Лёня был почти на год младше и на полголовы ниже её, и это его смущало. Очень смущало. Особенно рост. Но в большей степени, вероятнее всего, служило достаточно уважительным оправданием собственной нерешимости: почему он спокойно общался с Наташей как с другом, но сразу жёстко одёргивал себя, стоило подумать о чём-то большем. Однако, если разобраться, на самом деле это выглядело как самая обычная трусость. Ну да, трусость. Страх. Потому что он боялся, именно боялся – лишиться даже призрачной надежды, получив прямой отказ. Пока не попробовал, можно хотя бы изредка представлять, что у них ещё сложится, пусть не сейчас, а когда-нибудь в будущем. Лёня согласен подождать. И тогда зачем рисковать, убивать вполне реальный шанс преждевременным неуместным признанием? Когда предельно понятно: ещё слишком рано.

«Я её ниже. Естественно, она не станет встречаться с таким парнем. Девушки подобное не любят. Поэтому нет смысла даже пытаться».

Но даже когда в одиннадцатом классе они сравнялись в росте и когда позже, уже после окончания школы, Лёня неожиданно для себя и окружающих сильно вытянулся за лето и вовсе перерос её на те же полголовы, а может, и больше, неуверенность и страх никуда не исчезли, по-прежнему мешая сделать нужный шаг. А ведь Наташа понравилась ему сразу, как только появилась в их шестом классе.

Выбирай они места за партами сами, возможно, всё выстроилось бы по-другому. Но подобное разрешалось только старшим, а всех остальных согласно рекомендациям медиков и ещё каким-то правилам рассаживали классные руководители и вклеивали в журнал схему, чтобы другие учителя тоже строго следили за её соблюдением. Вот так и вышло, что их посадили вместе и… словно предопределили будущее, не оставив выбора.

Ну как было не взять под свою защиту новенькую, которая, сразу заметно, чувствовала себя не слишком уверенно и уютно. Разве это не нормальный мужской поступок? Лёня хоть и не мог похвастаться ростом и вообще в то время был пусть и не толстым, но и не тощим, даже не совсем стройным, а скорее, по-детски плотненьким и пухлым, всё же постоять за себя мог. И не только за себя. И ещё как!

Сил-то у него имелось достаточно. Да и смелости в подобных делах тоже. Это только там, где замешаны чувства, всё намного сложнее и требовалась не просто смелость, а нечто запредельное. Да и боль от разбитого носа – полная фигня по сравнению с болью от разочарования, насмешек и, тем более, разбитого сердца.

Правда, в самом начале ни о какой любви и речи не шло, они просто подружились. По крайней мере Лёне так казалось. Ведь любовь обязательно должна быть какой-то особенной – он в кино видел и в книгах читал. А когда просто легко, уютно и интересно с человеком, есть о чём поговорить и не скучно проводить время вместе, наверное, это всё-таки иное.

Хотя со временем кое-что изменилось. Например, в седьмом классе, когда учителя разрешили садиться, кто с кем пожелает, Наташа перебралась за парту к Ларисе Хомутовой. Но вовсе не потому, что они с Лёней поссорились, раздружились или надоели друг другу. Просто все так расселись: девочка с девочкой, мальчик с мальчиком. И теперь она находилась не на соседнем стуле, а прямо перед Лёней – тоже поблизости. Но дело было не только в этом. Из их отношений почему-то постепенно уходили прежние непосредственность, лёгкость и распахнутость, появлялось странное напряжение и будто какие-то недоговорённости и непонятности.

Вот бывает же абсолютно прозрачное стекло, сквозь которое всё видишь ясно и отчётливо, так что порой его даже не замечаешь. А бывает матовое – чуть мутноватое, белёсое, словно запотевшее или подёрнутое туманом. Через него вроде бы тоже видно, но уже не настолько явственно: очертания расплываются и размываются. Уже не разглядишь чётко, что там за ним, и довольно легко ошибиться: не узнать, принять одно за другое. Иногда этот туман почти рассеивается, а иногда, наоборот, уплотняется.

Так и у них. И чем дальше, тем больше туман неопределённости и двусмысленности начинал сгущаться.

Вот вроде бы шли они, болтали и всё как обычно, и вдруг совсем неожиданно Лёню накрывала волна смущения, он терял нить разговора, забывал, что сказать и просто ошеломлённо пялился на Наташку, будто видел впервые. И если раньше никаких не возникало проблем подсадить её, подхватить, взять за руку – Лёня даже не задумывался, просто делал и всё, – то сейчас прикосновения через одно словно обжигали или ударяли током. Поэтому он каждый раз тормозил, преодолевая внезапную нерешительность, или старался вообще не дотрагиваться.

Похоже, это означало, что он влюбился. Полный провал. Глупо и бессмысленно. Абсолютно бессмысленно, ведь Наташа по-прежнему воспринимала его только как друга. Потому что он был младше почти на год. Она пошла в первый класс в семь, и день рождения у неё в декабре, а он сентябрьский, и в школу его отправили в шесть. И потому что ниже на полголовы. Хотя занятия лыжным спортом избавили Лёню от лишней пухлости, но роста же ничуть не прибавили.

Нет, он не создавал из мухи слона, не городил препятствий на пустом месте. Всё так и было на самом деле. Его ведь и остальные чаще всего называли давно прилипшим прозвищем – Рудик, похожим на уменьшительно-ласкательную форму имени и явно намекавшим на то, что он для всех вечно маленький.

А ещё Лёня собственными ушами слышал тот разговор – Наташи с Лариской Хомутовой, – когда подошёл, а они не заметили и продолжали, не сбавляя громкости и не меняя темы, как ни в чём не бывало.

– Ты бы сказала уже этому хоббиту, – заявила Лариса с назидательным напором, – чтобы поменьше возле тебя тёрся.

Наташа недоумённо фыркнула, дёрнула плечами:

– Почему?

– Из-за этого парни думают, что у тебя с ним что-то есть… такое. Ну-у отношения какие-то, – авторитетно разложила Хомутова. – Вот и не решаются к тебе подкатить, – затем добавила, придав интонациям особой загадочности и значимости: – Хотя я точно знаю, что кое-кому ты нравишься. И даже не одному, – и вывела безапелляционно: – Но этот твой Рудик всё портит.

Дальше Лёня слушать не стал: и без того всё ясно. А ведь Наташка даже не возмутилась, когда услышала про хоббита и, значит, тоже так думала.

Ну и смысл тогда признаваться или делать что-то другое, открывшее бы ей Лёнины истинные чувства? Всё равно ему ничего не светило. По крайней мере, пока. Тем более вдруг несвоевременное признание разрушило бы их дружбу. Но уж пусть лучше будет как есть, чем совсем никак.

Хотя, конечно, это оказалось непросто – оставаться другом, когда хотелось большего, и не мешать, если появлялся желающий стать Наташиным парнем. Может, их существовало не так уж много, как там трепала Хомутова, но они реально находились. И тогда Лёня действительно не мешал. Он же не собирался портить Наташе личную жизнь только из-за того, что сам не имел шансов. Он даже помогал, если просили. Как, например, Руслану Шаркову из параллельного класса.

Рус, высокий, широкоплечий, с обаятельной улыбкой и тёмными жарко поблёскивающими глазами пользовался популярностью у девчонок. Только слепой не заметил бы, с каким интересом они на него поглядывали, как кокетливо хлопали ресницами и стреляли многозначительными взглядами. А ещё Рус тоже ходил в лыжную секцию и на одном из занятий в тренажёрном зале по-приятельски подвалил к Лёне, спросил:

– Слушай, Рудик, а у тебя с Новопольцевой что?

И пусть Лёня сразу сообразил, что тот имел в виду, но, наверное, именно потому и прикинулся непонимающим, словно надеялся вопреки здравому смыслу: а вдруг ещё обойдётся.

– Ты о чём? – спросил, недоумённо поморщившись.

– Ну, вы с ней встречаетесь или как? – пояснил Шарков.

И с лёгкостью можно было заявить «Да, встречаемся» или «К тому всё и идёт». Но дело даже не в том, что Лёня был такой уж правдоруб и на дух не переносил враньё. Нет.

Сказать, что Наташа ему нравится, что сам хотел бы стать её парнем даже другому человеку – это ведь тоже как будто признание. И услышав его, другой тоже может посмеяться, напомнить: «Рудик, да ты чего? Тебе тут не светит, будь реалистом», а потом ещё и разболтать остальным. Вот потому Лёня и ответил:

– Мы просто дружим.

– Серьёзно? – рассчитывая убедиться окончательно, уточнил Рус, невольно предоставив Лёне ещё одну возможность честно признаться.

Но он и ею не воспользовался, ещё и прикинулся опять непонимающим:

– А что?

– Ей кто-нибудь нравится? – продолжил выпытывать Шарков. Даже такой популярный, он тоже хотел знать точно, насколько велики его шансы и есть ли смысл напрямую озвучивать собственное желание. – Раз вы дружите, может, она тебе говорила?

– Да нет, не говорила.

– То есть она совершенно свободна?

– Ну-у… да, – без особого энтузиазма подтвердил Лёня, но Руса это как раз более чем устроило.

Он довольно улыбнулся, но не отвалил. Скорее всего, изначально подошёл не только собрать нужные сведения, прекрасно предвидя, что ему ответят. Вот и продолжил без промедления:

– А у тебя ведь есть её телефон?

Отрицать глупо.

– Есть конечно.

– Скажешь?

Лёня наконец-то нашёл повод возразить:

– Как я могу без её разрешения?

– Рудик, ну ты зануда, – протянул Рус, состроив кислую физиономию, но тут же легко нашёл выход. Видимо, тоже заранее придумал и приготовил. – Давай тогда так. Знаешь же, тут рядом детская площадка. Ну, от школы налево и сразу за первым домом. Вы же там ходите? Ты Наташку завтра как-нибудь там задержи, пока я не подойду. Типа мне тоже в ту сторону и я просто тебя увидел, вот и подошёл. А дальше вместе пойдём. И ты через пару минут отвалишь, вроде как тебе сегодня ещё куда надо. А я с Новопольцевой останусь.

– Ничего себе план! – впечатлённо присвистнул Лёня.

– А то! – воскликнул Шарков самодовольно и уточнил: – Ну, договорились? – Вперился пристально. – Или ты наврал, что у вас ничего?

Лёня едва не смутился, с трудом выдержал его взгляд, в который раз отмёл предоставленную возможность – слабак! – и выдавил из себя:

– Договорились.

И конечно, сдержал слово, сделал точно, как Рус просил. Хотя Лёня втайне очень надеялся: хоть бы что-то пошло не так. Но, похоже, судьба его не очень-то жаловала, а может, специально подготовила наглядный и довольно жёсткий урок: или действуй, невзирая на страх и риск, или действительно отойди, но и не жалуйся. Поэтому получилось как раз наоборот.

Даже предлог не пришлось искать, чтобы задержаться на площадке. Рус их нагнал сразу за школьной оградой, для вида спросил у Лёни насчёт ближайшей тренировки, потом многозначительно дёрнул бровями. Но Лёня и без подсказок прекрасно помнил, что от него требовалось, и сыграл как заправский артист – хлопнул себя по лбу, воскликнул:

– О блин! Совсем забыл. Меня же бабушка просила после школы к ней заскочить, забрать там что-то. Так что пока. Я побежал.

И рванул в другую сторону, якобы к остановке, успев напоследок заметить удивлённый Наташин взгляд.

Ему чудилось, она и после смотрела вслед, потому как, пока не свернул за угол, неприятно жгло под левой лопаткой. Но, вероятно, действительно только чудилось, а жгло там от осознания, что рядом с Наташей сейчас другой, пытается к ней подкатить, и наверняка уж у него-то всё получилось.

Девчонки же все тают от Руса. А сам Лёня вынужден теперь болтаться как неприкаянный или пробираться к дому окружными тайными тропами, чтобы случайно не попасться на глаза и не помешать.

Он, кстати, не ошибся, у Руса реально всё получилось. И на следующий день, когда Лёня с Наташей вышли из школы, Шарков уже поджидал их у крыльца. Точнее, не их, а только Наташу – выцепил взглядом, махнул рукой.

– Ну я пойду, – проговорила она немного вопросительно и посмотрела на Лёню, как ему показалось, чего-то ожидая. Но он понятия не имел, чего, поэтому согласно кивнул, ответил на её «пока» и двинул дальше один, не оглядываясь, чтобы не видеть, как она направляется к другому парню.