начнут. А есть у тебя на них ответ? Как же одна в лесу столько месяцев прожила? Как не сгинула?

Мирослава отшатнулась от Ожаны, будто та змеей ядовитой обернулась. Вспомнила Мира, о чем Дар ей рассказывал: как в родной деревне их приняли, как Ждану сожгли за то, что за подменыша по глупости приняли. Поняла, что и ее такая участь ждет, коль отважится в деревню воротиться. Не врала Ожана – понимала, что Миру в деревню больше не пустят, а раз отец за нее вступаться не будет, так и нечего ей там делать.

Стиснула ладошки тонкие Мирослава под столом, так, чтобы не выдать Ожане смятения своего. Не хотела она показывать, как больно ей на самом деле было. И пусть не одна она жила и выжила только благодаря братьям названым, а все равно в деревне не приняли бы ее. Страх и гнев народа деревенского еще и на Дара с Даном могут перекинуться, а такого Мира допустить никак не могла.

– Как там батюшка, не хворает? – выдохнула Мира тихо.

– Не хворает. А Святослав с дочкой моей к свадьбе готовятся. Храбра все, правда, по тебе тоскует.

Ожана встала, в окно глянула, а потом на лавку подле Мирославы опустилась. Принялась про деревню рассказывать, про то, как Горын слег совсем, про Храбру и свадьбу грядущую ее да про брата, которого тоска съедает. Плакала Мира, пока Ожана руками ласковыми волосы ей перебирала, плакала по жизни утерянной, хотела хоть в последний раз на брата да подругу одним глазком глянуть. Но в голове все слова Дара звучали, оттого и решиться Мира не могла. А Ожана все говорила да говорила. Уже и солнце к закату клониться стало, а все не могла соседка рассказ свой закончить.

Радовалась Мирослава за брата, что счастье свое нашел, за подругу счастлива была. Знала, как Храбра Свята любит, а потому не могла обижаться на них за то, что забыли они Миру. И пусть Мирослава вдали от дома теперь жила, а в сердце тепло стало от рассказа Ожаны, хоть и отдавало тепло это горечью полыни.

– Пора мне, Мира. Засиделась я с тобой. Обо всем забыла, да только так увидеть мне тебя охота было, что не смогла не прийти.

Поднялась Мирослава с лавки, в окно глянула, увидела, что темнота чернильная по лесу разливается, забеспокоилась об Ожане.

– Оставайся, матушка! Как же ты дорогу потемну в чаще отыщешь? А с утра завтра по светлому и пойдешь.

– Не волнуйся, дочка. Дойду. Как сюда пришла, так и обратно путь отыщу, а ты дар от меня прими. Я же не с пустыми руками пришла. Кольцо тебе принесла. Да не просто кольцо, а матушки твоей. Она сберечь просила, вот я и берегла, да все отдать тебе случая не представлялось.

Ожана поднялась вслед за Мирой, ладонь ей протянула, а на ладони перстень огнем зеленым переливается. Такой красоты, что аж в глазах у Мирославы зарябило. Цвет – травы сочной, сияние – солнца утреннего. Зажмурилась крепко Мира, чтобы слезы заново не полились. А как глаза открыла, так снова на перстень матушкин поглядела – взять хотелось его, да только отчего-то словно не могла.

– Чего же ты, дочка. Бери перстень. Матушка твоя тебе его отдать хотела, да не успела. Ты бери да о доме не забывай. Как бы оно ни вышло, а все равно семья мы твоя.

Кивнула только Мирослава, ком тугой в горле говорить ей мешал. Совсем расчувствовалась. Сжала перстень в ладони, на Ожану взгляд печальный подняла.

– Спасибо, матушка. За все спасибо. Что нашла меня и проведала. Ты заходи еще, коль не страшно по лесу одной идти. Я ждать тебя буду.

Ожана Миру обняла да за порог и выскочила. Тихо стало в доме, пусто, будто и не было никого тут вовсе. Мирослав кольцо с камнем зеленым в руках покрутила, оглядела со всх сторон, силясь вспомнить у матери родной такое, да пригорюнилась. Красивое кольцо Ожана Мире подарила, о матери покойной напоминать ей станет. Бросила Мирослава взгляд задумчивый на руку правую, где алым светом перстень другой горел, а потом то кольцо, что Ожана ей принесла, сжала ненадого в ладонь и на палец руки левой надела. Красиво оно переливалось, так красиво, что сердце у Мирославы в груди затрепетало от волнения. Душно ей сделалось, затуманился взгляд. Мира села на лавку, голову ладонями подперла. Понимала, что волнение тому причиной – и Ожаны приход ее взволновал, и подарок этот – память о матушке…

В глазах у Мирославы вовсе потемнело, пошатнулась она, за лавку руками побледневшими уцепилась. Сердце пуще прежнего стучать принялось. Страшно Мире сделалось, испугалась, что до спальни своей не доберется – так душно ей было. С трудом она на ноги поднялась, пошатнулась снова, чудом на пол не свалилась. На воздух ей надобно было, чтобы ветер лесной ее щеки разгоряченные остудил. На крыльце-то ей всяко легче сделается…

Насилу Мира до крыльца добралась, за стены держась, не видела почти ничего от темноты, что накрыла ее. А как дверь распахнула, так и осела на ступенях. Сердце стукнулось испуганно о ребра, тревожно так, словно знало, что беда пришла. А потом затихло совсем. Упала Мирослава на крыльцо замертво, только выдох рваный из груди ее вырвался и в темноте лесной растворился.