Славно Моране жилось в тереме купеческом. Хозяйкой она тут полноправной сделалась – Богдана приструнила быстро, Горына на место поставила, а Святослав вообще слово против нее сказать боялся. Будто чувствовал пасынок, что не так проста мачеха, как казаться хочет. А Моране только на руку страх его был. Не стало теперь хозяина у терема – хозяйка всем в доме заправляла.

Шли дни, в недели складываясь. Пока Морана порядки свои устанавливала, терем купеческий да изба соседняя к свадьбе готовились. Храбра рушник свадебный вышивала и отчего-то все в тереме купеческом крутилась. Моране глаза мозолила косами своими светлыми да кожей молодой и гладкой. Бросала Морана взгляды недовольные на Храбру, только всерьез не беспокоилась ни о чем. Может, и была Храбра молода да хороша собой, а все ж с Мораной не могла сравниться. Далеко ей было до красоты колдовской.

Да только видела Морана – что-то терзало невесту Святослава. Кручинилась она над рушником, в пяльцы вставленным, вздыхала грустно, думы тяжелые думала да все в окно горестно поглядывала.

– Что ж ты, девица, вздыхаешь, словно печаль какая на твоих плечах? К свадьбе готовиться надо, а ты все слезы с щек утираешь, – как-то не выдержала Морана.

Утомили ее вздохи эти тяжкие да глаза, слез полные.

– По подруге тоскую. Плохо мне, матушка, без нее. Словно сестру родную потеряла. Не знаю, как Святослав сам держится. Так хотелось мне, чтобы рядом стояла со мной она, покуда я под венец идти буду, а оно вона как все…

Не договорила Храбра, слезу со щеки одинокую стерла да снова за рушник принялась, что-то под нос себе тихо да горестно напевая, а Морана призадумалась. Не так что-то было в тоске невесты пасынка по дочке Богдановой. Как будто Смерть ту к себе недавно прибрала, да кроме этого еще Морана видела кое-что – словно вина мучила и пасынка, и невесту его печальную. Только причины Морана выведать никак не могла. Соседка хоть и болтать любила, но про Мирославу, дочку Богдана, говорила неохотно да все одно – болезнь ту прибрала, молодую да хорошую, вот и тоскует Храбра по подруге.

Бросила Морана взгляд на Храбру да отмахнулась от дум своих. Что толку думать о Мирославе, ежели той на свете белом уже нет давно? Моране и без того было чем заняться: хотела она, чтобы деревня ее уважать стала, хотела власти настоящей. Помнила, как ни в грош не ставили ее в деревне родной, а в Богдановой хозяйкой стать задумала. Лучше пусть ее народ деревенский бояться начнет, чем снова она сама этот страх горький ощущать будет.

В комнате у Мораны светло было: любила она, когда света вдоволь в доме, а потому именно в этой комнате и потребовала покои себе устроить. Не желала она с Богданом в одной спальне ночевать. Он хоть и недоволен был, сопротивлялся, как мог, да все ж настояла Морана, а потому и была у нее теперь своя комната, большая да светлая.

Оглянулась вокруг Морана, словно убедиться хотела, что одна в комнате, да к зеркалу своему волшебному подошла. Не знал никто в тереме, какой силой оно обладает, а зеркало видело все да Моране рассказывало. А вдобавок нахваливать ее не забывало. Знало зеркальце, как любила Морана похвалу, уверения в красоте ее писаной, а потому не скупилось на слова добрые да ласковые. А Морана как в меду в его словах купалась – не могло зеркальце соврать, силами колдовскими связанное. Все, что ни говорило оно, – правда.

– Здравствуй, зеркальце, здравствуй, милое, – завела Морана ласково. Ничто ее так не радовало, как слова его, потому и сама с зеркальцем приветлива да ласкова была. А как только становилось неспокойно на душе у купчихи, так сразу к нему отправлялась она – заверения в красоте своей получить всегда приятно. – Дай полюбуюсь на себя, а то вокруг и поглядеть не на кого, а как приятно глаза порадовать красотою чистою.

Недовольно слова ее звучали, да только притворство сплошное в том было. Не могла Морана даже мысли допустить о том, что кто-то краше нее будет. Но сколько было у нее это зеркальце волшебное, столько она знала – никого и нет. Морана краше всех на свете белом. И хотела купчиха, чтобы так оно и было всегда.

Зарябило зеркальце, словно гладь водная от камешка брошенного. Лицо Мораны отразилось в нем нечетко, поплыло да закачалось, а затем вмиг все стихло. Снова видела себя купчиха: глаза свои, на агаты похожие, волосы, самой темной ночи чернее. Мотнула Морана головой, улыбнулась губами алыми, ждать принялась заверения в красоте ее писаной. Заговорило зеркальце, да только слова его Морану не порадовали:

– Не туда глядишь ты, хозяйка. Коль красоту увидеть хочешь, стоит тебе на падчерицу свою поглядеть: на косы ее русые да глаза, что воды озерной чище. Прекрасна она красотой, что сама Лада[9] ей даровала.

Отшатнулась Морана от зеркальца, головой недоверчиво покачала. Быть того не могло. Мертва была дочь Богданова, не зря же пасынок с невестой своей убивались по кончине ее так, что даже свадьба приближающаяся их не радовала.

– Ты мне про нее почто говоришь, ежели Смерть забрала девку?

Разозлилась Морана, перекосилось лицо ее прекрасное, оскал звериный на нем проступил. Пусть и мертва была дочка Богданова, а все ж неприятно стало Моране знать, что та так хороша была, что само зеркальце ее прекрасней Мораны посчитало.

– С чего ты, хозяйка, решила, что мертва падчерица твоя? Знаешь ведь, что люди врут почем зря.

Не злилась бы Морана, может, и разобрать смогла бы смешок тихий, что зеркальце издало, но ярость такой силы ее сжигала изнутри, что ничего она не видела да не слышала вокруг, кроме слов, что ядом сердце ее пронизывали. Это что ж получается – обманул ее Богдан?

– Покажи ее!

Сжала Морана ладони с силою, наклонилась к зеркальцу, зашипела угрожающе. Кинуть бы его об стену, да только не виновато оно было в беде ее нежданной.

Снова рябью покрылось зеркальце, заволновалось, запенилось, а потом явило взору Мораны дом лесной, что больше на терем Лешего похож был, нежели на человеческое жилье. Пригляделась Морана, рассмотрела, как плющ по стенам ползет до самой крыши, отчего стены зелеными казались, да только дочки Богдановой не видать было.

– Что ты мне терем-то лесной показываешь? Я девку просила!

– Ты, хозяйка, почто зря не гневайся. Жди.

Сплюнула Морана под ноги себе злобно да присмирела. Сказало зеркальце, что падчерицу покажет, значит, не обманет. Может, и правда обождать стоит немного. Снова Морана на дом странный лесной поглядела – да вовремя как раз. Отворилась дверь и вышла на крыльцо девушка молодая. Протянула руки к солнышку, покрутилась на крыльце, день новый привечая. Улыбнулась широко, глаза к ветвям тяжелым поднимая, и косу стала заплетать прямо на крыльце.

Сдавила злоба черная сердце Мораны. И правда хороша была дочь Богданова, да не просто хороша – прекрасна, как сама Лада. Волосы русые золотом на солнце переливались. Падчерица их пальцами, как гребнем тонкими, расчесывала, а те точно золото жидкое меж пальцев ее бежали да словно сами в косу заплетались. Глаза и правда на гладь озерную походили, да не ту, где русалки путь свой как навьи начинали, а ту, что воды родниковой чище казалась. Улыбнулась снова чему-то дочка Богданова, обернулась через плечо на дверь терема лесного, крикнула, да только слов ее не разобрать было. Румянец на щеках ее расцвел, отчего падчерица еще краше сделалась, и Морана совсем от злости рассудок потеряла.

– Изведи ее! Немедля изведи!

Почти кричала Морана от ярости, что нутро ее огнем жарким жгла. Не боялась, что услышит кто. Богдан снова уезжать собрался, потому пропадал в деревне да в терем только ночевать возвращался, а за Храбру не волновалась Морана. На ту всегда повлиять можно будет.

– Ты же знаешь, хозяйка, что не могу никого изводить. Показать могу, способ подсказать даже, а вот дальше – сама.

Топнула ногой Морана, отвернулась от зеркальца, губы кусать яростно принялась. Жарко ей сделалось в кафтане, каменьями расшитом, дернула за воротник из лисьего меха, расстегнула пуговицы на груди своей пышной. Мысли, словно зайцы на полянке лесной, носились в голове, путаясь да не позволяя разглядеть хоть одну поближе.

Не понимала Морана, как жива падчерица оказалась, коль сказал Богдан, что от хвори давно умерла она. А уже через мгновение о Святославе думала, что чернее тучи грозовой ходил да на отца косился недобро. Притихшего Горына с ожогами припомнила, да все не могла воедино связать – так злоба ее жгла, что разум подчиняться отказывался. Одно Морана наверняка знала – не желает она, чтобы дочка Богданова по свету белому ходила, улыбалась дню новому да волосы золотые заплетала. Извести ее надо, а как – у зеркальца спросить можно.

Обернулась Морана, поглядела на отражение свое да нахмурилась пуще прежнего. Почудилось Моране, что постарела она за мгновение, в которое ей правда неприглядная открылась. Ужас ее накрыл, а следом за ним решимость пришла.

– Скажи, как извести эту девку проклятую, чтобы враз ее не стало на свете белом, да помоги терем отыскать ее в чаще лесной.

– Помогу, хозяйка, как не помочь тебе в беде? Ты слушай внимательно да запоминай, а как я говорить закончу, подумай хорошо, кто помочь тебе сможет. Не сама же ты девку изводить пойдешь? Нечего тебе в лесу том делать.

Кивнула Морана, соглашаясь с зеркальцем. И правда, не стоило ей руки марать о дочку Богданову. Извести – оно всегда хорошо, а когда руками чужими, так вообще за счастье.