Отходить надо было срочно, давили со стороны райцентра, выбивали мощно. Ника с утра до ночи тряслась, слыша кассетные разрывы, она видела, что делает с человеком эта гадость, поэтому не очень бы хотелось так умереть.

Бесконечные дроны, как апокалиптические пруди – саранча, подбирались совсем близко. Группа двигалась медленно, выискивая деревья, заползала в самую непродираемую густоту, где можно было пролезть, только согнувшись, и бесконечная паутина на лице, молодая акация с колючками, терны нещадно царапали открытые участки тела.

Подлая война, беспримерная по подлости. С подслушиванием, подглядыванием… Никто тебе не пришлет весть принять бой там-то и там, примешь его где угодно и когда угодно.

Главы районов, не все, но были такие, что уже списали людей, сказали, что их там нет. Что люди сами не хотели уехать.

А как быть с теми, кто не смог? Сколько их таких оставалось…

Сейчас, отходя по вчерашней кукурузе в посадки, хохлы от бессилия стреляли из танков, пулеметов и гранатометов по домам. Стреляли всем подряд, чтоб как можно больше оставить разрушений.

В этих домах тоже прятались люди. Люди, которые не очень знали о том, что от тяжелой ствольной артиллерии их дома не спасут.

А тут всякое летало.

И крик хохлов и наших был один: держи небо!

Держи его, пока тянешь раненого, пока перебежками от укрытия до укрытия задыхаешься от духоты, пока жаркая вонь арты не проветрится. Держи это небо, а мы спасемся.

Ника, ориентируясь в насмерть заросшей пойме реки, спросила Краснодара напрямую:

– Вы решили не взрывать АЭС?

– То не мы решили, – ответил Краснодар. – Красуля казала, что ты нас выведешь к своим. А потом уже видно будет.

– А то я могу вас отвести! – хмыкнула Ника.

– Да я понял, что твой прадедушка Сусанин. Ты только Красуле не говори, – улыбнулся Краснодар.

Через некоторое время, когда группа уже перебралась по шлюзам через реку и зашла в кущи, наши начали метелить «Градами» Надеждино. Ника уже привыкла лежать на земле, лежать в ямках, в ложбинках и закрывать голову руками, а теперь она убегала не от кого-нибудь… от своих! И опять приходилось падать на землю, прижиматься к ней, как будто она человек, живой и теплый. Здесь, под обстрелами, приходилось вернуться к той первородной любви, вспомнить ее и унести на себе.

Ника шла, чуть оторвавшись.

– Без шлема ты зря, – сказал Краснодар.

– Мне все равно. Я на смерть иду.

– Но могла бы и остаться.

– Нет, не могла бы.

Настроение у Ники было дурное. Самое что ни на есть дурное. Дерьмо настроение. Кроме рюкзака с аптечкой и ножа в чужом берце, у нее ничего не было. Но эти берцы с убитого хлюпали по часто встречающейся в зарослях грязи.

– Хрюшечкины сапоги… – вздыхала Ника и старалась не обращать внимания на разбитые ноги.

До вечера они лежали в зарослях, пока над ними шумело и свистело, в окопах старых партизан.

Ника хорошо знала эти места. Эти окопы копали жители окрестных сел, может, тут сидела ее бабуля Анка. Это, по-современному, был бы ее позывной. И Ника тоже бы взяла ее позывной, но уже не хватало времени на это. Надо было вывести хохлов к своим, увидеть Олега. Пусть посмотрит ей в глаза… частью Никиты, частью себя самого. Что он скажет? Неужели, как всякий мальчик, навесит на нее вину?

Красуля под обстрелом вела себя борзо и бесстрашно. Олесь предлагал захватить из Надеждино какого-нибудь ребенка, чтобы хотя бы дроны дали им дойти до Железного, но, пробежавшись по подвалам, детей не нашел, одних стариков. Вот и пошли одни.

На прощанье Красуля пристрелила Гайку, чтоб не выдавала их. Ника не привязала ее и не смогла отогнать. Жалость к Гайке была сильной, но несвоевременной. Тут уже упало столько народу кругом, что жалеть о собаке Ника себе не позволяла – это все потом, мурашки, слезы, дурные сны… А сейчас – бег.

Рация Краснодара разрывалась от ругани. Он только успел передать в полевой штаб, что они идут в сторону леса, под Железное. Чтоб прислали эвакогруппу за ними, что их пять человек. Но на него орали командиры, что им вообще не до того, чтобы кого бы то ни было вытаскивать.

Абашкин все-таки убежал с семьей ночью. Двое суток он шел расстояние в пять километров, ныкаясь от хохляцких теплаков по логам и балкам. И дошел к «пардусам» невредимый, вывел своих. Это бесило Надю. Но она не могла уже себе позволить искать его.

В рюкзаке Олеся звякали цукановские медали и медали деда Абашкина.

– Я их Олегу отдам. Это его медали! Его отца! А он знает про отца? – приподняв вымазанную в черноземной грязи голову, спрашивала Надя у Ники.

– Ты врешь, что он жив, он не может быть жив… Если он жив – значит это не он! – говорила Ника едва слышно.

– А тогда зачем ты идешь с нами? – спрашивала Надя.

– Чтобы точно знать, где он, – отвечала Ника.

Она повела их кругом минного поля. Здесь, за лесополосами, параллельно им, тянулись балки, заросшие высоким камышом. По дну таких балок текли веснами ручьи и во время дождей тоже собиралась вода. Но сейчас устьица высохли, и тростник, метров пять в высоту, надежно скрывал все живое. Но от балок их отделял кусок открытки, преодолеть который можно было только в сумерках или ночью. На свой страх и риск.

Красуля вперед Нику не пускала. Боялась, что та напорется на мину или убежит. Но Ника очевидно не собиралась убегать. Ей теперь было безразлично – как и кем она выйдет из этой истории. Матерью предателя – или бесславно погибнет под своими же дронами, увидевшими ее синюю ленточку.

* * *

Никита приехал в К. поздно вечером за Тимуром. Один он пойти на такую авантюру не мог, потому что до сих пор стрелять ему было трудно. А Тимур мог, он обучал контингент теплой страны, стрелял и был надежен, но только ругался. С Никитой преимущественно общался мало, но зато емко. Шел дождь, и небо не звенело.

Встретили его братушки как родного. Тимур тоже уже прибыл.

Тем более что с одним из них он работал в теплой стране. Комбат со смешным позывным Майбах и замполит Песня просто вывели Никиту из себя своей беспечностью и хорошо обустроенным бытом.

– Мне кажется, вы недооцениваете противника, – робко уронил Никита.

– Да у вас все через призму значимости, – сказал громкоголосый Песня.

В доме на краю села К. со срезанным «лабазным» углом стены были метровые. До того как мирные ушли, тут шумели детсадовские голоса, в бывшем купеческом доходном месте до сих пор пахло казенной едой, «белизной» и распяленной на швабрах ветошью.

Никите предоставили хороший угол для отдыха.

Штаб хорошо себя чувствовал, связь работала как часы, а стены вселяли уверенность в том, что какое-то время для активной рекогносцировки в подвал у них будет.

Ну да что там. С этой стороны никто не пойдет. Так думали командиры – и, о боже, как они ошибались.

В четыре утра Никита открыл глаза от минометных выстрелов.

«Либо наши, либо нет», – подумал он и продолжил спать дальше.

Но никто не собирался ему дать поспать еще хоть сколько-нибудь времени.

Вбежал Песня в одних штанах.

– Кит, глянь в окошко!

Никита подорвался.

По дороге, прямо по селу, на теплых и неспешных парах двигались американские бэтээры, бронемашины и инженерная техника.

– Мне это снится, – прошептал Никита и зажмурился.

Хохлы привычно шмаляли по пустым домам из разного доступного им оружия.

Никита, Песня и огромный Майбах прилегли под подоконником. В дверь, пригнувшись, заскочили остальные четверо, все еще неодетые после сна.

– Что за херня?

– Откуда они здесь.?

– Куда они, на хер, едут?

– Почему нас не предупредили?!

Лунтик, пригнувшись, бросился к рации.

– Лохи! – орал на него сильно старший. – Вы в тылу врага! Дебилы!

Песня пожал плечами.

– Ну я как-то уже понял.

– Выходите тихо, выходите, только тихо! – орал начштаба из рации.

Майбах хитро улыбнулся.

– Есть тихо выходить.

Много, очень много хохломской техники. И разве морпехи выходят тихо?

Сейчас эти товарищи недруги пока там устроятся, все нормально будет.

– Ну чо ты сидишь?! – рявкнул Майбах на Лунтика. – Координаты хохломы раздай! А я спать.

Пока рвались петарды, Никита, Майбах и Песня еще успели отдохнуть за завтраком. Спать, конечно, не получилось – было шумно.

– Ладно, пятнадцать единиц… И полсотни карандашиков тоже хорошо, – сказал Майбах. – Но надо стремиться к большему! Например, к более изящным действиям.

И Майбах позвал Тимура, прикомандированного к ним из ВКР по просьбе Никиты.

– Какие изящные мысли приходят тебе в голову?

Тимур хитро улыбнулся в красную арафатку.

– Я тебе потом расскажу…

– Гляди, Уштиблять, расскажи, да не забудь!

– Офицеры в воздух не стреляют, – сказал Тимур.