Эту игру придумала Ника. В леске огромные вековые вётлы, которые тут называли вербами, и густые кусты под ними создавали настоящий лес, почти непродираемый. Во всяком случае, нельзя было пробраться по зеленой молоди черноклена без случайного удара ветки. Приходилось бегать, щурясь. Скрываться в ямках от случайных выстрелов из рогаток, беречься от комьев земли, летящих в голову.

Ну и что, что она девочка? Сама же захотела играть в войну.

Пацанов это забавляло: бегать по щелкающему прутами, словно отпускающему добродушные шлепки подшерстку леска, сшибаться на палках, ставить подножки, трясти друг друга за грудки, вымогая шифры. Где шифровки? В каком дупле? Кто прятал? На который час назначена атака?

Они выбрали пять деревьев. Огромные клены на дальней стороне, в серединке вербу над пересохшим устьем ручья. Там прятали хлеб с салом, шифровки, рогатки и связанные паклей деревяшки: автоматы и пистолеты.

Выигрывали те, кто, ориентируясь по карте, находили вражеские запасы. После делали подсчет. Выигравшие съедали харчи, проигравшие кукарекали и десять раз приседали уголком или просто получали фофана в лоб.

Когда-то по леску тек ручей, иногда шумящий весной под мостиком, разделяющим улицу на две части. За мостиком более широкие дворы разложились по-хуторски, то есть захватив территорию на соседней, ничейной стороне улицы.

Там жили Никины друзья Ясновские, Виталь и Олег, очень разные на лицо братья, приезжающие к бабе Пограй из Киева. Виталь – лупоглазый, с тонкими губами мальчик с неуютными шутками. Олег – кудряш с темными разбежавшимися широко глазами.

Еще там стоял кирпичный дом родственника Янголенка. Дом давно был брошен и трескался по швам, разъезжался медленно, пропустив ствол каштана через крышу веранды.

В Никином детстве в нем еще были целы окна, щель погреба мрачно смотрела открытой пастью без дверей, особенно неприятно чернея в сумерках.

За домом покойного Янголенка наблюдал дел Пихтюк, ждал наследников. Но наследники не ехали. Пихтюк жил за бабой Пограй, и Ника не могла сказать, что хоть раз видела его. Но не раз, как змея по извилинам брошенного сада, расслышав его громкоговорящий мат, увивалась вслед за шумными Ясновскими.

За пихтюковым домом жил еще один тихий человек, дед Павло, дед Никиты. Говорили, что он охотник и охотится на дрохв. Все в Надеждино за ними охотились. А дед Павло еще мог и угостить дрофячьей тушенкой, а называли дроф еще дудаками, потому что весною во время токования эти большие птицы издавали жуткое дудение.

Эти дрохвы стадами паслись в колхозном ячмене, ничуть не хуже гусей, в двадцати метрах от дома, и сами были они размером с небольшого гуся; и Ника хорошо помнила их внешний вид из биологической энциклопедии, скорее из-за странного нерусского названия этих крупных русских птиц.

И, бегая в леске, часто слышалось, как дед Павло стреляет дрохв.

– А мяско у ник як куриное, – говорили бабки.

А слева от луга разрослась широчайшая лесополоса. Ее называли Берег. То есть конец села. Сейчас, в эту войну, Берег никто не знал. Морпехи называли это место Стрелка.

Этот Берег оттопыривался в сторону километра на полтора. И до прошлой войны уже был настолько густ, что там окопались партизаны Ковпака. Цепи окопов и блиндажей приняли на себя накат немцев осенью 1943 года. Там полегло много ополченцев и партизан. Оставшиеся ушли на Брянщину.

Сразу после войны по окопам собрали погибших и по краю Берега, и по лугу, и по селу – и зарыли под бетонным конусом в Апасово.

Позже конус раскрошился, мемориал сделали ближе к сельсовету, но про погибших знали уже только старики. В том числе знал и Рубакин, много лет пытавшийся привлечь внимание к тому месту, где росли три огромные березы на костях защитников Надеждино и Апасово. Но, увы, его никто не слышал. Кости ушли во прах.

Ясновские, Толик и Колик Вершины, брат Березы Силька, научивший Нику за два месяца играть на гитаре, прятали записочки на деревьях, разыскивали их, как индейцы, идя по следам друг друга, по сломанным веточкам, по вдавленной земле, ползали по гнилой листве, лезли в паутину, обдирались о кору. И шумно радовались, когда находили зашифрованную записку, например, с таким содержанием:

Мальчишек еще более раззадоривало Никино присутствие. Хотя она была для них просто другом, к ней они обычно никакого гендерного чувства не испытывали, а вот когда шутили…

Разве только Береза и Вершина-старший так и пытались к ней все время притронуться.

На дереве Сно Та Хэй у каждого была своя ветвь. Никина – вторая снизу. Над ней висели мелкие, Попенок Николай Третий и Шурман, любитель кроличьей печенки. Они постоянно дразнились, ругались и отпускали неприличные шутки.

Напротив, обыкновенно в полусогнутом положении, устраивался Березов Сергей, а Виталь с Олегом лежали на просторно широких ветвях повыше, как две пантеры.

Ника болтала ногой, пела песни и рассказывала им про Москву, и они могли часами играть в «Закончи фразу» или в города.

Ника помнила, как они сцепились из-за войны.

Шел последний год, когда было интересно играть. После уже никогда не собирались для игр, а лишь для посиделок в вербах напротив дома Березовых.

Ника была начитанная Мережковским, Морисом Дрюоном и Марком Твеном и разговоры о войне вела философски. Она в своей голове намечтала и насочиняла уже десятки героических историй.

Ложась спать, Ника принималась выдумывать новую главу, поэтому ей никогда не было скучно.

– Начнется война, и мы все станем героями. Я даже готова идти на войну! – говорила Ника в сердцах, примеряя мысленно белые доспехи Жанны д'Арк. – А что? Стрелять я умею, драться тоже.

Олег и Серега начинали ржать как кони.

– Война – это смерть и бабки, – вздыхал мудрый черноглазый старший Ясновский. – Я бы не хотел, чтоб меня убили за хер собачий. А уж сдохнуть от руки москаля – вообще позор, даже если ты сам русский!

– А я бы стал священником! – вещал кудрявый Попенок Николай Третий. – Священников же не убивают, а? Не убивают же ведь?

Он собирался идти в духовную семинарию, потому что ему рассказывали, что там «делают карьеру» и ни в чем потом не нуждаются.

– Вот вы божевильные. Я бы, наверное, обосрался по самые помидоры, если бы услышал, как бомбят. Я бы сдался! Жизнь дороже! – признавался Сергей Береза, и все разом плевали на него как на ссыкло и предателя.

Много было мнений, как и зачем они нужны на войне.

– Если ты такой дрищ, хиба с тебэ толку? – вздохнул Силька, у которого была твердая гражданская позиция в отношении всего на свете, но еще непризывной возраст. – Я бы мочил бы врагов безжалостно. Конечно, если бы видел в этом смысл.

– Дебил! Смысл войн в том, чтобы истребить как можно больше людей! – вопил Виталь, сверкая глазами.

– А я бы пойшол в лис, вырыл бы там землянку и переждал бы войну, – пищал Шурман.

Он был самый маленький, и часто над ним смеялись, но ему тоже было смешно от этого, поэтому никакой человеческой основы в Шурмане так и не утвердилось.

Тогда столько ругались и спорили из-за еще не начавшейся войны, тем более не понимая, что само по себе невероятно в ней участвовать никаким образом.

И тогда они, селюки, сельские, крестьянские дети, были похожи на всех других юношей, которые так стремятся сложить головы поскорее, потому что выросли на героизме дедов, не понимая, что их героизм и наш героизм – это совсем разные понятия.

Они еще не знали, что это война другого поколения, а наша будет позже, много позже, когда в нас не будет уже глупости и задора, а когда мы станем взрослыми и обзаведемся детьми. Вот когда только придет к нам наша война.

Однажды во время осенних каникул, когда друзья уже разъехались – кто в Киев, кто в Сумы, кто в Харьков, Ника с Вершиной, живущим в селе постоянно, обнявшись, сидели под деревом на ворохе красной гречишной соломы, притащенной с ближнего поля.

Лесок уже просматривался насквозь, он обеднел и сбросил листья. Теперь был просторнее и шире, но все так же приходилось щуриться, бегая по нему.

Дерево лениво сбрасывало высохшие семена, муторно долбил кору дятел. Далеко, исходя от холодов, кричали жутковато и повздошно улетающие журавли.

Дрохвы ходили по пахоте и ели выпавшие из комбайна зерна, набирая жир.

Ника с Вершиной уже переосмыслили войну, которая вот-вот собиралась начаться, и им уже было страшно.

– Если жареным запахнет, мы приедем к вам сюда и переждем страшные времена тут, – говорила Ника, перебирая волосы Вершины, прильнувшего к ней, как к старшей сестре.

– Я тоби буду косить и пахать, я вмию, – счастливо отвечал Вершина. – Меня батька научив.

И странная волна какого-то другого мира накатывала на них, меняя и обращая привычные цвета жизни.

От дерева они пошли на поле, где солому скатали в круглые бабки невиданной до того агротехникой. Обычно на поле в это время скирдовали с телег местные мужики, а теперь проходил один комбайн и аккуратно собирал солому. Вершина и Ника прыгали по этим бабкам и часто попадали в щели между ними. Это было весело, щекотно и пыльно.

А зимой началась война, далекая и чужая, первая чеченская, они еще не попали в нее по возрасту, Нике было пятнадцать, Вершине и того меньше, хотя романтическая тяга все еще бродила в их сердцах. Ровно до той поры, пока в Ветрено, Апасово и Надеждино не начали прибывать «двухсотые» срочники. А забрали их тогда много, в основном ребят из бедных семей, которые не могли откупиться в местном военкомате.

Война шла где-то далеко, но все же отзывалась и в Москве.

Ника складывала письма в коробочку из-под печенья и перечитывала их.

Мало думали тогда про войну и мало о ней говорили, занятые другими делами. Но Ника хорошо запомнила свое позорное лукавство недоумка, рассуждая о том, в чем ничего не понимала.

Эти речи врезались ей в память вместе с летящими кленовыми самолетиками, и зеленой футболкой Виталя, и его круглыми жгущими глазами, и окурком, дотлевающим в пальцах Сильки Березова.

Дерево Сно стало толстым и старым, вскинуло ветви выше, теперь на него не залезть, в сорок лет не лазают по деревьям, скорее сидят у его корней.

Вот оно, дерево Сно на Стрелке.

Ника лежала рядом с Надей и слушала дрожь воздуха, разорванного минометным свистом. Вот она, она пришла. Пришла эта война. Играй теперь в нее, хоть обыграйся.