Уж торопиться к столу праздничному надобно было, да только Морана у зеркала все крутилась и прихорашивалась. До того она себе по нраву была, что никак наглядеться не могла на отражение свое. Шел ей наряд свадебный, и пусть немолода она уже была, да все так же хороша собой, как и прежде. И зеркало ее волшебное тому подтверждением было. Недаром оно каждый раз голосом масленым отвечало ей, что нет никого на свете краше Мораны. Волосы, как смоль черные, кожа белее снега чистого, высокая да стройная как тростинка – прекрасна Морана лицом да статью вышла. Вот и жених ее новоиспеченный голову от любви потерял совсем да под венец позвал так быстро. Не ведал он, правда, что не одна красота тому причиной была, и того, что невеста его непроста оказалась. Много Морана от жениха скрывала да вины за собой не чувствовала. Кто ж купца так просто отпустит, коли женить его на себе можно было? Пусть Богдан и староват для нее был, да только купец. Потому и по нраву жених ей пришелся. Обещал ее в золоте купать, в любви и заботе. А что еще пожелать можно было? Морана улыбалась, пока речи его сладкие слушала, как он красоту ее восхвалял, соловьем разливаясь, а сама все про золото да каменья думала. Хорошо Морана за жизнь свою долгую усвоила – золото всего дороже и надежней было, а уж любви людской – и подавно.

Дверь с тихим скрипом отворилась, впуская в комнату Богдана, да только Морана и бровью не повела. Цену она себе знала, а потому не обернулась к жениху своему, руки ему не протянула. В зеркало лишь глянула да отражению своему подмигнула. Ох и хороша – ничего не скажешь! Не сыскать на свете белом никого Мораны краше.

Богдан подходил к ней медленно, словно к птице в силках запутавшейся, что вспугнуть боялся невольно. Морана через зеркало на него глянула да вздохнула тяжко. Не был ей Богдан противен, все ж складный мужик достался ей в мужья, да только ежели не нужда, вообще бы замуж Морана не собралась, а потому улыбаться ей Богдану через силу приходилось. Не любила она жениха своего, да только любовью сыт не будешь.

– Что ж ты, милая, все не идешь к столу? Там народ собрался, поздравить нас хочет.

Богдан шел, мягко ступая по полу дощатому. Чувствовал, что не простую бабу он выбрал, да только любовь его ослепила, заставила про дом родной забыть, про письмо дурное, что гонец давеча принес, и вынудила только о Моране думать. О губах ее алых да коже белой.

Морана на его слова плечом лишь повела, отмахиваясь. Мол, некогда ей было, не готова она еще к столу идти. Богдан нахмурился, но стоило Моране обернуться к нему да улыбнуться игриво, тут же лицо его ласковым сделалось, а Моране только того и надо было, чтобы Богдан покладистым делался от одной улыбки ее нежной.

– Зачем гостей так много созвал? И отчего дотерпеть не мог до деревни родной? Там бы свадьбу сыграли.

– Как же я терпеть-то мог, милая моя? Мне ни спать, ни есть не хотелось, только и думал о том, как женой своей тебя сделать.

Не лукавил Богдан, совсем сна и покоя лишился, а Морана, услыхав его, усмехнулась незаметно, рукой уста свои алые прикрыла. Не надобно было Богдану знать, что ее за него замуж выйти вовсе не любовь толкнула, а желание жизни сытой да уважения людского. Не любили Морану в деревне родной, ведьмой кликали, и за глаза чего только не говорили про нее языки злые. Счастье, что Богдан из-за любви своей жаркой слеп и глух сделался и наговоров бабьих не слышал. Не было никакой ему пользы от болтовни, потому Морана и желала как можно дальше от родной деревни оказаться, чтобы сплетни да наговоры гнусные до Богдана не дошли.

– Не хочу за стол, – Морана губы поджала, головой тряхнула, по плечам волосы чернильные рассыпая, да к Богдану обернулась. – Они все есть да пить пришли, а как набьют пузо, так начнут хозяев почем зря полоскать.

– Так и пусть полощут, Морана, душа моя. Чужой рот – не свой огород: не притворить.

– А я сказала, не пойду!

Разметались волосы ее черные по плечам, как крылья дивные. Из убора свадебного жемчуга да бисер запутались в них. Хороша Морана была, ох и хороша! А в гневе и того краше, да только снова нахмурился Богдан – не любил он, когда его ослушаться смели.

– Да как же мы не выйдем к людям-то? На собственной свадьбе?

– А вот так, – Морана ногой чуть не топнула от злости, да вовремя осадила себя. Рано было нрав свой Богдану показывать, до деревни его доехать стоило, хозяйкой полноправной в доме стать, а там уже можно и правила свои устанавливать. Хорошо, хоть детьми Богдана матушка-земля обделила.

Богдан ей мало о себе рассказывал, али Морана так плохо слушала его. Как узнала, что купец он, так все для себя и решила сразу. Но что детей малолетних у жениха ее нет, это Морана услыхала да запомнила. Говорил Богдан, что дочку болезнь сгубила, не вы́ходили ее, пока отца дома не было. И вот один сын-то у него и остался, да и тот скоро сам женится. Радовалась Морана, что никто мешаться под ногами у нее не станет, и заживет она в тереме купеческом, как всегда того и хотела.

Глянула Морана на брови мужа своего хмурые, инеем посеребренные, и глаза в пол опустила. Знала, как вид ее покорный на Богдана действует. Подошла Морана к нему медленно, руку тонкую протянула, ладонь на грудь крепкую положила. Билось под ее ладонью сердце быстро-быстро, от любви жаркой да желания неутоленного. Недаром Морана не подпускала Богдана к себе. Все издали он красотой ее любовался, а даже поцелуя украсть не смог. Оттого и потащил под венец чуть ли в первый день. Неглупа Морана была, понимала, что ежели получит Богдан от нее желаемого, вовек не женится, а коль под венец его повести, то всю жизнь ей в золоте да каменьях купаться. Морана ладонью по груди его провела да прищурилась лукаво.

– Зачем нам к ним идти? Будто бы у нас с тобой дел других нет.

Загорелись глаза Богдана огнем неистовым, прижал он жену свою молодую к груди, ладонь ее стиснул пылко. Не мог ничего поделать с собой. Как увидал ее на площади ярмарочной, так рассудок совсем потерял. И не ведал он, что Морана околдовала его, глупого. Не красотой своей писаной, не волосами чернильными, а ворожбой проклятой – той, за которую деревенские ее за глаза ведьмой и нарекли. И не знал, что ворожба та взаправду с ума его сводит – медленно да для глаза человеческого незаметно. А как совсем разум его хилым станет, так значит, и век его кончится, время придет.

Морана глядела в глаза его затуманенные, пока губами к Богдану тянулась и радовалась, что слаб он рассудком оказался. Недолго ворожить ей пришлось. Вовремя Богдан в их деревню пожаловал: ведь знала Морана, что не будет у нее шанса другого из деревни проклятой уехать да зажить по-людски. А потому и не волновало ее, какой ценой она желаемого добьется.