Между Апасово и Десятым Октябрем, давно уже обросшая жалкими деревцами, тянулась цепь курганов.

Именно под ними текла ныне высохшая река, и в старые времена весь берег покрыт был строениями.

Когда-то здесь проходил путь из варяг в греки: через Сейм, в Десну, Оку, а там уже до Волги. Почти тысячу лет назад, в домонгольские времена еще, Сейм был скор течением, не то что сейчас, зашлюзованный девятью шлюзами, зарастающий и неприбранный, как пьяная баба, раскинул он свои потоки и протоки, извивался и заболачивался – без внимания властей к тому, что еще двадцать-тридцать лет – и величайшая река Черноземья погибнет бесславно.

Но здесь в принципе погибало бесславно любое доброе, кроме того доброго, что несло обогащение и пользу отдельным людям.

Вершина огреб по полной равнодушия от тех, кто отвечал за культуру в райцентре, еще когда притворялся библиотекарем.

Запустошенные дворцы, облетающая штукатурка старинных зданий, школа, в которой уже семьдесят лет не менялись полы и детям запрещали бегать по второму этажу, чтоб доски не треснули.

Школу строили в самом начале двадцатого века, срисовав проект другой школы, в Щигровском уезде. Еще одна такая же школа была в Харькове. Там она пока стояла, и здесь – только пока. Потому что наемники-жабоеды согнали в школу стариков и сами расположились со своими боезапасами, запиливая ролики о том, как они хорошо относятся к мирняку, даже воду с хлебом раздают. Брали даже интервью у насмерть перепуганных людей, у которых в глазах читался только тихий ужас и хохляцкая мова откуда-то начинала возобновляться под дулом автомата.

Что ж… А кто виноват в том, что не готовил себя к этому отдельно взятому кошмару? Кто виноват, что радио отключили, что про проезжий цыганский цирк обязательно скажут из громкоговорителя, а про военных на бэтээрах молчат, чтоб не сеять панику?! Вершина жестоко обвинял людей в том, что они сами себя довели, годами ожидая от кого-то добрых дел. Нести домой из колхоза, нести домой из интерната, из садика, из столовки. Нести домой без зазрения совести, потому что им обязаны за годы крепостного права – раз, за годы «совка» – два. А теперь не украдешь – не проживешь. Выкован такой менталитет: бери, что плохо лежит. И найдется один совестливый, так и ему объяснят, что к чему, а он не прав, если не берет, как все.

Вершина понимал, что это привычка бедняка, голодающего, нищего. Но почему тогда эта привычка привязалась ко многим? Честных мало, честные страдают… Честные над собой хозяина не ищут, поэтому не возьмут чужого.

Чтоб постичь этот стиль жизни, надо было пожить здесь. Вершина пожил – и все понял. И не нашел в себе силы осудить. Этому человеку на переходящей, как эстафетная палочка, земле нужен хозяин. А вот хозяина нет теперь. И нет давно! Лет тридцать с лишним! А кто будет теперь давать? Ведь люди всего лишились, и одновременно – у них пока что нет великой третьей мировой, им нужно возместить все. Иначе… Иначе они поднимут бунт, глядя, как жирно живет тот же самый Курск.

Впрочем, так рассуждая, Вершина не переставал быть преданным своей земле. Единственное, что его беспокоило, – его ранение, которое без медикаментов и наблюдений отзывалось тревожными сигналами.

– Наверное, я умру, – думал Вершина. – Но лишь бы умереть с пользой.

* * *

Несмотря на то, что дроновая лотерея продолжалась, в начале мая на свои бровки и раскопы заехала археологическая группа из РАН, что копала апасовское городище на брошенных и уже давно некошеных лугах, где еще двадцать лет назад велись бои за каждую сотку и загорелые сельские мужики с сыновьями упластывались здесь с мая, с самой отавы, до Петра и Павла, когда сено было уже «неедомое».

Археологи жили обособленно, в палатках, редко выезжали в район – закупиться провиантом, копались себе, загорали на раскопе, ходили толпой в Апасово за булочками, а в Надеждино купаться на чистые пляжи.

Что-то там рыли и находили.

Вершина съездил к ним на велике пару раз, однажды они и показали ему варяжский клад девятого века.

– Знаете, – сказала начальница экспедиции Наталья, – тут мы нашли много интересных вещей в этом году.

И как работнику культуры показала Вершине серебряное ожерелье с колтами, монеты императора Адриана и несколько десятков срезней и различных пуль.

Вершина нашел колпачковую пулю Минье со сбитым оголовком.

– Редкая штука… Наверное, в Первую Крымскую ружьишко казачки сюда привезли. Эйнфилд… Как они вообще стреляли из этой мутоты?! Представляете, как такой получить промеж глаз? Голова разлетится…

Вершина, делая раскоп хода из библиотеки к речке, тоже вспомнил интересное событие из своей жизни.

Один его друг так вот затрофеил в Африке винтовку «Ли-Энфилд», проще говоря, «Бур». Длиннющую… красивущую! Приладил оптику – и какое-то время работал с ней. Все щирились… а «Бур» был безотказен и простреливал хорошую броню.

Друга звали Тимофей, и «Бур» у него находился незаконно. Он привез его домой, и жена, увидав такое дело, сначала восхитилась, потом испугалась.

Что возьмешь с женщины… Что знает один – то знает один. Но когда что-то знают двое, да один из тех двоих – жена, то это знают все! Вершину отправили изъять «Бур». Причем Вершина прекрасно знал даже, в какой комнате и за каким шкафом он стоит.

Тимофей был рад… Погнал жену в погребок за самогоном. Часа три они с Вершиной пили. Раздавили пузырь, раздавили другой… И Вершина так расплющенному Тимофею, который уже в грудь себя бил от трепета чувств, и говорит:

– Ты винтовку-то из-за шкафа отдай… По-хорошему.

Сразу два разочарования поразили Тимофея.

И с тех пор Вершина просил его на такие дела не отправлять.

К чему он все это вспоминал? Уговорил археологов отдать ему часть варяжского клада на сохранение в каменном подвале библиотеки. Умел он уговаривать…

Теперь археологи знали, что в случае нашествия серебро и менее интересные и ценные находки сохранятся. А если нашествия не будет, то по окончании полевых работ все уедет в Москву и Питер. А пока… ну мало ли, какая опасность от блуждающих ВСУк…

Археологи не сразу почувствовали опасность.

Долго собирались.

В результате десятого августа, погрузившись в машины, поехали в сторону Жабьего хутора, и на повороте реки их встретили хохляцкие хлопцы.

Археологи до сих пор лежали на обочине, их обгоревшие машины стояли с открытыми дверями.

Вершина, пользуясь короткими мгновениями покоя и тем, что его, пешего, никто не трогал, смог подойти к трупам и прикрыть их от солнца нетканым материалом, а в полуразорванном багажнике нашел деревянный ящик с описанными находками и образцами.

Хохлов рядом уже не было, здесь они взорвали мост и ушли дальше, на опорники в лесополосу, поэтому Вершина спокойно донес материалы экспедиции и пару лопаток с металлодетекторами в библиотеку.

Самое ценное, ожерелье с эмалью и позолоченными фрагментами, он зарыл под каштаном. Остальное так и оставил в ящике.

Вторая партия хохлов, разжиженная наемниками, обыскивая библиотеку, сразу наткнулась на ящик.

– А археологи были тут с экспедицией. И я копаю! – сказал Вершина.

Хохлы забрали самое целое и ценное, монеты и наконечники-срезни, себе на сувениры и поинтересовались, продолжает ли Вершина копать.

– Конечно! Война нам не помеха!

Хохлы поржали.

– Покажешь, где?

– Покажу, – сказал Вершина. – Только, если можно, не говорите никому, что я вас туда водил.

Хохлы посмеялись.

И потом, через несколько дней, активно отработав минометами по району, хохлы приехали на двух БМП за Вершиной.

– Покажешь?

– Поехали!

Вершина решил показать им дуб Мазепы.

Но этому удивительному приключению предшествовало еще одно событие.

Спутниковая связь работала идеально, особенно из кустов за зданием администрации, где был вырыт огромный погреб в то время, когда управляющий имением помещика Усова хранил там заграничное вино. Вершина еще в прошлом году нашел это место, которое венчал деревянный туалет, куда прибегали школьники.

Прямо за туалетом пышно росла бузина, а в ней чуть шире полуметра едва виднелась арочка погреба. Несколько ступенек – и Вершина с фонариком уже в просторном помещении со сводчатым потолком, выложенным местным розовым кирпичом, – и черепица была в селах из этой массы, вечная.

После того как Вершина и Ника спрятали машины, здесь было единственное место, где можно было оставить связь. И Вершина спешно перетащил в бузину свое оборудование. В отличие от Ники, которая оказалась отрезана от своего погребка.

Вершина был на связи со своими и от них же узнал, что в районе, прямо по соседству с оккупантами, действует отряд теробороны «Пардус».

Вершина выдохнул. Надо брать Нику и уходить к ним. Тем более что они вывозят еще мирных, встречая их вниз по течению.

Но, к сожалению, до Ники надо было еще добраться.

И Вершина не знал, когда он сможет это сделать. Покинуть Апасово он не мог.

Но вот до знаменитого исторического места под названием «Дуб Мазепы» он спокойно бы доскочил, а «Пардусы» с большой радостью бы дали прикурить жаждущим…

Тем более что жара немного спала, подходил к концу август.

Вот уже почти двадцать дней Вершина не видел Нику. Но про передвижение наших сил знал. Знал, что вот еще немного надо постараться пожить.

Хохлы чуть отошли ближе к границе, да «пардусы» сельскую лесную часть райцентра уже забрали и почти отбили сам поселок, отогнав мотострелков ВСУ на окраину в сторону Ветрена. Хохляцкие дроны в густой зелени были бесполезны, и сами военные туда не лезли. Ну, разве пару-тройку раз в день пошлют туда что-нибудь тяжелое.

Как «в молоко», потому что вычислить тероборону было невозможно. И первые хохлы отошли, а новенькие не рассчитали еще всей опасности ходить в лес.

За переездом между Надеждино и Апасово в лесу рос древний великан-дуб.

Триста лет назад под ним отдыхал в шатре предатель Мазепа, бежавший от Петра в Османскую империю. Уже тогда дуб был огромен, но сейчас он оплыл и разошелся в стороны, дав рождение местным дубравам.

Хохлам на бронемашинах было достаточно тяжело ехать по бурелому, и метров тридцать они пешком следовали от дороги до дуба.

Здесь, конечно, тоже шли бои в прошлую войну. И пропавших без вести немцев тут лежало достаточно.

Партизаны знали, что немцы боятся леса, и жили здесь весьма спокойно, недаром вся территория вокруг дуба до сих пор покрыта воронками от блиндажей и сетями хорошо обозреваемых окопов.

Вершина привел хохлов под дуб, огороженный цепями, и прочел даже по памяти кусок из «Полтавы»:

– Мазепа тут молился и просил, чтобы бог помог ему одолеть врага! Помните?

Хохлы многозначительно кивали: конечно, они помнили, что Мазепа одолел врага. А вообще мало кто помнил из школьной программы, кто такой был этот Мазепа.

На Украине он давно был национальным героем, а у нас, в России, как был Иудой, так и остался.

– И что, помог Перунов дуб Мазепе? – спросил один из мотострелков. – Перун – воинский бог! Он воинам помогал!

– Помог… – ответил Вершина. – Обряд был такой: надо желудь найти, положить его под сердце, а потом, полив своей кровью, закопать. И вам поможет…

– Завжди допоможет, – зашептались хохлы.

Тишина дубравы, ни звука с датчика фипивишек… Хохлы словили дзен.

Вершина было собрался уходить.

– Пойду пока на край леса. Покопаю, – сказал Вершина и включил датчик на металлодетекторе.

– Иди. Мы тебя потом довезем…

И хохлы остались у дуба просить перемоги.

Тишина длилась недолго. Вершина вызвал тероборону через сигнал с металлодетектора, и в чаще за дубом новых жаждущих прикурить от Перунова огонька ожидало не меньше двадцати наших.

Минут через десять на вырубке его нагнали «Козаки» с «пардусами».

– Довезти?

– Сам дойду.

– Ну, спасибо, Колян! Подствольного гранатомета у нас не было. А это просто пушка! Да и БМП тоже ничего, главное, целые. А то приходится у людей брать…

– Как поедете, берите к ручью левее, по правую руку мины, – сказал Вершина и выбросил батарейки из металлодетектора.

До засеки возле надеждинского кладбища, где окопались хохлы, было рукой подать, но Вершина, взглянув в сторону Ники, решил еще повременить.