Да, приходилось плакать. Особенно когда наступали сумерки и в небе, оставленном Меотидами, мигали спутники и другие летающие объекты рукотворного типа.
Ника плохо спала. Она сидела напротив разрушенного дома и смотрела на руины, она будто бы увидела свою жизнь в юности, когда еще далеки были эти дни, только началась первая Чечня, в голове у всех была солома и мякина, все мечтали о войне здесь, далеко от нее. Все героически идеализировали войну. И потом, когда ее увидели своими глазами, ужаснулись тому миражу, в котором находились в юные годы. Вот она пришла к ним сама. И если деревья нельзя было представить ломкими, словно карандаши в пенале первоклассника, то теперь они такими стали. Иссеченные лесополосы, засыпанные автоматными гильзами дворы, где топчутся не желающие уходить от родных развалин собаки и кошки с глазами, полными слез.
Носов пел в пустой хате народную песню про черного ворона, и его голос в неожиданной и относительной тишине ночи разносился еще страшнее. Ника думала о Рубакине, как он там, не закусился ли с хохлами?
И повезло ли ему с постояльцами, если они пришли? Или старик сидит в своем погребе и пережидает страшное время? Жив ли он?
О том, что Рубакин уже давно отдал богу душу, Ника не знала – и никто не знал. Голый в его сторону идти суеверно боялся, не видя его издали, сам во двор зайти не хотел. Предпочитал ничего не знать. Ранен? Голый бы почувствовал и прибежал спасать. Убит? Да, Рубакин приснился ему, махал рукой и шел по сходням на какой-то трансатлантический лайнер. И потом махал еще… Да… Наверное, убит. И Голый весь содрогался от этого. Ложась спать в своей хате на материну кровать, он подолгу считал артиллерийские прилеты на район и даже думать боялся, что останется жив после всего этого. Лучше не думать, а быть готовым ко всему, решил Голый.
Под текучим стеклом речной воды стояли рыбки, сопротивляясь движению подводных струй изо всех своих скромных сил.
Внезапно они вздрагивали хвостиками, до тех пор свободно распущенными вместе с тревожно колеблющимися водорослями и водяной травой, и уходили в сторону так же косячком, как и стояли против воды.
Для них это была глубина и вся жизнь, а для людей – забава наблюдать, как боятся рыбки.
Вершина отвязал от длинной веревки кимлю и кивнул на рыбок.
– Гляди, Никуль, як блыщут… Щас мы их богато наберем.
Неспешно подошел дядя Павло в спортивных черных трениках и высоких сапогах. Его щирое лицо так и обещало хороший улов.
Для Ники он уже был старик, ему тридцать пять, морда заросла многодневной щетиной, на ногах противные волосы – и на груди тоже целый черный комок.
Ника стеснялась его близко стоящего тела, от которого шел запах взрослого мужика, и отошла в сторону с ведром в руках, а мелкий Вершина и дядя Павло стали раздеваться на берегу, вернее, переодевать хорошую одежду на худые штаны, увязывать их на щиколотках и, так одевшись, застегнули по самые шеи клетчатые одинаковые рубахи – от крапивки и водной грязи.
Вершину дядя Павло обещал протащить по всей речке, Толька болел ангиной и с ними не пошел, а Колька вечно отдувался как старший. Ника должна была идти по берегу и собирать рыбу в ведро.
Вышли из дому в жару, в июльское полдневное пекло, которое всегда кончалось страшной грозой. Уже сильно парило, были видны сгущающиеся кудри проросших сизыми и свинцовыми красками облаков за гребнем осокорей, растущих далеко на горизонте и неестественно вставленных в первобытный пейзаж. Неприятно было в их виде наблюдать человеческий почерк среди богосделанных грубых холмиков, рваных линий оврагов, насыпанных ольховых кущерей по лугам и диких поворотов реки, которая тут была брошена как бы тоже случайно, мелела, расширялась, зарастала местами, словно старая рана.
Так бы странно смотрелись тут многоэтажные дома, подумала Ника.
Колька Вершина в этом году повзрослел, ему скоро уже четырнадцать. Золотистый пушок на лице, дурацкая прическа в скобку, хорошо, за лето оброс… Он стал выше, крупнее. Ника ему разрешала за собой ухаживать, знала, что нравится ему. Он мог уже поднять ее на руки, не боялся прикоснуться, и игры его стали недетскими. Так и норовил ее ущипнуть выше коленки, уронить в клевер и случайно тронуть где не следует. А вот случайно ли?
Ника на три года старше и хорошо знает, что это все не случайно.
Круглое Колькино лицо, чуть заваленные назад зубы покусывают нижнюю губу, и он смешной и еще глупый, как телок. Ника поправляет ему на голове платок, завязанный по-пиратски, назад, а Колька украдкой отирается золотой юной щетинкой о ее голубокожее тонкое запястье, и в глазах его едва ли не лихорадка вызревает.
Дядя Павло первый прыгает в речку, и тут же бурлящие пузыри исходят наверх, дядя Павло поднимает руки над головой и, проходя вперед, прикладывает к усам коричневый палец:
– Сюда! Да не гупай пока по воде!
Вершина, отступив от Ники, смущенной его взглядами, сползает по скользкому черному берегу в воду, масляно размазав глину. Они принимают от Ники треугольную кимлю, и Вершина заводит ее под обрывы берега, идя следом за дядькой. А тот, прижавшись к соседнему берегу, ступает вперед. Тут речка поворачивает, узкая и тихая, метров пять в ширину всего, и когда вода не ходит, видно все, что на дне: и желтый песок, и рыбок, и мелкие окатанные камушки.
– Пидтримай!
Ника стоит сверху, прикрывая русоволосую голову рукой. Печет, а она ничего не взяла.
Думала купаться, но дядька Павло сказал, что никакого купания. Тут не до купаний. Вершине хорошо видны снизу Никины крепкие белые как молоко лытки, лохматые края джинсовых обрезанных шорт и игриво завязанная под грудью голубая рубашка.
И вот он, зайдя за выступ, ощеренный рогозом, начинает бить ногами в неглубокой воде.
Вода темнеет от глея, от рваных травок, от ила, ряски и донной грязи.
Поперек почти растопырил Вершина кимлю и держит ее, сам поддавая ногами по дну, буруня воду, выгоняя из укромных ямок щук, сомов и вьюнов. Ему навстречу несутся они, напуганные, бьются тупо о борта кимли, о ее ячейки, связанные из конопляной веревки, а чуть впереди беснуется в воде дядька Павло.
Ника, присев, смотрит, как в пенных вавилонах мелькают гребешки рыб, напуганных дядькой, а вперед нельзя, там шумит Вершина. И рыба заходит в широкий зев кимли.
У Ники от жары на лбу появляются красные пятна, она хочет тоже прыгнуть в воду, но там грязь и пахнет стоялым илом. Наконец, побившись с водой, дядька Павло подходит к племяннику, берет противоположный край кимли и, задрав его вверх, пробует добычу.
Бьется рыба в кимле, сердитая и оглушенная.
– Во! Во! Добре! А ну, Веронича, прими!
И на берег из кимли быстрые руки Вершины и дядьки перекидывают змеящиеся тельца бескостных вьюнов, утконосых щурят, плоскогубых сомиков и красноперую сияющую плотву.
Ника двумя пальцами берет рыбу, не любит, но что поделать, жирные брюшки в ее пальцах крутятся, и почти полное ведро берет она и несет дальше, где под лозяными кустами Колька и дядька Павло снова ногами будят заспанную рыбу.
Ника бредет берегом, по колючкам и сизой, выжженной жаром траве.
В реке мелькает макушка Вершины, его сосредоточенное лицо, обрызганное черными потеками грязи, и он, увидав, как она смотрит и улыбается, улыбается ей в ответ.
Через час они уже бредут домой, накупанные в чистой воде, с выжатыми штанами на плечах.
Дядька Павло несет разбухшую тяжелую кимлю, Никита – ведро лоснящейся, трепыхающейся рыбы, а Ника, посасывая палец, уколотый о гребешок окунька, ступает позади, шаг в шаг, и небо уже густо замазано синевой, урчит и гукает вдали.
– Тай шо-то в этот раз дребненька рыба, – говорит дядька Павло. – Ну, ничего, завтра после дожжя наздыбаем щще…
Вершина резко оборачивается, подмигивает Нике, и та, краснея, поднимает вверх глаза.
– Приходь… Бабка рыбу испечет, – шепотом говорит Вершина, еще стесняясь своего нового ломающегося голоса.
Ника толкает его в спину.
– Иди… Приду, когда все полягают новости бачить.
– В девять приходь.
– Приду… Да не к тебе, малятко! – со смехом выдыхает Ника, Вершина отворачивается, а дядька Павло вскрикивает:
– Сколько время, говорю?! Молодежь, э!
Ника смотрит на розовые часики, приподняв руку. – Полпятого.
– Добре!
Втроем по зарослям болиголова с вывернутыми пунцовыми цветами они выходят на дорогу, ведущую к селу, а парить уже перестало, ветер косматит деревья порывами.
Через пять минут будут дома. Вершина, приотстав, ловит и жмет Нике руку, замечает кровь, которая еще не запеклась, и на нем лица нет от обиды.
Ника выдергивает руку.
Она не придет вечером, даже хоть просто так, посидеть рядом с Вершиной, это им разрешают, но она не придет. Побежит в клуб, до Никиты. А Вершина будет лежать один на летней кухне, слушать, как дождь стучит по шиферу, и страдать от того, что пахнет кислым молоком и вареной картошкой с грубы, а из-под кровати лезут паршивые котята. Вот бы можно было оказаться с Никой рядом, тут, гладить ее лицо, слушать ее сердце у груди, и она будет смотреть глубоко и страшно, как иногда смотрит… Он будет ждать – да так ничего и не дождется. А дождется уже потом-потом… И то дождется не правды, а игры.