С самого начала своей работы в Луганском госпитале, где часто не было времени выпить чаю и поспать благословенные шесть часов, Олег не мог понять, почему все время попадается на глаза Надежда Чернецова. Очень красивая. Похожая на маму в молодости. Но резче.

Почему она везде, где он.

Почему она за ним ходит? Красавица, умница. Как мать за сыном.

Спать положит его голову на колени. Постирает, погладит, уберет, накормит.

Полгода она его окучивала, наконец – цветы. Потом постель. Ого! Вот это девушка…

Еще месяц, когда цветы отпали – и начало просыпаться сознание.

Да ему повезло просто. Время угара и прелести бесовской.

Надя уже под кожей. И Олег сам себе не улыбается. Мать звонит – хуже этого нет. А потом он понимает, что Надя блатует его вместе с ней переводиться в Суджу. Он и сам уже не может без нее. Вот ей надо, чтоб он был с ней. Надя его не пилит, уговаривает, опаивает своей томностью, одуряет его. И вот он уже сам просит начальство его перевести… И через какое-то время они вместе с Надей, снова вместе, но уже в Судже. И это славно… И снова никто ему не нужен. Была бы Надя рядом.

Так наступает лето. Однажды его вызывает к себе начальник местного медбата, типа – спросить про Луганск. Но только без Нади…

А там сидит мужчина в камуфляже, даже без полевых знаков отличия. Просто пустой дяденька, охотник-рыболов. Да он же болтал с ним! Это же тот самый… Тот самый дяденька, который вместе с мамой приезжал. Но выглядит он по-другому. Теперь совсем по-другому.

Дяденька охотник-рыболов, оглаживая чашечку с кофеем, толкает речь. Держит слово час, два. Олег плачет, Олег вскрикивает, не хочет верить, не верит, потом верит.

Дяденька неполитизированному Олегу показывает канал некой Красули. Насечки, нашивки, дружки-приятели, майдан, лагерь, база.

Олег и верит, и не верит, но дяденька достает другой телефон и с тяжелым вздохом открывает другую галерею. Международный трибунал по расследованиям преступлений ВСУ.

И еще один альбом.

А там мама.

Там мама в Осетии, еще с фотоаппаратом и такая молоденькая, мама в Сирии, мама в Ливии, мама в Иордании. Мама на Украине, среди развалин городов, то есть… бывших городов. Это пока он рос.

Мама в форме. В бронике. В каске. Непривычная такая мама.

Мама на официальном фото. С нашивками.

– Так что держись, сынок, – сказал дяденька рыболов-охотник, не кто иной, как Вершина. – Ты ее уязвимое место. Ахиллесова пята! А как они узнали… Я сам не ебу. И никто понять пока не может.

Олег вышел на работу из изолятора через пять дней, он сильно болел.

Он лежал там один, прошитый этими штрихкодами, шифрами, чипами, фотками, сообщениями. И вышел на работу уже другим человеком. Но с таким румяным видом, что Надя даже не задала вопроса: «Что с тобой случилось?»

Ничего с ним не случилось. И все случилось. С ним случился конец. Олег с детства винил мать в своих неудачах, и сейчас ему стоило многих сил понять, прав он был в этом или нет. Раз он взрослый, хочет им быть, то сейчас самое время взять ответственность на себя. Его же предупредили, что вот ответственность – надо брать. А впереди будет что-то неожиданное, намекнули ему по телефону, когда он завел папку «Кнокс» и перестал делиться с Надей сокровенным.

И Надя, вдруг стала задавать, по его мнению, много вопросов. Часто не совсем корректных. И вообще – словно желтый сказочный туман нашел на него. Ну кто он? Солдатик, интерн… Кровь, конечно, его не пугает, но как не испугаться новой жизни?

Конечно, это всё. Любовь к Наде теперь будет другой. А он примет то, что его ожидает. Пусть всё случится!

Нет, он не подписывал договоров кровью, не играл с огнем.

Не продал душу дьяволу. Он покорно пережил все, что на него навалилось. Пережил восьмичасовой обстрел.

Вышел из руин и сдался. И стал одним их них. Но кровь – не водица.

Олег бы стал одним из них, если б не был сыном своей матери и не читал бы русскую классику.

Тут сошлись культурный код и советское воспитание бабушки. Отчасти мамы, когда она была с ним. А уж та не давала ему шланговать…

Свято повторяемая мантра. Когда он не хотел идти в школу твердить «Бородино». А потом в окопе, вместе с врагом, говорящим с ним на одном языке, он читал «Бородино», как молитву – вместо молитвы.

– «Когда в товарищах согласья нет…» – читал он.

– «Роняет лес багряный свой убор…» – читал он.

Вот такие были у него живые помощи. И такой был «Да воскреснет Бог».

Впрочем, когда он подошел к болотной жиже ручья и увидел Надю, прежде подарившую ему столько, хоть и лживого, счастья, короткого, но слабого и черного, как жженый сахар, он не размышлял вовсе: оставлять ли ее в живых или нет. Да и смысл? Он медик и видит, что это всё. Тут нужна операция. В лесу?

Когда их накрыло минометным огнем и из земли мама еще пыталась его обнять, а у самой из уха текла кровь. И лицо у мамы было все в грязи и земле, в болоте, в жидком глее, как его тут называли…

Уже отъезжая к врагу, Олег просил у нее прощения. И потом много раз просил.

Потом – это два месяца до первого снега, когда он читал «Дом для бродяг», стибренный из какой-то сельской библиотеки, пока они, бряцая оружием, как викинги, шли от Суджи побеждать слабых людишек. Он думал, как скоро он увидит реку Омолон, о которой ему рассказывала бабуля. Правый приток Колымы.

Дедушка там сидел, потом работал в КГБ.

Оттуда, наверное, у них эта мрачная чуйка.

Прадед убивал на Первой мировой. Дед – на Второй мировой.

Мама – на третьей мировой. А вот папа?

Дяденька рыболов-охотник ничего про папу не сказал. Об этом Олегу еще рано было знать.

Осень развезла дороги, и активные боевые действия на время приостановились.

Трагически шли дела иных беженцев.

Ранее освобожденные населённики нещадно выжигались и выбивались хохляцкими дронами, РСЗО и САУ.

Тихонько, но планомерно уничтожалась инфраструктура поселков, сел, деревень.

Тихий пал шел по сухой траве, принося страшные бедствия, которые еще не все пришли до конца на курскую землю.

Ника приходила в себя, но пока не могла вспомнить, ни где видела Олега в последний раз, ни вообще кто такой Олег. Так ее ударило.

* * *

Это значок на память о его первом прыжке.

Ника очнулась оттого, что Никита тряс ее за плечи.

– Ну, не спи, не спи… Не спи!

Ника его очень плохо слышала и не могла сказать ни слова. Словно разум ее стал жидким и детским, она пыталась собраться и что-то ответить, но ей казалось смешным сейчас говорить.

И еще она видела, что Никита спрашивает, где Олег.

И все, что могла ответить: там.

Никита донес ее до «буханки», но все, что она ощущала, – это острый угол значка, впившегося ей в ладонь, которую она не могла открыть.

Только в «буханке» Никита разжал ей кулак.

После ползанья по грязи на Нике живого места не было. Но Никита все равно ее целовал, а когда увидел значок – сердце его стало совсем мягким. Он почувствовал страшную силу в нем, какой раньше даже не знал ни к чему живому. Только к этой грязной женщине в натовской изорванной осколками форме.

* * *

В одном из апокрифов бог мылся в бане и уронил с небес ветошку.

А сатана ее поднял и сотворил из нее человека. Что там в нас есть от Бога – его пот.

А от сатаны все остальное.

Только ветошка – наша душа, она внутри, в основе нашего творения. Как новорожденное теля, в божьем поту.

Нельзя не повториться: когда случается что-то эпичное, что-то из ряда вон выходящее, человек, не умея с этим справиться, то есть привыкший к обычному монотонному течению своей жизни, тоже воспримет случившееся либо впадая в крайность, либо проживет кошмар неосознанно. Может быть, осознает он этот кошмар только потом, а может быть – и вовсе не поймет. Опять же степень вовлеченности в кошмар еще скажется. Если это про себя самого, то дойдет быстрее, а если про кого-то – совсем не означает, что вообще тронет чужое происшествие. Так мы уже привыкли жить в этих событиях.

Кто-то отправится даже после смерти в свою Вальхаллу – есть вепря и отдыхать с валькириями, а кто-то пойдет скитаться по тоскливым полям, заросшим белыми тюльпанами. Всем и при жизни, и на том свете уготовано разное.

* * *

В освобожденном Надеждино, на хуторе Апасово и в других отбитых у хохла населённиках занимали дома наши военные.

В первые дни в Апасово был цел садик и магазины.

Дома, пережившие века. Войны. Пережившие немцев.

Но не пережившие этого нашествия.

Библиотека была сожжена. Школа разрушена. Погребенных там местных вытащить было невозможно. Близость ВСУ давала возможность им взрывать все подряд.

Они так и делали. Жгли дома, пускали дроны сплошь на все живое и неживое. Громили фермы, гражданские машины, уничтожали старинные усадьбы, музеи, библиотеки, мемориалы.

Калинин с расстрелянным лицом и рослые белые герои на мемориалах с отшибленными из РПГ головами напоминали христианские храмы, где лики святых были обезображены раз за разом при нашествии мусульман.

Но это были люди того же цвета кожи, того же месторождения, того же языка.

Ясно, что не каждый хохол поднимал руку украсть иконы или обобрать бабку, не каждый мог выстрелить в памятную доску с надписью «Засновникам села вид вдячних нащадкив».

Наемники это делали. Для них это была охота на русских. Такое сафари, стрельба по бабкам и дедам.

Некоторая техника ведь даже выстрелить не могла без наводки из заокеанского штаба.

Подумать странно, что где-то сидели чернокожие шмары в форме за мониторами и между бытовыми разговорами о детях и их школьных успехах давали корректировку на скопление неких сил во флигеле Дворца для Любимой в селе Сафоновка.

А впереди еще месяцы освобождения русской земли от всей этой нечисти, которую некоторые русские же считают правой. А другие русские просто не думают о ней, потому что разве они не заслужили жить свою жизнь спокойно? И другие русские, которые трагически вздыхают, говоря: ну мы же не просили начинать войну!

Месяцы холода, мокрого снега, грязных окопов, отчаяния, крови, ошметков, осколков, бессилия, гнева и побед.

Впереди еще так много всего, что из этого можно сложить целую сагу. Целую новую страну. Целую новую историю. Главное – дожить до Победы.