– Съешь перед боем сердце змеи. Такое поверье было у всех первобытных народов. Во-первых… змеи-то все больше ужи, а вони дуже смердячии. В позатом году я убил три гадюки в берегу. И вот… Сердца их сперва засолил, чтоб они полежалы, потом помельчил их и залил самогоном! Во-вторых…

– Тоже, что ли, собирался воевать?

– Ну… От ревматизма помогают! Так и хиба що… Есть и другая настойка! Но пить ее нельзя, с глузду съедешь! Растираться тильки можно!

За столом Рубакин вел себя очень нервно.

Его волновало долгое отсутствие Голого, который ушел в сторону Надеждино.

Может, он скажет военным, что тут мирные, чтоб меньше поливали их авиабомбами и «Градами»?

Потому что простому человеку ведь в подвале от ФАБа не спрятаться, его рвет в красный туман. И потом даже не найти костей.

– Мне страшно помирать, хучь я и неверующий, а вот помирать страшно.

Крива был мрачен. Сегодня убили скидом в посадке Сармата, его товарища, и так как Сармат был уже шестым «двухсотым» со времени их прихода сюда, Крива грустил.

Теперь надо все переформатировать. Была пара – станет тройка, как у пиндосов. У них снайперы и по четверо работают.

Пацаны, Чипа и Морган, чем-то уже накидались и предлагали сходить за бабами в Надеждино. Они там их видели.

– Да якысь там бабы… Старухи одни! – сплюнул Рубакин.

Чипе и Моргану это было сейчас все равно, какие они там. Лишь бы были бабы.

– Ну вот, не берите грех на душу! – говорил Рубакин.

– А ты… Не хочешь сыну еще позвонить?

В глазах Рубакина промелькнула, как оторванное бабочкино крылышко, скрытая надежда.

Крива заметил это и набрал Киев.

Снова сын был изрядно зажат. Слова его, будто соль, выломанная из твердой породы, крошились в трубку.

– Бать, ну если ты не хочешь ехать, то зачем звонишь мне из Рашки? У меня уже вопросы были, кто мне от вас звонит. Почему я связываюсь с вами.

– Ну, ты скажи, что отец!

– Кто мне поверит? Тем более! Отец в Рашке!

Рубакин, недолго промолчав, вдруг сказал:

– Сынку, ты, ежели чего, не поминай меня плохим словом. Живи и радуйся; и не бойся, никогда не бойся.

После этого он отдал связь.

Крива даже покачал головой.

– Ну, странно.

– Странно, – подтвердил Рубакин.

– Да… Вы ж ридна кров.

– Да, именно. Мы же все – один народ.

– Отож. Все один и народ…

– Мы же все – русские! – торжественно сказал Рубакин.

Крива, Чипа и Морган переглянулись. На сусально-потном лице Моргана промелькнуло отвращение.

– Погодь, дид. Ты не гони. Мы не русские, мы украинцы!

– Да шо ты мене гонишь! Якые такие украинцы?! Таких нет! Цэ выдумка! Кажи мене, ну хто вас выдумал?! Вин? Чи вин?

И Рубакин указал перстом по очереди на гетмана Мазепу и Нестора Махно с орденом Боевого Красного Знамени на груди.

– Продается, конечно же… Продалась украйна! Но такой страны не было даже! Вы же украйна! Ну! Малороссия! Малая Россия! Белая Русь, Червонная Русь! И даже название себе не придумали путьнее, так Окраиной и зоветесь!

Рубакин так был взволнован, что не замечал, как взгляды хохлов делались все холоднее.

– Ну не может ваша окраина выжить без сильного соседа! Цэ ранише Речь Посполитая была сильной и можно было к ней клеиться. А сейчас що ваша сраная Пильша? Под пиндосьём! Да так… Площадка для натовцев. И все! А вот скажите, что Россия? Россия всегда будет больше, мудрее и сильнее, как ридна мать! Охолонитесь, придите к ней! Або вы не бачите, что было с гетьманами, – та каждые сто лет у окраины такой вот происходит пафос: лаять на слона! И каждые сто лет она кровью переходит к имущим властителям! Возьмите Лжедмитриев, которые тут по лесам ховались, а потом Мазепу, что хотел самостийности пид Пильшой! И что он пожал? Поганую иудину смерть? А Скоропадский? Скоро пал!

Крива покраснел во все круглое лицо и бухнул по столу кулаком.

– Ну, дид! Мы не русские все равно!

– О… А кто же вы? Натовские прихвостни?

Чипа и Морган спали окончательно с лиц, и бледный гнев покрыл их будто смертным загаром.

– Нет ли у тебя что еще выпить? – спросил Морган, показывая Чипе глазами на дверь.

– Как же нету? Есть… Но надо итти в погреб.

– Пойдем сходим, – надтреснутым голосом сказал Чипа.

Рубакин, чуть покачиваясь, пошел на двор.

В основном там стояли уже припыленные банки и бутылки.

Чипа пошел за ним. Со стороны могло показаться, что по двору идут два пьяненьких родока. Может быть, даже отец и сын. И Рубакин, и Чипа были одинаково костисты и рамны, оба черны в темноте.

Найдя фонарик, Рубакин открыл зев погреба и стал спускаться.

Через пару минут Чипа вышел, отирая с тактического ножа кровь о траву, а в другой руке у него была бутылка.

Крива мял в руках алюминиевую ложку, из которой уже чуть ли не пять узлов навязал.

Когда пришел Чипа, блеснув глазами, Крива сразу понял.

– И кто теперь нам будет жрать варить, осел? Я такого борща полтавского в неньке николы не ел!

Чипа, не рассчитав, стукнул дном бутылки о стол.

Морган дрогнул.

– Казав, що вот это хорошая. Лучшая, казал… на селе.

Самогон странно вонял, поэтому пил первым Морган. Он вообще был непробиваемым, на нем можно было опыты ставить.

Через пять минут Морган был как стекло, только немного совсем мутное, и Крива с Чипой тоже решили выпить. Тем более что Рубакин нажарил им поросятины.

Со свининой проблем тут не было, она тучами бегала вокруг. Единственное, что есть ее было опасно, свиньи глодали трупы – и человеческие тоже, поэтому Рубакин поймал маленького заблудившегося от собак и матери поросенка и пожарил его. В последнее время он отбросил сантименты и спокойно резал тварину, будь то петух на борщ или поросенок.

А жаря поросенка, Рубакин вспомнил что-то из истории Средних веков и Гамлета… Червь ест короля, червя берут для ужения рыбы, а рыбу употребляет простолюдин: значит, в каждом простолюдине есть часть короля!

Какое-то время Крива сидел задумчив – и вдруг увидел за спиной Моргана голубой свет, а по лицу того побежали будто черные вздувающиеся корни.

– Гиля… Гиля… – прошептал Крива, – Чипа… Шо мы там выпили?

Морган просветил бутылку фонариком.

– Самогон.

На дне лежали лохматые беловато-розовые пластины, будто ломаные шляпки сыроежек.

– Мухоморы… хиба?

– Та от них ничого не будэ, я их ел. И такими ел, и пил… – сказал Морган, продолжая покрываться корнями.

К этому видению прибавился еще звон, будто кто-то очень хреново играл на детсадовском металлофоне, совсем тихо, не умеючи, нестройно.

Крива захотел встать, но его качнуло.

– Маты моя… Мож, он нас потравил? – залепетал Чипа, глядя на свои руки, от которых вверх начали расти грязные чешуи прямо на одежду.

Крива в голубом свете увидал над Морганом лицо Рубакина. Тот улыбался. Крива выхватил пистолет и пальнул.

– Полтава! Курвы! Ляхов казак Мамай вешал с жидами вместе на одном дубу! – явственно услышал Крива.

Палил он по черно-белым портретам Ковпака, Мазепы и Махно. И по портретам бабуль Рубакина, и по его детским изображениям, на которых тоже выросли ковпаковские фирменные усики.

Морган, выпучив глаза, потянулся к Криве – перехватить его руку с блуждающим пистолетом, а тот едва успел схватить со стола вилку и несколько раз ударить синего Моргана в шею. Крива бил вилкой в Моргана и щелкал курком разряженного о стены пистолета.

Чипу взял дикий страх, особенно когда на него брызнуло из шеи Моргана будто горячим чаем.

Он, пытаясь избавиться от одежды в холодеющих пятнах, стащил с себя уже куртку и футболку – и таким побежал в сторону верб, веерно распахнутых над устьем ушедшей реки.

– Мамо… Мамо… – завывал Чипа, оглядываясь, а за ним, плавно двигаясь, в облачке тумана шел Рубакин с темным пятном на футболке с надписью «ЛДПР» и говорил:

– Охочекомонные их называли… Взял сброю, сряду, комоня и пийшол воевать за пана, за чужую шляхту воевать!

Чипа уже и штаны с себя скинул, и трусы – и все бежал, а Рубакин не отставал.

– У кого меч был дедовский, а кто шел с одною пикой… Охочекомонные сами шли, за наживой, за кошелями!

Чипа, в темноте перебегая устье Повода, хрустел камушками и песком, пока не добежал, белый и голый, до своих же растяжек.

Ударило ему огненной волной в лицо, и сложилось его тело в полете пополам, и только тогда растворился голубой свет, и облако, и Рубакин в нем.

* * *

Первый, к кому пошла Надя, был Абашкин.

Тот черноволосый молодой парень из группы Красули был ее родной брат Олесь.

Вместе они сюда приезжали на лето к бабушке.

Бабушка, мать Абашкина, родила и воспитала вместе с дедом Мишкой тринадцать детей, Лёня Абашкин был младшенький.

Его сестра Дунька уехала в Тернополь в начале восьмидесятых, когда Лёня был еще пацаненком.

В село, в абашкинский дом стекались дети и внуки всегда, тут было многолюдно и шумно, спали на сеннике, в летней кухне, дед помер за девяносто, совсем недавно, а наследником давно уже был Лёня.

Дунька Абашкина родила Надежду и Олеся и сразу овдовела, часто присылала детей на лето к Лёньке. Надежда называла его «татка».

Но как-то в начале десятых все в корне изменилось. Надежда с братцем перестала приезжать и партизанить с другими абашкинскими внуками. Потом Олесь ушел в армию. И Надежда, так сказать, пропала из поля зрения.

Остальная родова осела в других городах и государствах, где только Абашкины не пустили свои корни!

Но этот дом деда Мишки, прошедшего войну, так и продолжал наполняться детьми, внуками и правнуками. Ордена и медали его лежали в старом комоде, завернутые в бархатный вымпел, стыренный кем-то из внуков из школьного красного уголка, и пока дед был жив, на каждую годовщину Победы он надевал на грудь награды и шел к мощному солдату-исполину, на мемориал, где, увековеченные на металле, были высечены имена героев-односельчан, погибших на Великой Отечественной.

По итогу дед Мишка остался один ветеран в селе. И он же умер последним в пандемию.

Лёнька с детства был приколист и баламут: куда ни ступит, там наозорничает. Он и вырос такой. Девки с ним не особенно дружили, поэтому, уже находясь в средних годах, Лёнька сошелся со взрослой бабой с ребенком.

Жили они весело, работали, гуляли, все на полную катушку. Дом – полная чаша, машины, пасека, корова, конь и всего много. Прямо много, зажиточно и все со смешным словечком.

Даже когда зашли хохлы, Абашкины спускались в погреб немного по-театральному. Лёнька, сам по себе нескладный и квадратный, сгибался пополам и кряхтел, что спину простудил, жена его бегла закрывать курей, а их доченька успевала зарядить планшет от генератора.

В погребе они хорошо проводили время, травили анекдоты, чтоб не падать духом, вспоминали прежние годы, делали учет запасов и строили планы на медогон. В этом году, конечно, вражины помешали мед еще раз согнать, но Абашкины верили в то, что осенью и огород вспашут, и картошку продадут заезжим спекулянтам, и мед как-нибудь сбудут.

Все изменилось в тот момент, когда зашли последние лютые хохлы. Абашкин спрятал жену и дочку в погребе, последнюю все же увидели военные и обрадовались про себя, назвав ее вполне ебабельной дивчиной.

Если бы с ними не было Надежды и Олеся, которые, зайдя в дом бывшего «таты», начали все крушить и ломать, а самого Лёньку выгнали во двор под автоматами, бабам пришлось бы худо.

– Буду уходить, двир твой сожгу! – пообещала Надя.

– Та як же! Цэ ж дидов двир!

– Надо было наследством поделиться!

Надя сунула Олесю найденные медали и ордена деда и велела не спускать глаз с дядьки. Олесь после службы в «Кракене» был странным, смурным и безжалостным.

Именно он перестрелял по Надеждино всех собак и ради шутки палил гражданские машины дронами с термобарическим сбросом.

Надя тоже занималась дронами, запускала своих по позициям врага и перемножила на ноль столько жизней, что давно уже ее не смущали эти боевые вылеты. Еще она любила подлететь к раненым бойцам, осмотреть, живы ли они, приблизить реснички, не дрогнули ли они случайно, и если дрогнули – сбросить; или дождаться группу эвакуации и снова сбросить. Надя была не кровожадна, она была отуплена и оплетена идеей. В эту идею, как в сеть, она заплела и Олега, а может быть, ей так очень показалось.

То, что она обещала Олегу «заглянуть и проведать» маму, ему совсем не нравилось. Его забрали в штурмовики, а Надю послали разведать путь к АЭС через реку и далее, по лесам, примыкающим к ней. Теперь оказалось, что их разделяет десяток километров, но Олег на ЛБС и их кошмарят морпехи, а Надя пока сидит в Надеждино и ждет, когда славное воинство с подкреплением пойдет захватывать Курчатовскую атомную станцию.

И правда в том, что, потому как начинается выдавливание войск ВСУ, Наде скоро придется двигать к границе… И оставить мысль о взятии АЭС.

В то время как мстительная Надежда запускала дроны с дедовского подворья, Олег, подавленный ситуацией, отошел в Железное, сельцо неподалеку от границы, и был совсем один среди украинских военных и наемников, глядящих на него подозрительным взглядом. А потом они все окопались в лесу за Железным.

Пока Олег выполнял обязанности медика в лесном госпитале, куда подвозили раненых, тех, которые не сдались, он часто слышал от связистов печальные речи: поможет ли им белый флаг? Вряд ли. За то, что штурмовики творили по пути от Суджи, русские пленных вряд ли примут.

Раненых было немного. Сухой и теплый август перетек в такой же сентябрь, только немного запахло сухой листвой и увяданием – да трава стала шуршать грубо и ломко, а не шелестеть, как летом. Убитых никто не собирал. Олег молчал и старался меньше говорить. Статус его был пока шаток. Хохлы верили Наде, которая высокими фамилиями оперировала в своих убеждениях верности Олега, но все-таки присматривались к нему.

Раненых Олег подлечивал, но их было мало. Тяжелых бросали под дронами, и русские военные забирали их в свои госпиталя. Иногда выползал какой-нибудь минно-взрывной, тогда Олег сразу ощущал свою нужность.

А легкие раненые сразу возвращались в строй, подавленные тем, что не видят смысла сидеть в полукотле под очень такой неслабой опасностью быть заваленными морпехами.