Лес шумел над головой Мирославы. Странно и жалобно скрипели ветки сосновые, словно то песня поминальная звучала. Не сразу Мира поняла, как в лесу под соснами очутилась, да постепенно вспомнилось ей все. И слова отца, братом переданные, злые да колючие, и то, как сам Святослав ее в лес сбежать попросил, чтобы наказания отцовского избежать. Вспомнила Мира, да такая тоска на нее навалилась, что дышать трудно стало.

Открыла глаза Мирослава да удивилась тому, что все еще жива. Не окоченела от холода лютого, не пришел за ней Карачун[3]. Провела она ладонью по лицу замерзшему, снег с ресниц смахнула да на ноги поднялась. Идти дальше надо было, иначе того и гляди волки придут, запах ее учуяв. Может, и уберег ее Леший от встречи жуткой ночью морозной, да рассчитывать на его помощь дальше не приходилось. Говаривали, что настроение у хозяина лесного изменчивое, и не хотела Мирослава это на себе проверять.

Встала Мира, руки озябшие в рукава спрятала, чтобы мороз их кусать перестал, да кольцом за мех зацепилась. Глянула на кольцо это и вспомнила, как вчера в темноте лесной оно словно манило ее, звало да взять уговаривало. Подняла Мира руку и к солнцу перстнем развернула. Залюбовалась тем, как в камне алом лучи солнечные играют, словно искорки внутри спрятаны были. И больше не пугал ее цвет алый: наоборот, знаком хорошим чудился ей. Не видела Мирослава, как снег, с веток упавший, припорошил пятна крови, что в сугробы ночью капали с губ ее треснувших, не давила на нее больше печаль да тоска по дому отчему. Отдохнувшей она себя почувствовала. Так, словно сил у нее прибавилось, а потому улыбнулась Мирослава несмело. Все ж бабы деревенские глупости городили – ежели и обитал Леший в лесу их темном, то не так страшен был, как люди о нем говаривали.

– Спасибо тебе, хозяин лесной, за кров да доброту твою человеческую. За то, что волкам меня на растерзание не отдал.

Пусть и не знала наверняка, что это Леший уберег ее, а не случай добрый, а все же поблагодарить хозяина лесного стоило. Негоже во владениях его вести себя как попало. Говорила Мирослава тихо слова благодарственные, а сама кольцом любовалась. Ладно оно на пальце ее сидело, а как красиво заблестело в свете дневном – словами не описать. Хоть и была Мира дочкой купеческой, а все ж не баловал ее отец, и таких украшений у нее отродясь не было.

Постояла еще Мирослава, алые блики на камне разглядывая, да вспомнила, что стоит посреди чащи лесной и что к людям ей идти надобно, а не то замерзнет она да с голоду окочурится. Обернулась в ту сторону, где деревня ее родная стояла, вздохнула горестно и пошла в сторону противоположную. Может, и выжила она ночью темной да холодной, а путь ее только начался.

Чем глубже в лес уходила Мира, тем темнее становилось под ветвями сосновыми. Солнце все реже просачивалось в чащу, снег под ногами Мирославы золоча. Снова не по себе ей сделалось. Мерещился Мире хохот вчерашний да вой волчий, только добавились к ним звуки новые – неясные и пугающие. То ли плакал кто меж деревьев темных, то ли хохотал злобно, с ума ее свести пытаясь. Сосны гнуться к земле сильнее стали, снег под ноги ей бросая. Торопиться надо было: лес Мире словно сказать пытался, что вышло время ее, гостеприимству лесному конец пришел.

До тех пор Мирослава по лесу шла, пока ноги ее снова не подогнулись, на землю вынуждая осесть. Не осталось у Миры сил больше, еще хуже чем вчера ей сделалось. Все голоса между сосен ей чудились да тени нечеловеческие мерещились. Жарко Мирославе сделалось от ужаса, что сердце ее сжимал в тиски крепкие. Стянула с головы платок пуховый, пот со лба утерла рукой горячей. Хотелось Мирославе домой воротиться, под ноги отцу броситься да умолять не губить ее за то, в чем не виновата она вовсе. Дернулась было она, в сторону деревни бежать почти бросилась, да только снова тень ее напугала. Не то волчья, не то человечья. Тень между деревьев словно текла, как ручей, менялась, Миру запутывая. То волк огромный виделся ей, то человек, что никак не мог тут оказаться. Перестала Мира доверять глазам своим да разуму затуманенному. Прижала ладони холодные к лицу, заплакала горько. Обида ее терзать стала. На отца, на брата, на дядьку проклятого. Кабы не они, не оказалась бы Мирослава посреди леса темного в плену у видений, что Леший от скуки на нее насылал. Сидела бы в тереме да рушник свадебный для Храбры вышивала. Мысль о подруге, что в беде ее тоже оставила, кольнула иголкой ледяной в самое сердце. Пелена алая перед глазами встала. Тени завертелись вихрем страшным, сосны гнуться сильнее стали, ветром, неясно откуда взявшимся, склоняемые. Почудился Мире хохот, от которого кровь застыла в жилах, да только не испугалась она на этот раз. Сама засмеялась, вторя ему, завыла воем страшным. А как стихло все вокруг, на колени упала да заплакала горько. Ушла злоба внезапная, одна обида осталась да боль, душу разъедающая. Отказались от нее родные, на смерть верную отпустили, чтоб самим худо не стало, а потому и не уверена была Мира, что выбраться из лесу хочет. Как жить, зная, что ни отец, ни брат твоего возвращения домой не желают? Может, и пусть ее Леший запутает да с ума окончательно сведет? Только не давало Мирославе что-то в снегу холодном остаться и замерзнуть насмерть. Не позволяло отчаяться да сдаться на потеху Лешему проклятому. Вперед ее тянуло, в самую чащу лесную, туда, где солнце совсем не видать было сквозь купол лесной.

Поднялась Мирослава с трудом, стряхнула снег, на тулуп налипший, бросила взгляд затравленный туда, где тени еще минуту назад пляски демонические устраивали, да снова в путь двинулась. Уж не понимала она, сколько идет и куда добраться хочет. Шла, ног не чувствуя, минут убегающих не замечая. Шла до тех пор, пока слезы из глаз не полились от отчаяния и безысходности. А как совсем невмоготу стало идти, расступились деревья перед Мирославой, поляну открывая заснеженную. А на поляне терем чудной. Высокий, расписной, только мхом затянутый да снегом припорошенный. Не раздумывала Мира, как он тут очутился, в самом сердце чащи лесной. Совсем от усталости плоха умом сделалась. Бросилась, что мочи было, на крыльцо упала да колотить в дверь принялась. Уж наверняка люди в тереме жить должны были, а не волки зубатые. Это что волку в зубы попало – считай, пропало, а с людьми всяко договориться можно.

Отворилась дверь. Мирослава встала ровно, насколько сил у нее хватило, да все одно – к земле ее пригибало. Тяжко стоять ей было, голод ее терзал и усталость лютая. Подняла с трудом Мира голову, оглядела того, кто в дверях терема странного стоял, да отшатнулась испуганно. Возвышался над ней парень молодой: хмурый да неприветливый. Кудри темные голову его венчали, а глаза из-под бровей, к переносице сведенных, недоверчиво на Миру взирали. Рубаха льняная на груди его расстегнута была да поясом не подпоясана. Страшно ей сделалось, попятилась Мирослава было, да только как про темный и холодный лес вспомнила, так и замерла. Некуда ей больше идти было, да и не дойдет, коль даже вздумает. Совсем она без помощи замерзнет в этом лесу недобром. Зажмурилась Мирослава крепко. С духом собраться хотела. Пусть молодец и неприветлив был, да все же человек. А разве ж бросит ее человек в беде? Мирослава вздохнула, а как глаза распахнула, так и выпалила на одном дыхании:

– Помощь мне твоя нужна, добрый молодец. Выгнали меня из дома отчего, идти некуда, со вчерашнего дня по лесу брожу, чудом не замерзла за ночь. Пусти меня погреться да отдохнуть. А как наберусь сил – дальше пойду.

Говорила Мира, а взгляд молодца по лицу ее бегал быстро. А потому сердце ее от предчувствия дурного сжималось. Страшно ей сделалось от того, как смотрел на нее хмуро терема хозяин. Да и что это за терем такой чудной посреди леса? Что, если не добрый молодец вовсе перед ней, а преступник какой – Горына самого хуже? Да только куда ни глянь, а конец у Мирославы один был – смерть. А в лесу в одиночестве умирать от холода да зубов волчьих ей не хотелось.

– Как дорогу ты к терему отыскать сумела?

Голос молодца недоверчиво звучал. А вдобавок низко да хрипло, словно зверь лесной рычал, а не человек с ней разговор вел. Нахмурился молодец еще сильнее, совсем глаза его черными сделались. Померещился Мирославе блеск недобрый во взгляде его остром. Отпрянула Мира, едва со ступеней не свалившись, да поймал ее за рукав хозяин терема странного. Поймал да снова притянул к себе, словно рассмотреть получше пытался.

Тихо Мирослава молодцу отвечала. Совсем голос ее от страха стих.

– Тропка вывела меня. К людям я хотела выйти, в город какой али в деревню, да только здесь очутилась.

Застучали зубы у Мирославы, дрожь по телу ее окоченевшему пробежала. Обхватила она себя руками за плечи, согреться пытаясь, да глаза к земле опустила. Ежели прогонит ее молодец, не сдобровать Мирославе, не выбраться из лесу, не увидеть больше солнца закатного. Горько ей стало, так горько, что слезы из глаз ее побежали. И одновременно с этим злость ее пробрала: сколько слезы лить можно? Поздно плакать да горевать! Нет семьи у нее больше, а потому на себя рассчитывать надобно. Вскинула она голову, прямо на молодца посмотрела и шагнула вперед:

– Некуда мне идти больше, кров временный прошу. Не гони меня, молодец, мне бы только отогреться, а как согреюсь, так и покину терем твой.

Изменилось что-то в молодце неуловимо, взгляд его из темного да пугающего лукавым сделался. Осмотрел он Мирославу с головы до пят, на руках ее окоченевших задержал взгляд чуть дольше, а после в глаза ей снова глянул. Да заговорил мягко и даже слегка ласково:

– Заходи, коль худого нам не желаешь. Да не пужайся только. Не один я тут живу, с братом младшим.

И словно услыхал тот, о ком речь зашла, да и вышел в сени, пред Мирославой предстал. Сразу ясно стало: и правда братья перед ней. Один на другого похож так, что в темноте сеней спутать можно, ежели не знать, кто где стоит.

Мирославе бы испугаться, да что-то в тоне брата старшего успокоило ее. Сердце не забилось тревожно, только легко стало на душе оттого, что хоть кто-то приютить ее готов. Кивнула она согласно. Из терема теплом веяло да кашей горячей. Живот скрутило, а тело совсем тяжелым сделалось.

– Я Дар, – показал на себя старший. – А брат мой – Дан.

– Мирослава я.

Дар отступил, Мирославу пуская в терем, а она, не раздумывая больше, шагнула вперед. Не боялась больше, что худое с ней случиться может. Так устала, что только о тепле да каше горячей из печи думать могла. А как вошла в терем, так и почувствовала, что отступает ужас, не сжимается больше змеей ледяной вокруг сердца ее тревожного, не рвет душу когтями волчьими. Спокойно Мире сделалось, как давно не было уже.

– Спасибо вам.

Поклонилась низко Мирослава братьям, уважение да благодарность выказывая, а затем на лавку без сил опустилась – не держали ее ноги больше, совсем слабость одолела Миру.

– Ты проходи, Мирослава, в терем. Каша в печи словно к твоему приходу томилась. Еда у нас, правда, мужицкая – простая. Каша да щи постные. Но зато голод нестрашен.

– Спасибо, – повторила Мира тихо.

Ей яства заморские и не надобны были. И краюхе хлеба да репе рада была бы. А тут – каша горячая.

Мирослава кивнула братьям с благодарностью да глаза прикрыла. Все сидела, подняться не в силах. Тепло под тулуп ее пробиралось медленно, руки-ноги окоченевшие согревая да кровь стылую разгоняя по жилам. И не думала она, что посреди чащи лесной темной на людей добрых наткнется, что в дом ее пустят да к столу позовут. Кольнула в сердце тоска ее, что чужие да незнакомые добрее родных ее оказались, да поздно уж горевать было. Одного Мирослава хотела – чтобы гнев отцовский на Святослава не обрушился. Не хотела в гибели брата виноватой быть. И пусть сам он ее к чаще лесной подтолкнул да помощи и защиты не предложил, а все равно любила она Святослава. Крепко любила. Да только все это в жизни прежней осталось. А в этой ее одиночество ждало. Холодное да колючее, как снег, наледью скованный.

– Проходи, Мирослава, не сиди в сенях. У печи теплее будет. Дан тебе сейчас каши положит, а как отогреешься да поешь, так и поговорим мы с тобой. Как же так вышло, что ты в чаще лесной второй день бродишь? Не от хорошей жизни, знамо, в лес подалась.

Не от хорошей, подумала Мирослава. Хотя казалось, что плохой у дочери купеческой и быть не может. Только оно вон как вышло. А быль не сказка: из нее слово не выкинешь.