В тереме тепло было, хоть снаружи и выглядело, будто он едва ли не заброшен, так снегом укутан да мхом затянут. Пока проходила Мирослава в комнаты натопленные, хозяева из хмурых да настороженных враз приветливыми сделались. Мирослава разглядывала их исподлобья, стараясь интерес свой явно не выказывать. Неудобно ей было – они в дом ее пустили, а она глаз с них не сводит, словно не доверяет им вовсе. А ей любопытно было, не больше. Как так вышло, что два молодца в лесу оказались? Усадили они ее за стол, миску с кашей ароматной перед ней поставили. Ела Мирослава кашу горячую, маслом щедро приправленную, а все глаз от братьев отвести не могла.

– Любопытно тебе должно быть, почему мы вдвоем в тереме лесном живем? – усмехнулся Дар, напротив Миры усаживаясь да миску к себе поближе придвигая.

– Любопытно.

Не стала Мирослава лукавить. Они приняли ее, как гостя дорогого, к столу пустили да к печи ближе усадили, так что негоже было врать да юлить.

– А коль правду узнаешь, не сбежишь?

Усмехнулся Дар, на Дана лукаво покосился, а Миру дрожь пробрала. Это что ж такое братья скрывают, отчего она испугаться да убежать в чащу лесную должна? Неужто они нежить лесная? Холод пробрал ее, даже печь, что в спину ей жаром дышала, не помогла избавиться от ледяных иголок страха, что впивались в нее с новой силой.

– Ты зачем гостью пугаешь?

Дан вперед шагнул. Хоть и был он младше Дара, да как-то внушительнее выглядел. Такого ежели встретишь где в деревне, за богатыря примешь, да только было в нем что-то нечеловеческое. Что-то, от чего у Миры волоски на коже рук дыбом вставали. Глаза Дана темнее казались, чем у брата, хоть и смотрели ласковей.

– Ей любопытно, так и мне тоже, – Дар плечами пожал да кашу ложкой зачерпнул.

А Мирославе кусок в горло не лез. Занесла ее нелегкая в терем странный, к братьям пугающим. Что, если и правда нежить перед ней? Оборотни али упыри какие? Сожрут ее да костей не оставят.

– Не бойся, Мира, – Дан сел подле нее, да близко придвигаться не стал, чуял, что Мира испугаться сильнее может. – Ты Дара не слушай. Он из нас двоих, может, и сильный самый, да только Родомысл[4] его умом обделил. А это в жизни куда важнее силы богатырской. Мы не бесы, коль ты так подумать успела, да не злыдни никакие. Просто нет у нас желания подле людей жить. Оттого и ушли в лес да в тереме этом поселились. Люди… Они же глупые бывают, а оттого и злые. Так что не ужились мы в деревне родной. Хуже врагов нам там люди сделались.

Печаль в голосе Дана ощущалась. Тоска неприкрытая, такая же, что сердце Миры терзала да мучала. И вроде говорил Дан так, словно давно они тут с братом живут одни, а все равно как-то свежо и остро боль его звучала. Жалко Мире их стало, поняла, что не только с ней люди жестоко обошлись, не у нее одной раны незримые кровоточили. Улыбнулась Мирослава ему несмело, ладонь поверх руки его положила. Смешно это выглядело. Как ручкой своей крошечной Мирослава накрыть хотела лапищу огромную? Да только и Дан улыбнулся ей в ответ, кивнул, словно понял все, что не сказала ему Мира. Общее у них было что-то, а это общее иногда уз родственных крепче становилось.

– А ты сама как в чаще лесной оказалась? От людей бежала?

Мирослава ладонь отняла от руки Дана да ложку крепко сжала. Больно ей было рассказывать про Горына, что едва не надругался над ней, да про наказ отца, что брат исполнить должен был, но добром на добро отвечать привыкла, а потому не стала умалчивать правду свою. Как было все, так и рассказала братьям, а те внимательно слушали ее. Пусть и с трудом слова ей давались.

Хмурился Дар, слушая ее, а Дан совсем лицом почернел. Переглянулись они да на руки ее тонкие отчего-то посмотрели. А Мирослава все глаза свои отводила, слов собственных стыдясь. Вроде и не она худое вершить хотела, не она недоброе дочке да сестре родной возжелала, а все равно не по себе ей было. Как будто в хлеву извозилась, а потом на площадь праздничную отправилась.

– И что, не вступился за тебя никто в деревне твоей? Неужто не сказала никому ни слова про дядьку своего полоумного?

Дар миску отодвинул, локти на стол поставил да прищурился гневно. Мира видела: злит его то, о чем она толкует, да только понять не могла, отчего. Хотя, может, просто человек он хороший был, оттого зло да несправедливость гневили его сильно.

– Сказала, Дар, как не сказать? Да только не вступился никто. Соседка не поверила, а брат не стал. За себя испужался больше.

На этот раз Дана очередь пришла Миру успокаивать. Его рука и так огромной была, а как накрыл он ею ладонь Мирославы, так и вовсе показалось, что не рука это вовсе, а лапа зверя огромного лесного. Моргнула Мирослава неверяще, да наваждение и пропало. Видать, от усталости ей чудиться всякое стало.

Ладонь Дана согревала ее, да не только снаружи, но и изнутри, теплом своим особым грела. Отвыкла Мирослава от заботы людской, от понимания да сочувствия. А тут… Люди чужие, а все мимо беды ее не прошли.

Дар все сильнее хмурился, глядя на Миру. Думал о чем-то, размышлял. Огонь в глазах его черных бликами желтыми отражался причудливо. Так, словно и вовсе то не человеческие глаза были.

Встал Дар наконец из-за стола, на брата задумчивый взгляд бросил, а потом снова на Мирославу посмотрел.

– Знаешь что, оставайся-ка у нас. Отдохнуть тебе, Мирослава, надо, а то от усталости с ног валишься. Глядишь, так на лавке и уснешь с ложкой в руке. Замерзла ты да отощала так, что кости под рубахой торчат. Куда ж ты пойдешь такая?

Тепло Мирославе от слов его сделалось, теплее, чем от печи растопленной. Думала она, смерть свою в лесу найдет, а нашла людей добрых да кров временный. Только не могла она согласиться на предложение Дара, как бы щедро оно ни звучало. Неловко ей было. И даже не молва и пересуды, ежели прознает кто, что одна она да с двумя молодцами в тереме живет, волновали ее, – не хотела Мира жизнь привычную братьев нарушать, а потому замотала головой в ответ, отказываясь.

– Да в деревню соседскую дойти думала, а там на работу попроситься. Я хоть и дочка купеческая, да не белоручка. Сама с хозяйством справиться могу. Может, кто и пустит к себе жить.

– Мы пустили уже, – отрезал Дар. – Так что оставайся в тереме нашем. А как наберешься сил, так уйдешь, ежели сама захочешь. Гнать не станем.

Не решилась Мирослава второй раз Дару отказывать. Глаза от тепла и каши сытной слипались и противиться этому мочи у нее не было. Сил у Миры и правда мало оставалось. До деревни соседской через лес не доберется она, ежели уйти решит. А в тереме у братьев тепло и сыто было. А уж как отблагодарить их за гостеприимство, Мира, поди, придумает, когда отдохнет с дороги трудной.

Дан Мирославу куда-то в глубину терема повел. Совсем она себя гостем дорогим почувствовала, хоть и странно все в тереме их лесном было. Комнат много, да только без надобности они братьям были. А все ж прибранные, теплые да светлые стояли. Мира хотела было сказать, что и на лавке подле печи отдохнуть сможет, но Дар даже слушать ее не стал. Велел Дану отвести ее в комнату, что в дальнем углу терема пустовала, а Мирославе наказал отдыхать да не думать ни о чем.

Большой терем у братьев оказался. Мирослава, пока шла, все по сторонам с любопытством смотрела. Казалось, что терем не в лесу стоит, а сам уже давно частью чащи лесной сделался. Все зелено внутри него было, да все ж он уютным казался. Сильно мхом пахло прелым, хвоей терпкой, да иногда, шерстью собачьей. Мира все пса отыскать пыталась по углам, только не было его, а потому она решила, что померещилось ей, усталость с ее разумом играла, путала, околдовывала. На мгновение Мирославе почудилось, что и вовсе не выбралась она из чащи лесной, а так там под соснами и сгинула от холода. Это ж разве возможно было, чтобы такой терем большой и в лесу никем не замеченный стоял? Но стоило ей подумать об этом, как укололась она обо что-то. Кровь на пальце выступила, алая да теплая. А значит, жива еще Мирослава была, не заплутала в чаще, правда к терему выбралась.

– Ты отдыхай, Мира. Да не думай ни о чем. А как сил наберешься, так и решишь, как быть дальше. Может, тебя к нам сам Суд[5] послал, кто знает, что там сестры-суденицы[6] тебе на лбу написали.

Дан тепло с ней говорил, смотрел ласково. Так Святослав говорить с ней должен был, только брат ее в лес отправил, а люди чужие позаботились вместо него.

– Спасибо вам. Ежели не вы, сгинула бы в чаще. Али волкам досталась бы. А теперь и сыта, и согрелась я.

Искренне Мирослава говорила, благодарна она братьям была за кров и пищу. А кто там ее к терему направил, ей уж и неважно было. Хоть Суд, а хоть сам хозяин лесной. Главное, что не сгинула.

– Не стоит нас благодарить, каждый помог бы, коли на нашем месте оказался.

Дан кивнул уверенно, словам своим вторя, а затем снова взгляд куда-то вниз его метнулся. Не замечала Мира, как братья на руки ее смотрят да как переглядываются при этом странно. Али замечала, да значения не придавала. Разум, усталостью ослабленный, ни на что годен уже не был. В сон Миру клонило, да так сильно, что до лавки боялась не дойти сама.

Дан наконец остановился, дверь отворил перед Мирой да в комнату ее пропустил. Не ее покои в доме купеческом предстали перед Мирославой, да только и не хотела она там сейчас оказаться. Кто знает, что бы отец с ней сделал, кабы дома застал. Ежели он Святославу велел ее на куски изрубить, сам бы точно не стал розгами лупить али пальцем отечески грозить. Отмахнулась Мира от дум своих невеселых. Сбежала из дома отеческого и ладно. А как дальше быть – и правда разберется, только отдохнет хоть немного.

Дан рубаху чистую Мире протянул, на лавку кивнул и смущенно взгляд свой темный потупил.

– Мы гостей не часто привечаем, сама понимаешь. Так что не обессудь.

Мирослава рассмеялась тихо. Не переставали ее братья эти странные удивлять. Она голодная да замерзшая к ним в дом напросилась, а Дан про удобства для нее переживал.

– Спасибо вам, Дан. Что пустили меня, накормили да обогрели. За кров и заботу вашу спасибо. Я вовек не забуду да богам за вас молиться стану.

Дан еще больше смутился от слов ее. Сунул Мире рубаху в руки да попятился назад, а Мирослава к лавке подошла. Рукой провела по одеялу стеганому. Мягким оно оказалось на ощупь, словно мох летом на поляне лесной. Так и манило ее прилечь да уснуть наконец.

Мирослава стянула через голову рубаху свою да на пол кинула, а затем чистую надела, что Дан ей дал. Велика она была ей, что немудрено. С мужского плеча, да все лучше, чем голой в чужом тереме оказаться.

Легла Мира на лавку, одеялом стеганым накрылась, вдохнула запах хвойный полной грудью да забылась тревожным сном. Только где-то на краю сознания угасающего вспыхнуло воспоминание недавнее. Кровь алая на пальце ее тонком. Такая алая, что блестела, как камень, который в перстень вставлен был, в тот самый, про который Мира уже позабыть успела, хоть и надет он был на палец ее, как и прежде.