Накануне штурма Апасово Вершина готовил большое дело. В подвалах школы хохлы собрали мирных, которые не смогли или не захотели уехать в эвакуацию. Вершина, пользуясь разрешением командира отделения разведбата, харьковского «азовца», немного передвигался по хутору, как правило, с тачкой и баклажками воды, до речки и обратно за ценные дары в виде разных ништяков, что у Вершины якобы выкапывались из кладов.

На самом деле Вершина уже давно просек фишку, что хохлы очень ценят всякий антиквариат, который можно запродать на Е-бей, а у него кое-что для замасливания этой жадности было припрятано.

Конечно, реплики, но Вершина с чистым сердцем подарил уже нескольким хохлам кольца эсэсовцев с разными подписями, которых было завались в Москве на Измайловском вернисаже. Их почти невозможно было отличить от оригинала. И Вершина этим пользовался. Всякие пряжки, наградные кресты, штык-ножи и знаки отличия немецко-фашистских захватчиков непомерно возбуждали новый вермахт. И Вершина был типа неприкасаемым. А этого металлического говна для него было наклепано мастерами немерено. Такие у Вершины были свои оригинальные гешефты.

Вершину приказал не трогать харьковский «азовец» Гуф, комвзвода пехоты. С семнадцатого года он устал убивать. Бабушки и дети стояли у него в глазах каждую ночь. А Вершина с бесовским обольщением нажимал на струны его души, приговаривая на мове и расспрашивая про семью и родителей.

Вершина напоил Гуфа вусмерть, упросил его отпустить десять мирных и вывел их ночью через каменный ход библиотеки к реке, на непростреливаемую территорию. Там дальше Вершина попрощался с бабками, а вот дедов с фермерскими работниками спасти уже не смог.

Где-то на полпути от школы к библиотеке он незаметно заныривал в бузину и в свой подвальчик – и проверял сообщения с «воли», как он теперь называл неоккупированную территорию. Сегодня его предупредили про штурм и авиаудар. Но вот не сказали, что это будет за ФАБ. А ФАБ скинули редкий, трехтысячный.

В лесу под поселком, в оставленном лагере пограничников, где все было готово для длительного сдерживания противника, сейчас сидели десантники ВСУ с наемниками. Кто бы знал, что так выйдет?

Вершину уже обстреливали из чащи, больше по приколу, чтобы напугать, но ему этого хватило для обиды.

Первое место, которое поразили «Ланцетом», был бывший лагерь «Сполох». А Вершина просто старался быть полезен и в такой ситуации.

Блуждающие по дикой полосе нераспаханных лугов, юров и балок ДРГ как-то миновали встречу с «Пардусами». Но не всем везло. Но в Апасово становилось все опаснее, и нужно было выйти.

С Гайкой Вершина отправил Нике записку о предстоящем штурме. Но в ответ Гайка принесла ему на лапе синюю липкую ленту и ответ, что она теперь с ними. Пусть вычисляют по связи и позывным через РЭР.

Гайка снова убежала к хозяйке и больше не вернулась. Вершина понимал, что если он не выйдет, никто ничего не узнает. И Ника так и пропадет где-нибудь в кущерях – или убитая среди зачищенных хохлов, или ей не повезет перейти за кордон. Тут, конечно, пятачок небольшой, но потери огромные, всюду стреляный враг и его и наша техника. Как в этой неразберихе одному человеку не потеряться?

В то же время Никиту отпустили на границу в рамках операции по выбиванию врага из райцентра, тем более что он был местный.

И Никита, встретив друзей-спецназовцев, с которыми не раз пересекался в Африке, обрадовался тому, что теперь Нику они выведут.

Если только Ника их не выведет сама. Главное во время штурма – знать, куда они соберутся выходить, а дальше – каждый метр этой земли Никита вспашет, но найдет ее.

* * *

То ли это был хорошо организованный накат, то ли хохлы на расслабоне привыкли к легким победам, но штурм поселка нашими десантниками и морпехами прошел, как шторм. Хохлы бежали впереди бэтээров, ложились гроздьями в разбитых «птицеводами» домах, не отстреливались, отчаянно рвали когти.

Ника услышала шум со стороны кладбища, где сдержать натиск наших собирался отряд хохляцкой пехоты, со стороны подтягивали уцелевшие танки, но им пришлось до лесной засеки преодолевать открытку, где они и остались догорать среди посеченной кукурузы.

Все, кто услышал первую утреннюю стволку в Апасово, которое взяли раньше Надеждино на полчаса, попрыгали в катера и лодки и метнулись на другую сторону речки, в соседний район, где можно было беспрепятственно по зеленым густым непродираемым кущам дойти до своих, засевших и окопавшихся в Железном.

Надя мгновенно сориентировалась. Ее группа, подхватив боезапас, пешим ходом направилась за интернат, который пару дней назад стал грудами строительного мусора из-за попадания ФАБ.

Накрыло там в основном французов и поляков, отчего Ника позлорадствовала про себя.

Увы, она не знала только про то, что при авиаударе пострадала школа вместе с личным составом ДШБ хохлов. Вершина был рядом, знал о прилете, но не рассчитал, что ударят экспериментальной авиабомбой. Остов школы остался, а Вершина, попытавшийся уйти подальше, был засыпан землей от последующего обстрела. Потом он спрашивал командование, знают ли они о том, что в подвале школы были мирные.

– Знали, – отвечали ему. – Но это сопутствующие потери. И они тоже понимали, что с ними будет.

Но в тот момент, перед штурмом, прыгнув в придорожную канаву от летящей во все стороны асфальтовой крошки, земли и кусков железа, Вершина никак не предполагал, что ему суждено еще пожить. К счастью, его успели достать и эвакуировать морпехи, идущие в сторону Стрелки, освободившие в тот день десяток населенных пунктов и погнавших хохлов с бешеным напором.

Но самое неприятное, что среди хохлов в Апасово Вершина встретил Николку Бударина.

Он был одет в хохляцкую форму, трепался на мове и, к счастью, не узнал Вершину. Иначе тот лег бы под автоматной очередью посреди улицы.

Вершина бы хотел сразу разобраться со своим старым товарищем юности, но ему помешал это сделать штурм, и Бударин перебежал под Ветрено.

* * *

Все же после освобождения Надеждино оставаться там было нельзя. Небо зудело фипивишками, зачистка шла стремительная, улица за улицей, дом за домом. Никита с группой эвакуации подъехал к Никиному дому – и обнаружил руины. У него все похолодело. В следующем доме спал Носов. Его схватили и вытащили под руки со двора. В стремительно летящем мимо выгоревших остовов техники «уазике» он потряс скошлаченной головой и спросил, который час.

Придавленный бабулями, Носов не очень мог понять, что случилось и куда его везут.

– Ослобонили нас! – крикнула ему Зайцева жена. – Слышь?

– От кого? – удивился Носов.

– От хохлов!

– От якых хохлов?! Мне домой надо! Это шо, вакуация?

Бабули дико посмотрели на него и ничего не сказали.

Никита нашел бабку Кошкодёрову с двумя старухами-сестрами и деда.

Кошкодёрова красочно проклинала хохлов. Никита, чтобы не терять ни минуты, запихнул ее с верной собачкой в машину и спросил:

– А Ника где? Тут?

– Ника твоя! Ходила в хохляцкой форме, с синей лентой! И с этой тёлкой, у которой ушки на макушке! С девкой! Девка и собаку ее вбила, что за ней увязалась!

– Вышли?

– Вероника-то со мной прибегала проститься, сказала, что поведет их к Железному, за болото, за ручей… Где лес! Туда поведет!

– Там же минные поля! – сказал водитель под вой датчика. – Всюду там! Там и наши минировали, и они сами тоже… И вам не советую туда ехать. А термобары?

Никита вытер пот, льющийся из-под шлема, и смотрел на красноглазую бабулю Кошкодёрову с собачкой и пакетом в руках.

– Бориса и Глеба я приховала под почтой, – сказала она, кивнув головой. – Пусть хранят наше бедное село…

– Ну, вы хоть скажите… как она?

– А я знаю, что ли? Другая какая-то. Озабоченная на лицо.

– Озабоченная на лицо… – повторил Никита. – Это хреново.

Он помрачнел. В райцентре сдал бабуль волонтерам и поехал в Апасово обратно с водителем. Вершину ребята сразу откопали и уже отправили в Курск с двумя десятками мелких осколочных ранений. Двое суток они вывозили оставшихся мирных. Но Никита не мог ждать ни минуты, и позволить группе Красули уйти он не мог, надо было немедленно идти за ними.

* * *

– Надевай тогда форму, – сказал Краснодар и указал на лежащего на дороге Чуму. – Форма целая, нет только башки. Его наш летёха убил. В аиста стрелял! Сволочь!

Ника вспомнила, как видела встревоженную Павлу в прибрежных зарослях, а потом слышала, как французы стреляли.

– Мы их тут черногузами называем… – обеспокоенно сказала Ника.

– А мы лелёками… Святая птица! Ну… Этот Чума, одно слово по кликухе, – сплюнул Краснодар. – Придурок, по закону военного времени огреб.

– Это Павлушка, ручная. Не убили?

Ника с Чумой была в одном размере, тот – вполне худосочный, «дрэбнэнький», но стаскивать одежду с «двухсотого»…

Ника вопросительно глянула на Краснодара.

– А можно я сбегаю до фельдшерского пункта? Там у меня есть уже форма. А то с птицеубийцы как-то брать… Нет.

– А откуль у тебя? – удивился Краснодар, улыбаясь во все красное вечно довольное лицо.

– За француза дали.

– Беспутный был хлопец, – сказал он Нике, кивнув на Чуму. – И правда, нэ трэба…

Нику отпустили взять форму и даже постираться в реке, пока стоял туман и не летали «птички».

У реки ее немного накрыло. В хате, где ночевала Красуля, мыла не нашлось, зато Ника отыскала пачку детского порошка и целый набор фланелевых пеленок, аккуратно выглаженных и лежащих в шифоньере. Даже странно, что хохлы всё не выбросили и не истоптали, как обычно. Под пеленками хранилась новая бутылочка и погремушка в виде трех разноцветных колечек. Еще советские. Во времена дефицита и у Никиной мамы был такой «схрон» для будущих внуков. Никина детская и младенческая одежка, бутылочки, каучуковые соски и погремушки в узле. Ника их так любила в детстве найти в шкафу, где пахло земляничным мылом, и не вспомнить, так потрогать свое молочное младенчество… Увидав эти чужие пеленки, Ника в ужасе замкнула шифоньер, тем более что хозяйка хаты была ей знакома. Это была Вера, женщина из Сум. В Никиной юности Вера приезжала сюда к матери, в этот дом, с сыночком. И когда бабули после вечерней работы со скотиной и огородом собирались на лавке петь, Вера, самая молодая, украшала этот хор с уже отжившими голосами. Она вела песню за собой, а бабки поспевали. Это было прекрасно.

Но пока Ника стирала, навернулись воспоминания, особенно про малыша, пеленки которого хранились тут уже больше тридцати лет.

Ника вспомнила, как он влез в лужу, хорошую черноземную лужу на дороге, и с упоением купался в ней, а Вера смеялась, не зная, как его достать, ждала, пока малому надоест озоровать. Ох и получил тогда мелкий леща от деда!

Дни вышли теплые, жаркие, солнце пекло. И ни одного дождя – вот счастье.

Ника уже к вечеру надела форму врага, и Олесь закрепили ей на предплечье синюю метку. Теперь ее может снять любой снайпер. Убить любой свой.

– Ты наша, – сказал Олесь.

Олесь, статный, но невысокий парень под тридцать, с чуть удлиненными волосами, распадающимися на пробор, с чуть квадратными скулами и такими же, как у Нади, обжигающими глазами, походил на гуляйполевца из учебника отечественной истории, не хватало только ему штанов-галифе и перекрестья портупеи. Ника не видела в нем злобы, Олесь был спокоен и уверен. Он пришел побеждать.

К вечеру со стороны поселка заработала стволка. Деревья за домом с первобытным обиженным треском падали на землю, в подвале было относительно тихо.

И теперь ведь не уйти по большой реке, которую хохляцкие умельцы по фарватеру заминировали морскими минами.

– Одаренные имперцы, – сказала Ника, услышав об этом от Краснодара.

После обстрела Апасова ночью тишина, покой. Только за рекой, в соседнем районе слышны глухие разрывы, как от салютов, и очень дальние звуки, будто придурошный человек нашел кусок жести и балуется с ним, мотая его в безумных руках.

Дорога в воронках, хаты на Набережной дымятся.

Туман кутал реку. На высоком берегу под ветлами Красуля попыталась связаться с командирами. С Кремяного ответили, что Апасово зачищено, райцентр берут морпехи. Надо уходить. Класть на эту АЭС и бежать, пока не поздно.

Ника, услышав радостные вести, едва не улыбнулась.

– В сорок третьем тут французы стояли. Лягушек им моя бабуля ловила. Ногастые ляги были, – сказала Ника французскому легионеру Христо.

Тот вздрогнул, услышав родной язык.

– А мы ваших лягушек так и не поели, – ответил он с удивлением.

– Жидкие вы люди. Зато у аиста отнять хотели!

Краснодар вопросительно глянул на Нику, услышав французский язык.

– Это советская школа, забей. Пока вас там учили: ще не вмерла – не сгинела, мы тут французский учили в школе.

Краснодар пожал плечами.

– Да я не западенец… Я с Гайсинского района.

– А почему тогда Краснодар? – спросила Ника.

– А я там раз был в детстве. Понравился мне город.

– Мощная мотивация.

– Я западенец, – вздохнул Олесь, – но хули толку теперь.

Решили уходить по рассвету.

Утром стекло росы будто накипело на медные листья, словно их гальванизировали. Плотные дубовые листья, запах которых предупреждал осень, лежали на рано опавших тонких осиновых. Падали уже к утрам моховые росы, лядели помидоры, пропадали. А спасти их было нельзя. Хозяюшки уехали далеко.