Последняя встреча Ники и Никиты, еще зимой, была случайной и быстрой. Ника ехала из Луганска на машине, в январе Олега перевели под Суджу, в погранчасть. Никита уверял, что там спокойно, если, конечно, сравнить с другими направлениями. Перед Новым годом погиб сын Никитиного сослуживца, тоже контрактник, который рвался на войну, и это укрепило решение Никиты оградить Олега.

Да, там, под Суджей, словно все было спокойно. И все в управлении генштаба были уверены, что граница на замке. Ну, может быть, кроме тех, кто имел ключи от этого замка.

Ника умоляла послушать ее и не принимать никаких скорых решений. По телефону было эту проблему не решить, поэтому Ника поехала сразу в Луганск. Но Олега она там уже не застала. И телефон его был не абонент. Олег выдвинулся в сторону Курска.

Ника в ужасе, понимая, что сейчас от тревоги влетит куда-то в обочину и дальше, набрала Никиту, остановившись в крошечном придорожном мотеле перед Ростовом. Заросший бородой иноземец, заправляя «Делику», косился на Нику.

– Бензинка… Карашо…

– Дизель замерзает в полях, – коротко сказала Ника и, купив на заправке круассаны и пачку чая, поехала парковаться.

В мотеле было тихо. Не обнаружилось этих вечных шароёбистых водил длинномеров.

Кажется, ей даже обрадовались.

– Военные только спят… Волонтеры столичные. Слабые, не доезжают без перерыва, – пожаловалась крашенная в желтый блонд немолодая женщина на ресепшн.

Ника покивала, взяла ключи и поднялась на второй этаж. Фрау Холле в этот час начала уборку там, наверху, и пошел снегопад такой, что плохо было видно машину на парковке.

Никита оказался совсем недалеко, но не один. И нельзя было ему надолго отрываться, но не увидеться они не могли.

Никита через час приехал на машине к мотелю.

Ника не видела его несколько месяцев и снова переживала эту встречу, как шторм. Нет, Никита сразу сказал, что Олег под присмотром. Успокоил ее. Уравновесил.

– Увиделись? – спросила Ника, обнимая Никиту возле дверей, запорошенного хлопьями снега, таявшего на его лице и жесткой щеке.

– Нет… Нет… – почти с отчаянием выдохнул Никита, хватая Нику и целуя ее короткими неглубокими поцелуями.

– Все мое самое… самое прекрасное… Мое прекрасное… – шептал он.

От Никиты шел стойкий дух алкоголя. Ну конечно. Пил… А сколько пил?

У Ники тоже комнатка, и окно, и дымящийся на столе чай скоро поехали перед глазами в сторону, закружились и опрокинулись. Из эталонно черного мрака летели и разбивались об окно накрошенные небесными мельниками снежинки, грубые, рваные, неаккуратно скомканные от удара о стекла, под прямым углом, словно птицы грудками, и стекали вниз, тут же под своей тяжестью оплывая и растаивая.

Потом они смеялись под пыльным общественным одеялом, руки их сплетались вместе, и Никита постоянно забывал про протез, путался в сильно отросших волосах Ники, а эти волосы застревали между соединениями фаланг, и Ника, изящно откинув голову, хохотала, чтоб не зарыдать от печали, что это, может быть, их последний раз, что пора стричься, уже надо. А вдруг война будет еще год, два… Обет ведь можно забрать назад.

– Не дам стричься… – шелестел Никита и будто хотел ее всю захватить и унести с собой, чтоб надолго хватило.

Снег был бешеный, выхлопной.

Не слыша этого хлопотания, Никита лежал молча, положив руку Нике на живот. В свете фонаря, рвущегося от снежных птичек, по телу Ники бежали пятна теней. Потом по Никите они бежали, и по стенам, и по полу, будто обрела движение давно замершая планета и с чуть слышным скрипом начала опять делать новые повороты вокруг своей звезды.

– Тебя ждут внизу? – спросила Ника.

– Ждут… – кивнул Никита.

И наконец они вернулись в реальность.

– Почему ты не доехал до Олега? У тебя было столько времени!

Никита встал и начал одеваться, пощелкивая о пуговки и кнопки металлическими пальцами. Ника заметила, что Никита устал. Что у него странный взгляд, что он заметно похудел, стал более сухой какой-то.

Он не сразу ответил. Уже одевшись, сел на стул у стола и хлебнул остывший чай.

– Чифиришь, душа моя… Посадишь сердце.

– Долго ли ему осталось.

– Надо еще внуков вырастить.

Ника зажгла и подала ему сигарету. Никитина здоровая рука подрагивала.

– Как же я заколебался… Как я… заколебался.

– Но ты мне не отвечаешь. А надо, чтобы ответил.

– А ты мне не прокурор. И не контрразведка.

– Ну да, конечно, Никита. Я мелкий шнырь. Глаза слепых.

– Разведчик в мирное время может работать вором или разбойником.

– Юмор у тебя как у юргинца, так и западает за поясок.

Никита смерил Нику взглядом. Она тоже была после короткого их свидания слишком сейчас земной и местной. Конечно, он позволил себе сказать это непечатно.

– Теперь про Олега.

Ника села напротив в простыне, как тень, поджав замерзшие ноги.

– Я все пропустил, – сказал Никита непечатно еще раз. – У меня есть сын, которого я не знаю… И которого я боюсь. Это единственное, чего я боюсь. Что он скажет: а где ты был? Бать, где ты был все это время? Что я скажу? Что скажу ему, о чем совру, как я ему буду говорить, что я ничего, ничего не делал… ничего такого, что может быть важнее, например, чем нести его на руках… Целовать его в носик. Нет. Не совсем, но… Еще я боюсь, что ты… уйдешь.

Ника опустила голову, чтоб он не видел ее. Слова Никиты падали медленно и разбивались о ее выжидательное молчание.

– Я виноват… А знаешь в чем? – продолжал Никита. – Вот в чем. Я все бросил, все разрушил тогда… Стремился к чему? Я стремился стать человеком – и вот, блядь, я стал человеком. И не стал им!

Никита сделал сигаретой полукруг перед собой.

– Я, блядь, не стал человеком! Я ничего не изменил! А все, все, все проебал! Проебал тебя, ребенка и смысл жизни. Меня… меня! Меня просто раздавили, как сраного кузнечика на асфальте. Я им всё… Они мне – хуй. Ничего. А я двадцать лет им отдал. Такие дела. Педикамбо ин асинум! Переведу потом… – махнул рукой Никита.

Ника хотела сказать, что все это знала уже тогда. Много лет назад. Знала, что если он не беспринципный карьерист – кончится этим, и так кончилось. Хорошо еще, жив.

– Ну, хочешь, я на колени встану? – и Никита бы встал, если б Ника не замотала головой. Нельзя так! Уже встал! Зачтено!

Никита поднялся и, подняв Нику со стула, развернул ее из простыни.

– Летом. Летом я приеду домой – и на хер пошлю их всех лесом. Сраным лесом с медведями!

И Никита, отодвинув Нику, взял куртку, рюкзак и вышел.

Ника смотрела в окно, как он уезжает, разбудив солдатика.

Она задрожала, и слезы градом побежали по ее щекам.

– Развалины Берлина, – сказала Ника, обратно заворачиваясь в простыню. – Почему я всегда права? И что ты сделал с нашим сердцем, с нашей жизнью, почему ты так сделал?

Так значит, это страшно. Вот тут они сплелись опять, как две змеи, – не раздернуть, стали одним на какой-то час. И снова в свои жизни.

Никита ехал назад, притормозили у круглосуточного ларька, купил коньяка.

Это было невозможно все сказать на трезвую голову. А теперь Никите нужно успокоиться. А как? Слезы его задавили. Солдатик остановился, вышел. Никита выпил бутылку один и заплакал. Сначала он плакал как-то странно, неслышно, но обильно, а потом через плач стал прорываться звук. И это испугало Никиту.

Его напугало то, что он не контролировал себя, свою душу, которую Ника намотала на свой нежный, но крепкий пальчик и вытянула, будто это не душа, а пустотелый ствол одуванчика. Сколько она их поуничтожала… А как? А как ему сказать и этой руке остановиться? Ведь он весь теперь отдался ей. До самого последнего парашютика.

Сказано главное… Но не всё, пока он не всё сказал ей. Но обязательно скажет. Летом. Он возьмет выходные, нет, у него будет отпуск. И он поедет к ней. И Никита, закрывшись рукавом, вытер слезы. Хотя солдатик уже все и так понял.

* * *

Ника ехала обратно. С лобового дворники слизывали снежную мокроту. Дорога уводила вперед. Мелькали стопари машин.

Нет, это был не тот Никита, который бравировал и понтовался перед ней в Надеждино. Который почувствовал свою силу, молодость, на него нашло озарение, и весь он светился изнутри. Сегодня он был другим, совсем другим, как человек, делающий свою работу под плетью или под страхом быть униженным.

Ника не останавливалась до Москвы. Ехала по темноте, потом в утреннем стальном свете, потом по короткому утру, в которое вкрапывалось, закрадывалось солнце, холодное и невеселое, фонарное, театральное солнце. Не то, что было бы нужно в этот смутный день.

Ника приехала домой на нервах, побежала в подъезд, оставляя на мраморном полу грязные следы тяжелых ботинок, в лощеном московском лифте, со звуком и светом, бесшумно поднялась, клокоча изнутри вулканом непережитой страсти. Кинула рюкзак с нашивкой, который хотела отвезти Олегу, с носочками, с термобельем, с дорогой аптечкой и многими ништяками, любовно избираемыми в дорогих туристических магазинах. Всё потом. Ника набрала ванну, залезла в нее и стала тереться мочалкой с каким-то остервенением, чтоб стереть с себя этого Никиту, именно этого, смешанного, побитого, не ее. Этот Никита нес холод, и пусть вчера вечером он был жарок, он все врал. Он не был жарок, он игрался с ней. Это были учения. Он мог тратить свой этот боекомплект безрассудно, не беречь его.

А теперь пусть бережет!

Ника вышла из ванной, дошла до постели и, упав на нее, уснула.

Во сне она все еще падала на постель, как памятник какой-нибудь, и думала: а голова отлетит? Голова-то… отлетит?

Проснувшись в пять утра, Ника не вспомнила сна.

Как и Никита, который в расположении спал очень хорошо, в глубоком, надежном помещении, на широкой умягченной офицерской лежанке.

Проснувшись и выспавшись, в электрическом свете ночника он приподнял голову – и рядом заботливой рукой поставлена была стопка водки и конфетка «Мишка на Севере».

Никита вспомнил эту конфету в доме Зайца. Как развернул и подал ее Любочке в тот день, когда горело кладбище, когда он увидел Нику спустя тысячу лет после их жизни друг без друга. И снова слезы полились в водку. Но, чтобы не раскисать, Никита окунул конфету в стопку и встал, скрипнув досками.

Все, хватит, соберись, тряпка. Сверху броня… А под броней – херня.

* * *

Зимнее Надеждино тогда встретило Нику адовым холодом в хате.

Она несколько дней протапливала газовым обогревателем обе комнаты, стараясь не умереть от тоски короткого дня.

Поехала в райцентр и задержалась у кумы, возилась с новорожденным Артёмкиным сыном, шаталась по базару, вспоминая, как тут весело и пестро было в девяностые, на рядах были выложены вещи, а хохлы из Ворожбы и Сум торговали всякой фигней.

Потом Ника накупила в «Московской распродаже» теплых вещей и поехала к Рубакину, который крепко приуныл после Нового года.

Ника послушала его пространные исторические справки, посмотрела на заметенный снегом двор, где была протоптана козами одна-единственная тропа из сарая за калитку, на новорожденную кучку белых котят – недавно кошка Рубакина принесла их от персидского москвича.

Эти жизненные разговоры отвлекли и знатно утомили Нику.

Появился в сети Олег.

– Чо ты звонила, мам?

Ника явно услышала присутствие кого-то третьего.

– Ты добрался? Расположился?

– Да, тут нас двое… я, фельдшер, и медсестра.

– Пациенты есть?

– Да ну на фиг. Погранцы, мам.

– Ну, поскучай немного… Скоро уже в Москву!

– Я не собираюсь бросать службу. Я буду поступать дальше на военную специальность.

Ника так и представила Олега. Вот его красивое лицо, его редкий шатеновый ежик, его тонкие хирургические пальцы… И вот он сидит в залитом грязью окопе и держит автомат – как ребенка.

– Олег… – простонала Ника. – Вы меня с ума сведете.

– Кто это «вы»?

Ника осеклась.

– Я завтра приеду?

– Ой, нет, нет… Завтра я на глаза пойду.

– Но ты же…

– У нас тут все дежурят, и медики, чтоб не заскучать.

Ника вздохнула.

– Тогда когда мне приехать?

– Дня через два.

– Что, боишься, скажут: «мамочка приехала»? Они хотя бы знают твою мамочку?

Олег кашлянул в трубку.

– Мам… Даже я тебя не знаю. А ты… Хорош. Пока. Лю. Цэ.

– Не простужайся, варежки носи.

Дома она уже носом почувствовала тепло. Кончик носа не мерз – значит, протоплено хорошо. Ника вырубила обогреватель и затопила печь.

Дров она с осени запасла столько, что топиться можно было без остановки и весь сезон. До сих пор они валялись во дворе под снегом кучей. Летом Ника собиралась потихоньку разобраться с ней.

Печка вскоре загудела, затрещала, но тоска стала сильнее.

Ника перекусила куском черного хлеба с сыром и легла на диван.

Надо ехать к Олегу, поговорить с ним, чтоб он кончил дурить про военщину.