– Мы с Даном в деревне родились, – начал Дар, когда Мира кивнула ему нерешительно. – В той, что по другую сторону леса расположена. Росли в любви и заботе: матушку слушались, отца почитали да сестру младшую баловали, – голос Дара дрогнул, как про сестру речь зашла. Мира оттого напряглась вся, струною вытянулась от волнения, словно чуяло ее сердце – что-то недоброе в том рассказе услышит она. А Дар, будто не заметил волнения ее, продолжил рассказ свой, да только смотрел куда-то за спину Мире, словно в прошлом его взгляд отыскать что-то хотел, а все не мог никак. – Мы еще малы были, когда беда в наш дом пришла. Мне лет восемь от роду было, Дану семь, а Ждане только-только седьмой год пошел. Однажды с Даном и Жданой мы в лес отправились. Не велела нам матушка убегать со двора, да только Ждана так просила нас слезно в чащу пойти, что не смогли мы с Даном в желанном ей отказать. Согласились, что ежели ненадолго да по светлому, то ничего не случится с нами. Кабы знал я тогда, как кончится все, вовек бы Ждану со двора не выпустил. А так…

Дар рукой махнул неловко да затих. Он словно мельче сделался, будто бы груз вины к земле его придавливал да плечи распрямить мешал. Страшно Мирославе сделалось, поняла она, куда рассказ Дара выведет, и не было в ней уверенности, что дослушать хочет. Обернулась она да поглядела беспомощно на Дана, что в другом конце кухни стоял, только на нем самом лица не было. Побледнел весь, губы в нитку тонкую сжал, а сам в окно глядел, словно не мог на брата прямо смотреть да слова его слушать. Совсем горестно Мире сделалось за братьев, что ей родных ближе стали, а помочь им никак не могла.

Мирослава не торопила Дара, понимала, что это не конец истории, и то, что он дальше скажет, ей вряд ли по душе придется, но уверена была в том, что Дар продолжит. С духом соберется, и дальше слова его литься будут, а потому лишь поерзала Мира на лавке жесткой, устраиваясь поудобнее, да снова на Дара свой взгляд перевела.

Хмурился старший брат, суров лицом сделался, а потом вздохнул тяжело да на Миру прямо посмотрел:

– Неделю мы в лесу провели. Лесавки[10] нас там встретили, закружили, в игры свои позвали. Куда мы, дети несмышленые, против нечисти лесной? Хотя нам и страшно-то вовсе не было, лишь любопытно сделалось оттого, что мы в первый раз кого-то из навий встретили. Время для нас иначе побежало. Мы с лесавками играли, по земле мшистой бегали и не замечали, как Ждана на глазах больной да странной делается. Если бы не сам Леший, так и зачахла бы она в лесу, а он увидел, что с ней беда приключилась, да вывел нас обратно к деревне. Как его лесавки ни упрашивали нас в лесу насовсем оставить, непреклонен он был. Это много позже я уж понял, что Леший беду от леса отводил, а тогда мне показалось, что он помочь нам вызвался. Хотя… Если бы не он, кто знает, как сложилась бы наша с Даном жизнь…

Поднялся Дар, отошел от лавки, на которой Мирослава сидела, да в окно глядеть принялся. В лесу ветви сосновые шумели, как напоминание о беде прошедшей, память о которой лес хранил. Неспокойно Мирославе сделалось, жалко стало и Дара с Даном, и сестру их, которую не знала она даже.

– Что случилось со Жданой? – тихо спросила Мира.

Голос ее хриплым сделался от волнения. Знала, что ничего хорошего ей не ответит Дар, да любопытство такой силы было, что усидеть на лавке не могла она спокойно. Мирослава про нечисть лесную только слышала от бабок в деревне да от братьев названых, а повстречать еще не довелось никого. А Дар с Даном так близко с ними знакомство водили…

– В деревне решили, что мы с Даном подменыша привели, – ровным голосом Дар отозвался.

– Да как же?

Всплеснула руками Мирослава, поверить не могла словам Дара. Это что ж решил народ, что Дан с Даром сестру родную от подменыша нечистого отличить не смогли?

– Не поверили нам, что Ждана это. Вся деревня видела, что не так с ней что-то, а что именно – понять не могли, потому нас и обвинили в том. Решили, будто мы сестру Лешему отдали, а сами подменыша проклятого привели. Мол, делить отца с матерью да внимание их с сестрой младшей не захотели. А ведь мы в Ждане души не чаяли!

Стукнул кулаком Дан по столу за спиной у Миры, да так стукнул, что вздрогнула она от неожиданности. Страшно ей сделалось, обернулась она на Дана и почудилось ей, что лицо его изменилось. Из красивого да человеческого волчьим сделалось. Мира зажмурилась, боясь глаза открыть и понять, что не привиделось ей, да только Дан подошел тихо и сел подле нее. Ладонь ее в руке своей огромной сжал, будто жалел ее да сберечь хотел от правды страшной и мучительной. Посмотрела Мирослава на Дана смело да решила, что даже ежели не померещилось ей, то и нет в том ничего страшного. Не обидели ее никак братья названые, помогли да приняли как родную, а кто они уже – и без разницы Мире стало. Тем более что человечности в них оказалось куда больше, чем в людях некоторых.

– Ты, Дар, не томи, сил нет больше слушать это.

Дан зло говорил, да только понимала Мира, что не на брата он злится. Вспоминать больно ему было, а где боль – там и злость рядом ходит, как сестра нелюбимая, а оттого и недобрая такая.

Развернулся Дар резко, глянул на брата младшего, на Миру, что руки в его ладонях грела, и вымолвил на одном дыхании:

– Сожгли люди Ждану. Не стали слушать никого. Отец с матерью с горя чуть руки на себя не наложили, а как поняли, что стряслось с дочкой любимой, так нас с Даном возненавидели. Как и народ деревенский, они не поверили нам – решили, что мы Ждану специально в лес отвели, чтобы сгинула она там, а сами подменыша на ее место привели.

Заледенела Мирослава от ужаса, ее охватившего. Не понимала, как народ таким упрямым отказался да как рука у них поднялась ребенка на костер отвести. Плохо Мире сделалось, слезы из глаз потекли против воли. Представила она, как страшно было девочке, когда отец с матерью отказались от нее да толпе безумной на расправу отдали. Никто не вступился, не смог Ждану защитить, одни братья у нее были – да и тех кара людская настигла.

Дар стиснул зубы да рассказ свой продолжил, от Миры взгляд тяжелый отводя:

– В лес нас с Даном отправили. Сказала мать, что примет нас обратно, только ежели мы Ждану домой вернем, да только как ей воротиться-то было, коль они сами ее на костре сожгли, даже кости хоронить не стали? В чем были мы, в том и выгнали нас из деревни. Палки да камни в спину кидали, отродьем бесовским называли, пока мы к чаще лесной шли, не понимая, за что с нами так. У самой кромки лесной обернулся я по глупости и на всю жизнь запомнил, как злость людей знакомых да родных поменяла. Не были те люди, что палками нас гнали, соседями больше: отныне по другую сторону от них мы оказались, а потому и не было у нас дороги иной, как в лес уйти.

Плакала Мирослава горько, пока Дара слушала. Сердце болело за них, за судьбы поломанные да за сестру их загубленную. Не понимала она, отчего люди так жестоки бывают, а потом брата да отца своих вспомнила: как батюшка велел Святославу на кусочки Миру изрубить за то, в чем не виновата она была. Вспомнила – и пуще прежнего расплакалась. Понимала она, что Дар ей пытался сказать историей своей страшной. Не примут Мирославу в деревне – или отец задуманное свершит, или люди за нечисть лесную примут, раз выжила она да в чаще лесной не сгинула. Не было пути назад у Мирославы так же, как у братьев не было, и как бы сердце ее глупое ни рвалось в деревню родную, а отныне дом ее – терем лесной.

– Как же вы выжили тут? – никак с тоской, что сердце ее рвала, не в силах справиться, спросила Мира. – Кто помог? Неужто нечисть лесная в беде не бросила?

– Это, Мира, уже другой рассказ будет, да только не сегодня. Ты устала и замерзла, пока в чаще блуждала. Отдыхать тебе стоит. А поведал я тебе о беде нашей, чтоб ты решение приняла: остаешься с нами жить аль не может душа твоя без деревни да родных?

Замолчал Дар, и тихо в тереме сделалось. Казалось, даже не дышит никто в ожидании ответа Мирославы.

– Не пойду я назад, – тихо всхлипывая, прошептала она. С трудом ей слова давались, да только пред глазами все картина костра полыхающего стояла, а сгорало в том огне не чучело масленичное, а ребенок невинный, на погибель родными отцом да матерью обреченный. – Здесь мой дом. А вы – братья мои.

– Так тому и быть, – кивнул Дар, будто не сомневался в ответе, что Мирослава ему дала. – А что дальше с нами было и кто помог нам с Даном, ты и сама скоро узнаешь. Не все мы тебе сказать можем, а кто может, тот скоро воротится. Он-то тебе все и поведает.

Отвернулся Дар снова к окну, а Мира головой покачала в ответ на слова его странные, понимая, что скрывают они от нее не только свою тайну. Чувствовала она, что не все так просто с братьями ее назваными. Нечисть лесная на них отпечаток свой оставила. Да не хозяева они в тереме лесном, а кто хозяин, Мирослава и подумать боялась.

Слезы так и лились из глаз ее синих, что теперь не на воду озерную похожи были, а на омут, в который мавки[11] путников утягивали. Надломилось что-то внутри у Миры, не осталось веры в доброту людскую. Как ни хотела она теплом да добром родных вспоминать, а все слова Святослава из головы не шли да взгляд Горына безумный и жадный мерещился.

На место холоду, что ужасом от рассказа Дара вызван был, жар пришел. То гнев в душе Миры ростки свои пустил. Оплетал, опутывал душу ее огнем жарким, выжигал все прощение, что она еще берегла в себе для родных. Не хотела Мира, чтобы так все вышло, да только история братьев ее названых отпечаталась в ней костром погребальным да песней заупокойной. Одна мысль покоя Мире не давала. Вскинула она глаза свои печальные, слезами наполненные, на Дара и окликнула его тихо. Обернулся брат старший, посмотрел на Миру горестно. Больно ему было, оттого и у Миры внутри все болело. И пусть не хотела она рану незаживающую тревожить еще больше, да только не спросить не могла:

– Что с Жданой в лесу приключилось? Отчего болеть начала да на себя прежнюю походить перестала? Нечисть лесная сотворила что али Леший над ней пошутить вздумал?

Усмехнулся Дар невесело и как-то по-страшному даже. Не улыбка то была – оскал волчий. Усмехнулся да подошел к лавке, где Мира и Дан тихонько сидели.

– Не Леший то был. Привыкли деревенские на него всех собак вешать, во всех бедах винить, только взаправду никто никогда и не видел злодеяний его. А Ждана в лесу подобрала что-то. Безделушку яркую да красивую. Оттого и стала она чужой да болезной. Не стоило ей ничего ведьминого в лесу подбирать, да кто ж думал об этом на шестом году отроду. Сгубила Ждану сила колдовская, а родные доделали, что она не смогла. Лес – он много тайн хранит от глаз да душ человеческих и только по нужде собственной открывать смеет. А на Лешего ты, Мира, зря напраслину возводишь. Не он зло главное в чаще лесной, ой не он…