Сентябрь в этом году оказался небогат дождями.
Можно было подумать, что он, как и в прошлом году, спутался с летом и не знает, как начать свой собственный путь к увяданию.
Сентябрь сиял, переливался, и от этого еще страшнее было думать о том, что хаты пусты, огороды ломятся, картошка осталась в земле, а по изувеченным пастбищам и полям ходят коровы, козы, лошади без малейшей надежды в глазах.
Готовые к смерти от мин, от кассеток, от автоматных очередей, от минометных и реактивных обстрелов.
Вчерашние друзья и кормильцы часто были заперты во дворах.
Поэтому кто бы ни заходил в села, первое, что делали, – выпускали животных.
Их жалели. Хохлам было жалко животных, а вот людей, которые бы не понадобились, – не жалко.
Оставив несколько человек себе в качестве заложников, хохлы глумились над ними, как умели только они, зачем-то постоянно вспоминая Бучу.
А сколько с начала войны было уже таких Буч…
В ночи наши командиры покинули село К.
Они двинулись по ярам и долинкам пешком, дождь прошел, и к утру вдоль воды и по низинам туман был – как из мультфильма про ёжика. По местности все идеально знал Никита, изъездив ее на коне Мальчике еще в незапамятные девяностые и нулевые, когда был старшим школьником.
Он провел группу к густой лесопосадке, еще буйно зеленой, но из лесопосадки послышался разговор.
Майбах, который шел первым, остановился как вкопанный.
– Немцы…
– И поляки… – добавил Тимур. – Пшечко пани… Бобер курва…
Серо было, невозможно серо.
Тимур пошептался с Майбахом и Песней. Никита пытался справиться с волнением. Как он их сам завел, как так вышло…
Наконец, Тимур встал и пошел, просто пошел вперед без шлема, со своей легендарной сирийской арафаткой. Казалось, даже без оружия.
– Эй! Эй! Слава Усраине! – крикнул Тимур.
Разговор в кустах смолк, залязгали и зашумели застигнутые врасплох «немцы».
Пока Тимур шел, группа рассредоточилась и зашла к врагу в тыл.
– Кто ты, блядь, откуда?! – дальновидно спросили из кустов, и свет фар прорезал сметану тумана и уперся в Тимура.
– Из тех ворот, откуда весь народ! – ответил Тимур весело и поднял две руки.
В это время с обеих сторон раздались автоматные очереди, и фары потухли.
Тимур упал на траву.
Стоны раненых и одиночные выстрелы, мигание фонариков, мельтешение их длинных лучей и возня с теми, кто решил сдаться, но не занадобился.
В уничтоженной ДРГ нашлась пара «Хемви», лифтованный американский пикап с открытым кузовом и множество приятных бонусов из разграбленного супермаркета.
– Девять, – сказал Лунтик, посчитав трупы.
– Итак, дальше путешествуем с комфортом! – объявил Майбах и вскрыл банку с краденым энергетиком.
Подгреб Тимур, сложив руки на автомате.
– Кит… Ты как? – спросил он Никиту.
– Вспоминаю пески… – улыбнулся Никита. – Ты, брат, как всегда рискуешь попасть под веялку.
– Нет такой веялки, Кит, что даст мне покой в этой жизни.
– Я поеду с дронобойкой! – сказал Лунтик, присвоив себе лучшее из трофеев гладкоствольное ружье.
– Ты лучше не высовывайся! – предупредил Никита. – Вы и так уже побывали в странном происшествии.
– Да ладно! – отмахнулся Лунтик. – Винт и ружье при мне, пошли все в жопу!
Разделились по трое.
– Наши ушли до Железного… и часть под Успенским. Там комбат Алый. Там соединимся с ними, – сказал Майбах. – Тебе-то куда одному?
– Я… я не могу сказать. За одним человеком.
– Ясно. Надеюсь, это не баба.
– Нет, это своя девочка.
Майбах улыбнулся.
– Ну, давай мы тебе поможем. Хохлов там, как манки у грузина, окопались, лес в Железном весь под ними.
– Попутно наши готовятся брать Ветреное по пути. Можем первые туда ворваться, если Алого раньше подцепим, – сказал Песня.
– Да, а потом тогда в лес, – уточнил Майбах.
– К лесу мы все равно поедем через Надеждино, – заметил Никита. – И там… Я знаю, где их искать, не пойдут по полю. Пойдут по зелени.
– Важное кто-то? – спросил Песня. – А ваши почему тогда не помогают?
– Потому что это мой косяк. Я должен был вывести группу до вторжения. Но не вывел. По личным причинам.
– Ладно, давайте ехать, а то и нас срисуют… Чай, не на пляжу, – заторопился Майбах.
Ехали очень быстро.
После легкого дождя развезло чернозем, но не сильно, к счастью. Утро золотило землю, солнце играло. Прибавили скорости.
Тимур вел пикап, Песня – «Хамви».
Ехали без света, Никита забеспокоился, когда они выехали на открытое пространство.
В рации пошли предупреждения о близком нахождении вэдэвэшной бригады ВСУ.
Датчики запикали все быстрее.
– Главное, чтоб по Лунтику не въебали! – крикнул Майбах.
Но Лунтик погасил «птицу» на подлете.
– Соколиный Глаз! – сказал Никита, глядя, как за пикапом разлетелось в разные стороны облачко от сбитого дрона.
– Если уж выпасли, они сейчас еще пришлют. Надо пешком в зеленку нырять.
Тут БМП тряхнуло, и Никита ударился головой о потолок.
– Какую-то херню переехали.
Остановились буквально в километре, спешились, быстро зацепили б/к с собой и заскочили в подшерсток акаций.
Пока бежали, никто не оглянулся.
Остановившись, Майбах не заметил Лунтика.
– А где Соколиный Глаз наш?
– Да, походу, он выпал, – пожал плечами Тимур. – Подскочили же на какой-то херне.
– Ну ты, блин, даешь. И где его по темноте искать?
– Придет, – махнул рукой Майбах. – И со скальпами еще, вот увидите, это такая обезьяна живучая.
Лесополоса оказалась прошита двумя рядами окопов, еще с той войны.
День просидели в зарослях, двигаться было опасно. Никита весь извелся. Вечером перекусили и решили отдыхать до рассвета, а выдвигаться в три, в четыре утра.
Теплая ночь подходила к концу, и начинал пробиваться серый восток. Вдали, на юге, громыхало, словно предстоящей грозой, идущей фронтом. Было время еще час подремать.
Никита лег на дно окопа, мягкое ото мха и пахнущее грибами, миром и детством, и смотрел, как линяют и выцветают звезды. И там, за этой лесополосой, райцентр, а прямо за ним, через лес – Надеждино.
Когда-то он, маленький, ночевал в лесу, в таком же моховом окопе, под солдатским коричневым одеялом, которое стащил с веранды у отца. И ему мнились везде враги, опасности и приключения. Белые перья индейцев, цокот копыт подкованных лошадей, свист стрел из самодельных луков. Как, когда все это успело стать его реальностью? Неужели настолько коротка жизнь, что даже его сын – уже не мальчик. Уже не мечтает.