Псёл течет на запад. Когда-то Чехов, побывав в этих местах, отметил, что красоту курского приграничья нельзя сравнить с красотой Европы. Ни с Италией, ни с Альпами.

Псёл краше. Его чистые воды перебирают чётки водяных крапивок, и шепчутся тростники над янтарным от белого песка мелководьем. Когда припекает, хвостатые черепахи лежат камушками у берега, белые лилии цветут в заводях, где, наверное, до сих пор собираются на разговоры в ночи голубокожие навки.

Смиренно пасли здесь горнальские монахи рыже-белых телок и пепельных, пелёсых коров. Теперь, после пожара и обстрела, стада больше нет.

Нет и того тихого Псёла, где на бродах после четырнадцатого года были построены укрепления, на самом деле – фальсификационные, а вовсе не фортификационные сооружения: заходи и забирай.

С того же года единственный крестный ход в честь спасения царской семьи у недалекой станции Борки, когда царь Александр Третий не дал семейству погибнуть, держа на плечах обрушенный потолок вагона, был прекращен. Крестный ход с местночтимыми иконами и Пряжевской чудотворной, обходящий городки, хуторки, села в честь поступка, так потрясшего простых людей, единственный в своем роде, больше не возобновлялся.

До революции и после обносили иконами округу, останавливались в церквах и служили литургии, и крестный ход часто по две недели задерживался в селах и городках, уютных и аккуратных, светлых и теплых, как всё курское приграничье – страна света.

Только политика положила конец этому. Мост был разобран, на месте бродов – зеленые сетки.

Отсюда по дохристианской дороге, вымощенной белым камнем в те века, когда Горналь был еще городом и на месте поклонного креста стоял кром за валами, пришли хохляцкие танки на русскую землю.

И мяли белый камень, вдавливая его в меловые слои.

Панцири байдан кочевников сменились на панцири танков, что били по стенам монастыря – в который раз за века?

Благодаря лишь своей расторопности и Божьей помощи спасли Богоматерь Пряжевскую, спасли, вывезли под обстрелом, от продажи, от торга.

В который раз пришли сюда враги, и сколько они еще раз придут в будущем – описывать детям нового века.

Современный человек много о себе мнит, сидя на мясе предков и костях пращуров, но только когда его поднимут с такого холмика, опомнится, что далеко уже не видит.

Эти, кто приходит раз в столетие, два раза в столетие, часто выдыхается до того, как русская сила сделает первый вздох. И русская сила его делает, и ветер становится бурей, а буря – ураганом, но никто не придумал, как бороться с ураганом, и не придумает никогда.

* * *

В Надеждино впервые за всю его историю не осталось людей.

Остались беспризорных собаки, кошки, скотина и птица. Больше никого. Руины, и среди них растерянная фауна.

Какая-то фауна уже научилась жить с мыслью, что ее бросили, какая-то продолжала подставлять себя опасности.

Самое страшное, что собак теперь можно было только перестрелять.

В лесополосах кое-какая собака уже поела человечины, хохлы всюду пачками валялись. Вчерашние люди. Некоторые из них злее, чем те собаки. А некоторые почти невинные. Встретившие смерть на первом БЗ. Загнанные на эту войну страхом и шантажом.

Заградотрядами и иностранными командирами.

Военные действия продолжались, и в село въехали наши. Заняли дома, расположились в них и стали кормить оставшихся животных.

Хоть так, но село вздохнуло всеми своими руинами.

Возвращались и местные, гоняя на машинах под дронами – смотреть, как там с домами.

Вернулась и Лариска, подруга Ники.

После августа она работала в Курске санитаркой в госпитале. Но стала приезжать, сначала просто ожидая вести про отца, который с бабушкой и мачехой остался в Надеждино.

Бабушка должна была в этом году отметить девяносто восемь лет.

Лариска потеряла с ними связь в августе, когда вошли первые хохлы. Слабые весточки прилетели от родных, у которых еще не разрядился телефон.

Потом выходящие из села говорили, что со стариками все хорошо.

Вывезти их было невозможно, отец и бабка лежачие.

У отца титановые шурупы в ноге.

Бабушка не поняла, что за враги зашли в село. В старую войну ей было четырнадцать лет, когда пришли румыны и французы.

Дети ловили им лягушек.

Французы поражались огромным лягушкам, предлагали детям попробовать.

Теперешние французы тоже поражались.

С тех времен их называли «жабоедами», потому что в общем ничего не изменилось.

Те же самые непомнящие французы. Те же самые лягушки плюс виноградные улитки от Манюшки.

В ту войну бабуля Лариски, легконогая девчонка, работала в подполье. На ее счету взрыв склада немецких боеприпасов.

Спасли ее только ноги. Потому что бежала она с братом в Берег, спасаться, к партизанам.

А навстречу им шли наши танки.

Навстречу шла Победа. А за спиной рвались снаряды.

В общем-то, в том, что от семидесяти домов по улице Базарной остались лишь печи и фундаменты, была виновата Татьяна Федотовна. Вот эта древняя на сей момент бабка. Она там все взорвала и сожгла вместе с немцами.

Утром на Головосека она также пробудилась рано, как всегда, и увидела в окно танк «Леопард», наводящий ствол на их дом.

Это было последнее, что увидела Татьяна Федотовна. Еще она успела перекреститься, чего не делала никогда до этого дня.

В конце сентября, когда разрешили заехать в село гражданским, от Ларискиного дома не осталось ни одной стены.

Отцова коляска стояла во дворе, к стене соседнего дома был прислонен красный новый велик. Целый и невредимый. Это поразило Лариску в самое сердце.

Увидев, что в подвале никого нет, Лариска принялась разгребать кучи осмоленного дерева, шифера и штукатурки. Никого не нашла.

Только прах былого. Она хотела верить в то, что ее родню увезли на Украину, чтоб потом обменять.

Лариска вынуждена была уехать из-за бесконечных дронов. Но потом приезжала еще и еще – и, наконец, нашла шуруп в куче кирпича от веранды.

И под кирпичом нашла и другое, то, что некогда было ее родными.

Брат Лариски сел в конце прошлого года по глупости, угнал мотоцикл. Но в августе подписал контракт в «Шторм».

Он был на другой стороне речки. Недалеко. Начал новую жизнь и радовался тому, что хоть так изменит себя перед людьми.

А Лариска под дронами моталась на пепелище своего дома. Искала тела, потом кости, потом пепел, и потом, найдя, не выдержала и после похорон принялась ездить с гуманитаркой по селам.

Они заезжали к людям, привозили им еду и генераторы, вывозили стариков, но сами верили, что скоро, уже скоро можно будет ехать домой и грести пепел и прах, чтоб заново построить дом.

Скорей строить новый дом, чтоб больше уже никогда, никогда не оставить его. По крайней мере, до новой войны.

Но до победы было еще далеко.

И приблизить ее можно было только делами.