В интернате у Ники были давнишние друзья. С начала нулевых она дружила с Санькой и Любкой. Эта пара детдомовцев, которым не выдали жилплощадь после совершеннолетия, может быть, и выглядела немного странно, но дурачками они не были. Обычно таких сирот в девяностые распределяли по ПНИ, а их жилье уходило в администрации населенных пунктов, кому оно было нужнее.

Ника все время навещала их. Санька носил прозвище Сокол из-за фамилии, и Любка тоже стала Соколиха. Ника приезжала в пандемию, чтоб передать Соколам гостинцев, но их заперли в интернате и не выпускали. У них был злой директор, какой-то там эффективный менеджер, его не любили. И он как только не экспериментировал со своими подопечными. Словом, не получилось Нике увидеть в пандемию ребят.

А с начала СВО поменялся директор и выпускал инвалидов немного погулять по двору.

Интернат находился на козырном месте, на слиянии двух рек, там на бывшем мельничном пруду громоздились ледниковые валуны, иногда целыми кучами. Ника часто взбиралась в юности на валуны и высвистывала Любку или Саньку.

Санька выглядел с годами уже не очень, потерял зубы, облысел, рот его, постоянно приоткрытый, однако, всегда улыбался. Любка с годами почти не изменилась. Она так же с какой-то отчаянной страстью кидалась на Нику – обнять ее, приподняв над землей, и щурила радостно лисью мордочку с огромными, немного дурными голубыми выпуклыми глазами.

Ника жалела Соколов, хотела как-то им помочь, ведь те жили по правилам инвалидского общежития. Им выделили как семейству комнату, но завести разрешили только кошечек.

Любка как-то забеременела, очень давно – санитарки и медперсонал прошляпили это дело. Худая Любка мечтала о ребенке, но главврач с ужасом увидела как-то ее живот, и Любку отправили в гинекологию.

Ребенку было уже шесть месяцев, и Любка больше не беременела. В этом заключалась ее трагедия, которую она осознавала, в отличие от других инвалидок, которых стерилизовали вовремя.

Когда интернат эвакуировали, у Любки отобрала кошек ветврач, живущая на селе, и усыпила. Она усыпила также и собак инвалидов, которых с собой было не увезти.

Теперь эта куча животных гнила на заднем дворе интерната…

А Любка с Соколом во время эвакуации потерялись.

Это был их единственный шанс выйти оттуда. Поэтому, когда начали эвакуировать интернат, они спрятались в фельдшерском пункте.

Им повезло. Их искали, но ехать пришлось немедленно, и поиски были остановлены. Вывезли инвалидов и документацию. В интернат зашли хохлы, и Соколам было некуда вернуться. Они почти сразу пожалели, что не уехали с остальными в другой интернат. Хотя другой любой был хуже. Потому что инвалидов было пятьдесят два человека, тут они жили привольно, а там их посадили в запертые палаты, распределили по больницам, и умирать они начали уже в сентябре. От стрессов, от тоски, от плохого ухода.

Ника очень горевала, что потеряла след Соколов. Где она найдет их теперь?

Но заглянуть в подвал фельдшерского пункта ей в голову не приходило. А там в погребе, который был также складом для почтового магазина, прятались Соколы. И самое интересное, они там ни в чем не нуждались, пока их не нашли хохлы.

Саньку увели на берег в вётлы, а Любку отволокли к другим мирным, в хату старого Бормана и закрыли там.

Также там сидели и рабочие с фермы, и бабули, которых хотели перекинуть за кордон, чтоб потом обменивать на своих. До самого штурма и освобождения Любка не знала, что там с Санькой.

Если бы Санька вел себя немного поинвалиднее, его бы оставили в живых. Но на несведущих хохлов он произвел впечатление опасного человека, и его застрелили в кущерях.

Никто долго его не находил, до самого освобождения.

* * *

Когда в Никиной юности начинался сбор грибов, бабуля бегала по лесу со скоростью света.

Опята она несли ведрами, свинушки, к счастью, уже не брала. Эта бесконечная варка, чистка и закрутка грибов выбивала Нику из колеи. Погулять было некогда. Никита торчал в своем городке, пошел учиться в какой-то кадетский кружок, где их вывозили на аэродром.

Там Никита впервые прыгнул с парашютом. Потерял красивый образок, подаренный ему Никой в день крещения Артемки в Судже. И очень печалился из-за этого. Ему вручили значок с парашютом, и он отдал его Нике, потому что больше ничего не мог ей подарить.

В тот год, когда Никита понял, что определился со своей жизнью и не свернет с избранного пути, Ника не спешила ехать на учебу. Хотела последний августовский день провести с ним.

Бабуля не очень привечала жениха, называла его голоштанным и божилась, что у Никиты и семья-то какая-то дикая, не очень хорошая семья, мать там рулит, а Нику сразу назвала плохим словом. Вернее, сказала подружкам, что таких, как Ника, у Никиты будет еще тьма.

Мать Никиты, конечно, ошибалась в том, что будет таких тьма. Если б Никита перед ней не пластался, он бы отбил свое право на счастье. Но не смог устоять перед мыслью, что Ника первая, а значит, будут и другие, лучше!

Через года он понял, что лучше не будет. То есть нельзя сказать, что Никита не осуществил материн замысел и страдал от недостатка женского внимания. Но Ника уже почти растворилась в тех воспоминаниях, которые достаешь лишь по праздникам, и оттого они бледны, ломки и рассыпаются на глазах, будто высохшие стрекозиные крылья и коробочки иссохших жуков.

Лучше не сорить, спрятать подальше. А тогда, много лет назад…

В тот последний августовский день Лариска, подруга Ники, подговорила свою младшую соседку Ирку грабануть магазин и толкнуть бухло нормальным, так жители села называли инвалидов-детдомовцев. У них были пенсии, а значит, деньги, и санитарки не очень их обыскивали.

Итак, договорились в ночи, в тишине пойти в сельпо.

Лариска потирала ладошки, ей было любопытно, как это так. Вскрыть дверь, влезть в магазин…

На стрёме обещался постоять Игорек Носов, тогда еще молодой и борзой.

Ника с Никитой, сидя у костра в берегу, решили в ту же ночь покататься на коне деда Бормана, пасшемся у сельпо. Ночью в Надеждино коней привязывали неподалеку от дома, на воздухе.

– А потом мы его вернем назад, – сказал Никита, которому тоже было интересно поозорничать. – Только прокатимся.

Ника была готова с ним идти на любое дело!

– Только ты первый! – пропищала она в предвкушении приключения.

Как только они прибыли к борманову двору, где на лужайке через дорогу, опустив голову, дремал напасшийся конь, и Никита стал его отвязывать, пока Ника схоронилась в кусты, по Набережной пробирались Лариска, Носов и Ирка.

Никита отвязал коня и, прыгнув на него, понесся вперед, к интернату.

Ника ждала его в кусту бузины.

И вдруг она услышала у магазина страшный хруст, стук и шепоты. Ника замерла, став в куст. Если это Борманов-дед, хана им.

Хоть и глухой, но не слепой же, а у него ружье есть наверняка!

Никиты до сих пор не было.

Возле магазина почти прекратились громкие звуки, теперь они были тихие и проникновенные. По укромному постукиванию бочков стеклянных бутылок и бережному с ними обращению было очевидно, что воруют алкоголь.

«Ах вы свиньи…» – подумала Ника, но решила дождаться Никиту.

Он ехал от интерната, конь летел как стрела. Поравнявшись с магазином, конь прыгнул на ступеньки, пытаясь скинуть седока, покрутился и заржал.

– Менты, менты! – вскрикнула Ника.

Никита метнулся к прутку, соскочил и, быстро привязав коня, подбежал к Нике.

– Какие менты?!

Из-за магазина выбежал Носов, задыхаясь и повторяя:

– Ёж же твою медь, Господи, воля твоя!

За ним бежали две девичьи фигуры, звеня бутылками.

Это были Лариска и Ирка.

– Ховайся! – кричала Лариска.

И все трое разбежались от магазина врассыпную. Лариска к дому, Носов к себе в лес, а Ирка на Набережную.

– Етить же твою колотить, воля твоя! – басил Носов.

Ника и Никита, схватившись друг за друга, стояли в кусту бузины и старались хоть что-то разглядеть.

– Что это было? – спросил Никита, потирая обритую голову.

– Это, похоже, был грабеж средь небелой ночи.

– Это я их шуганул?

– Ага!

– Бог не фраер, Никуль. Это ведь Лариска… Ох, добегается!

И Никита качнулся, чуть не уронив Нику. Но тут же выровнялся.

– Я там немного полетал.

Ника удивленно посмотрела на Никиту.

– Как это – полетал?

– Там когда из темноты выехал на газах, конь, походу, ориентир потерял. И дальше свет от фонаря, он на границе света и темноты как тормознет… Я и полетал.

И Никита показал дыру на локте рубашки, через которую сочилась кровь.

– Тебя надо обработать. Иди домой, намажь йодом.

– Нет, идем со мной…

Они пошли к фельдшерскому пункту, который был открыт настежь.

В его прихожей и коридорчике, где стояли резные деревенские лавки из старого времени, уже давно свили гнезда стрижи.

Шкафчики были взломаны, в них завелись мыши. Но упаковки стерильного бинта и ваты лежали в контейнерах под ключом.

Никита открыл ящик ключиком, лежащим под половичком у входа в пункт.

– Откуда ты знаешь, что тут ключики и шкафчики?

Я думала, заброшено все.

– Ну… один раз в неделю тут служит медсестра, которую я знаю. То есть моя двоюродная сестра. Однажды она даже роды принимала здесь. У кошки.

– Ого, – вздохнула Ника. – Неужели тут есть такие люди, которые не считают кошек гадостью?

– Не все же… Это была кошка интернатовская. Домашняя. Любкина.

– Понятно.

Никита достал вату и бинт, стащил рубашку и подал Нике в руки.

– А спирт? – спросила Ника. – Или йод.

– Мотай так. И еще у меня тут вот… – сказал Никита, показывая на небольшую ранку у верхней губы. – Но тут мотать не надо, тут можно просто поцеловать…

Ника замотала ему руку и, пока заматывала неумело и даже с удовольствием, смотрела на его голую грудь и на лицо с чуть пробивающейся щетинкой.

– Ты хотя бы бреешься уже?

– С четырнадцати лет! – важно сказал Никита.

– Меня могут посадить за растление малолетнего.

Никита рассмеялся и, крепко и цепко схватив ее за запястье, сказал шепотом:

– Ты плохо знаешь сельских пацанов.

– А ты-то девок городских знаешь?

– Я бы сказал, что и не стремлюсь. Но целоваться же можно. Мне же надо как-то практику пройти…

– А типа ты теорию уже изучил?

– Типа проштудировал, – сказал Никита и, подхватив Нику, посадил ее к себе на колени.

В полной темноте они просидели около часа, перешептываясь и целуя друг друга очень осторожно.

Никита достал из кармашка значок и дал Нике.

– Это что? – спросила она, разглядывая в полумраке блестящий металл.

– Я еще летал… с парашютом. Я стану военным, стану прыгать… стану летать. А ты будешь ждать меня, как положено девушке.

– Ну хорошо… Это мне?

– Это тебе, – гордо сказал Никита, заглядывая Нике в глаза, на которые от чувств накатились девичьи слезы.

– Это очень приятно. Но я не вижу себя женой парашютиста…

– Тогда для тебя я стану кем-то еще.

– Стань, пожалуйста, кем-то еще! – сказала Ника и поцеловала Никиту в лоб, а потом приколола значок на свою кофту.

Никины пальцы ходили по голой спине Никиты, рисуя круги и буквы. Он разгадывал эти буквы и внимательно, через свет, падающий на колотые стекляшки окон, смотрел на Нику.

– Ты как Мадонна. С тебя можно писать картины, – сказал он. – Я был бы даже не против пролежать полжизни на строительных лесах и писать тебя на мокрой штукатурке.

– Откуда ты такой умный?

– Это школьная программа.

– Как ты, кстати, школу кончил?

– Быстро. И очень хорошо. Я был лучшим. Я всегда лучший. Был, есть и буду.

– А я не очень…

– Как, ты не школьница?

– Не прикалывайся.

– А я до пятого класса учился плохо. И моя классная сказала: а, этот Цуканов дурачок. Ничего у него не получится. Дурачком будет. Меня так это… ранило, что ли. Я как дал, как дал… И, в общем, получил красный диплом. Но для них я все равно буду дурачок Никитка. И мне это сильно не нравится. Они привыкли, что вокруг люди одного разлива. Я не такой. Я не их разлива.

И Никита клацнул зубами. Ника вздрогнула.

– Не вздрагивай, – шепнул он ей в волосы. – И расти косу. Я тебя в том году видел. То есть я мельком видел, когда ты по берегу шла с младшим Березовым. Ты… ты хорошая.

– И всё? – возмутилась Ника.

– Пока всё. Пока не надо торопиться. Я тебя еще буду радовать.

– Или печалить, – сказала Ника тихо.

– Такова жизнь, – ответил Никита, прижимаясь к ней. – Или печалить.

Значок с парашютиком так и остался на той старой кофте, которую еще до разрушения дома Ника свернула и бросила в сумку для Любки. Кофта Любке приглянулась, хоть и старая, а она была теплая и целая. Так получилось, что бежать из интерната пришлось в ней. Кофта была по цвету темно-зеленая, и прятаться в ней было легко. Только когда Саньку хохлы стали забирать, Любка эту кофту ему отдала. Так его и убили в этой кофте.

Видимо, Санька ее набросил на плечи и потерял на пути к берегу.

Ника, проходя там за водой, взяла чуть левее от смрадного запаха, выше по течению, чтобы набрать хорошей воды. Мало ли кто там лежит? А это был Санька.

Но вот что-то зеленое, похожее на небольшую копёнку водяной травы-крапивки, которую вылавливают дети, очищая место для купания. И на этом что-то мерцает.

Ника увидела свою кофту, и ей стало не по себе. А почему та здесь? Она же забыла про этот значок, что он был приколот к кармашку. Ника отстегнула его с чувством чуда, сразу вспомнив тот вечер, то приключение… с теми мыслями, что это Никита подает ей знак, мол, все будет хорошо. Пройдет и этот кошмар.