В ночь, когда Москва наблюдала «Осетровую Луну», хохлов попытались выбить из Апасова «Градами».

Райцентр отбили. И вся масса бегущих хохлов переместилась в заросли, то есть в Надеждинский лес.

Бабки почти уже голодували, вспоминая военное детство, и Кошкодёрова не расставалась с иконой Бориса и Глеба.

– На первых святых зашли проклятые черти! – говорила Зина Тимошенко, мать директора строительного рынка.

– А то ж выбили бы их на Сдвиженье хоть… – добавляла Кошкодёрова.

– Або к белым мухам. Не то хаты поразморозятся, – рисуя палкой меж кривыми ногами на земле, толковала Маня Тимошенко.

Третья партия хохлов была самая злая.

Все они были экипированы просто по-киношному, а красота их высоких камрадов приятно поразила бабок.

– Мы «Айдар»! Мы прийшлы убивать! – рявкнул один из хохлов с автоматом в руках.

– Ну так вбивайтэ! – сказала им бабка Зина, не дрогнув на своей сивилльской лавке. – Можно нас сразу тройче!

Хохлы сразу плюнули на бабок. Пусть доживают. А вот деда на несколько суток заперли в какой-то сараюшке.

Носова, который в свой двор перетаскал все, что мог, попросили отдать заначку из магазина.

Тухли у него в погребе куроножки, мухи смрадно летали над падалью, разбросанной на дворе. Носова тыкнули в землю мордой и описали вокруг него автоматной очередью ведьмин круг.

Носов все отдал, не сказал только, где три коробки с одеколоном «Саша», которые он стащил с почты.

С «Сашей» он вполне был готов пережить и третью, и четвертую волну хохлов.

Ника спокойно обжилась в старом погребе, но все же немного боялась авиабомб.

Однако не верила в то, что они будут.

В день, когда пришел «Айдар», Ника по кущам шла к речке за водой.

Прямо навстречу ей выехала хохляцкая БМП.

Ника застыла на месте, уронив ведро.

Больше от неожиданности, потому что увидела Надю. Ту самую Надю, которая была в Судже медичкой. Олежкину невесту.

– А… а… – хотела что-то сказать Ника, но не смогла.

– Абашкины где? – соскакивая на асфальт, выкрикнула Надя и вдруг тоже узнала Нику.

– Ого! – сказала она, чуть присев. – Сама пришла!

Надо сказать, что Надя сейчас выглядела совсем иначе. Форма ей очень шла, такая бойкая девчонка из американского боевика, такой «солдат Джейн». Ника про себя выдохнула, что Олега нет. Иначе и он бы вылез из «Брэдли».

Стала подтягиваться и другая техника, стараясь не лепиться в колонну, объезжала «Брэдли» и ехала в сторону интерната.

«Ну почему у меня нет волыны с собой… или гранаты», – подумала Ника.

Надя подошла к ней.

К этому времени Ника уже увидела всех, кто был в БМП.

Прямо за Никой блистал розово-кремовым дагестанским камнем дом директора строительного рынка. На втором этаже уже выбили окно для пулеметной точки.

– Мамочка наша! – сказала Надя, скривив рот, и от этого ямочки на ее щеках стали даже ужасны. – Мальчика своего ждешь? А мальчик твой не придет.

Ника продолжала смотреть на Надю молча, не зная, что сказать.

– Ну что, боишься? – улыбнулась Надя и дала очередь из автомата поверх головы Ники.

Ника прикрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и снова посмотрела на Надю.

– Красуля, шо цэ за жиночка?

– Та Олежкина мамуся!

– Олежкина? – к Наде подошел черноволосый парень, совсем молодой, в зеленой арафатке. – Селянка? А… Красуля, же ж вона лечила нашего… Ты лечила?

– Я, – тяжело сказала Ника.

– Ну, добрэ! Селянка!

– Ага! Селянка! – кивнула Надя. – Нашел селянку!

Ника вопросительно посмотрела на Надю. Ей казалось, что у нее под панамой волосы седеют на глазах.

– Абашкины где живут?

– За поворотом, третий дом за баптистами… У клуба.

– О, а я запамятувала! Ну, лезь в машинку, мамуся! Едем с нами! Чи ты так и будешь за курями доглядать?

И Надя жестко ткнула Нику автоматным стволом в плечо. Надя, чтоб, видимо, запугать Нику, шмальнула из автомата по бегущему пегому псу.

Тот завизжал и затрепыхался на вьюнке. Под крик собаки Надя улыбнулась.

– Сиди на месте! Завтра придешь к Абашкиным.

Увижу, что убегаешь, – убью. На АЭС пойдем!

Надя знала, что Нике больше ничего не надо говорить.

* * *

До темноты Ника просидела недалеко от своего разрушенного дома, в хате донецких беженцев. Вот кому не повезло… Уехали от войны, но она пришла за ними сюда. Хорошо, что вовремя спаслись, им бы точно не поздоровилось. Но хата была маленькая, правда, с хорошим ремонтом, и Ника, найдя еще не размародеренную кровать, прилегла под несмолкаемый гул ствольной артиллерии. В районе творилось что-то страшное. Наверное, хохлы тут не задержатся.

Расчет Нади был верен. Никуда Ника теперь от нее не пойдет.

Сейчас надо было откинуть эмоции. Олег теперь или враг – и это уже случилось, или его больше нет. Так, как он себя повел, говорит о его согласии быть с врагом. О его готовности быть им.

А если он погиб…

Ника вспомнила, как Никита высказал ей в последний раз, что она недосмотрела за сыном. И что его сын не смог бы стать таким. Никогда.

Неужели он сюда шел осознанно? На землю предков? К тому дому, где родилась его прабабушка, и к кладбищу, где лежали пращуры?

Здесь, взобравшись на алюминиевый таз, Олег пел песенки про черного ворона с белой ручкой, это было забавно. Здесь он летал на тарзанке, когда был маленький. За храмом они купались, Ника учила его плавать среди зарослей водяной травы и будто пластмассовых, с жесткими лепестками кубышек… На протоке они наблюдали за парой черных лебедей, которые жили только здесь, в тростнике, скрывающем их укромные гнезда.

Тут ходили по шепчущим рогозам белые цапли, забрасывая головы назад, и Олежка так хорошо изображал цаплю, стоя посреди огромной лужи перед домом, которого уже нет. А на том берегу, закинув головы, в мае орали выпи-бугаи диким голосом, и Олег поворачивал к Нике головенку с волосами цвета речного песка и делал круглые глаза:

– Бабайка!

Зачем он предал это, что чувствовал, глядя на страшные следы войны, еще далекой для многих, невозможной в представлении его ровесников?

Предатель? Что ему эта девка? Никто не спорит, хороша. Но от нее, как от утопленницы из сказки, прет холодом смерти. И этот холод она посадила в него, как в цветочный горшок.

Еще немного, и холод, разросшийся внутри сетью корней, выживет питающую почву. И выросшее растение станет чахнуть, но будет продолжать торчать мертвыми костями из своей глиняной тюрьмы.

Ника уже успокоилась, сделала, как ее учили, остановилась переживать, чтоб ее не разорвало изнутри. Она здесь, в конце концов, не для того, чтобы оплакивать себя. Ей нельзя допустить жертв, ей нельзя пустить бравое воинство врага к атомной станции, которую они сдуру, не думая о последствиях, хотят взять в окружение, а может, просто тупо взорвать и устроить что-то более страшное, чем Чернобыль. Лечь тут на их пути хоть деревом, хоть колючей проволокой, хоть трупом – тогда только пропустит.

Не нужно думать о том, что она потеряла все на этой войне.

Что все, что она потеряла, никогда и не было ее. Как украденная часть Никиты, оказавшаяся самостоятельной частью. Испорченной, как он сам сказал.

Вечером в хату к Нике зашла Надя. С ней было еще двое бравых хлопцев, один – из тех, что был с ней при той дневной встрече. Первого Ника узнала, второй был наемник, светлый, с европейским лицом.

Надя кивнула им на дверь. Хлопцы вышли. Надя облокотилась на дверной косяк. Ника сидела на кровати с панамой в руках уже несколько часов.

– Ну шо, к Абашкиным я сходила… Дядька Лёшка ведь мой дядька родной. Чуешь? А ты не знала? Ну ладно… Почему я здесь? У меня дед отсюда. Хотела посмотреть на родные места. Я знаю, ты никуда не уйдешь. Можешь пока тут быть. Если к тебе никакая посылка не прилетит, хорошо… Но лучше спи в погребе. А днем можешь ходить. Но только по прямой. До воды и обратно. Если увижу еще где-то, убью.

– Олег жив… или нет? – спросила Ника.

– Да что с ним будет… Жив. Но только он теперь не ваш, а наш! Ладно, мне работать надо. Я тут надыбала себе хороший домик… Оттуда и поработаю. Нет, если ты хочешь, уходи, конечно…

– Возьмите меня к Олегу. Я с вами пойду.

– Я так и знала, что ты так скажешь! – весело сказала Надя. – Если не шутишь! Да он тут недалеко. Сил у нас много, мы вас всех завалим! Нам надо на АЭС. И мы там будем!

Ника вздрогнула от слов Нади.

Надя ушла, не закрыв дверь, и Ника попробовала встать. Что же… С ними так с ними.

* * *

Голый ходил где хотел и даже ездил на велосипеде. Каждый новый день он встречал как последний, и однажды ему пришло в голову, что, наверное, пора бы доехать до Надеждино и повидать Нику.

Дорога была выщерблена и заложена минами. Голый ехал по светлому, чтобы так же и вернуться домой.

У дубравы, где хохлы устроили настоящую бойню для тех, кто пытался выехать, Голый слез с велосипеда.

Среди сожженных, подбитых машин было много знакомых. Голый считал их и пытался идти, не спотыкаясь, не глядя на трупы, которые потихоньку клевали вороны.

В Апасово не было столько убитых на улицах, один только лежал, а тут, у переезда, десятка полтора расстрелянных машин. Тут хозяйка магазина Богатых с сыном и невесткой, несчастный Рома Першень, Вася, сосед с бабушками, наверное, вывозил, но и их настиг дрон. И хохляцкая техника, сгоревшая уже от наших дронов.

Коровы одичало шарахались в сторону, прядая головами.

Они приходили к ферме в свои часы дойки, и так как ферма стояла уже в развалинах и через нее шли обстрелы, все больше коров погибало.

Они лежали на дороге, вытянув шеи, и во вчерашних глазах их были вороньи выклевки. Эти бывшие глаза с белыми ресницами изумляли Голого.

И где тут, в каких подвалах сидели люди, которые, как тени, могли выйти лишь на минуты или ночами, чтобы вскипятить речной воды на костре?!

Но в то же время некоторые жители вели жизнь, не очень отличную от прежней. Кормили хозяйство, управлялись, готовили на печке и ложились спать по темноте.

В основном это были бесстрашные деды, по возрасту – дети войны или чуть моложе, которые не падали духом, а каждый день, сидя на водянистой каше и закрутках из погребов, даже что-то шутили своими цельнометаллическим ртами, поцвиркивая табачной слюной.

Они спали в своих хатах, не боясь прилетов, давали хохлам квашеную капусту и копали картошку под обстрелами.

Хохлы их не трогали, проходя мимо, потому что брать у таких было нечего. Иной раз по таким дедам мог выстрелить наемник, но, как правило, просто пугали.

Старики, в принципе, не имели ничего. В этих приграничных хатах под цвёлым шифером лохматых годов или черепицей, которой раньше славился район, из богатства был один телевизор под расшитым накомодником. Даже иконы нужно было искать писаные, в основном это были фотографии начала или середины двадцатого века в бумажных или жестяных цветах, крашенных золотой краской.

Вся их связь с миром и раньше-то была через соцработников, разве только отключили электричество, а теперь, когда соцработники убежали в Курск – фасовать гуманитарку, старики особо не опечалились.

Таким людям просто было жить, нестрашно. Они помнили еще свое детство с керосиновыми лампами и примусами. Опять же – на краю Апасово жила женщина, которая держала корову, и вэсэушшники вволю кушали творога, сметаны и молока, а женщина, немного глухая на оба уха, даже не понимала, чьи это военные.

Это Нике, только пару месяцев назад приехавшей из Москвы, было трудно.

Трудно было уместить в голове, что все это происходит с ней сейчас, здесь.

Что с прежней жизнью, как ни крути, кончено. Надо теперь сделать то, зачем она здесь.

И что Вершина рядом, что тоже не боится, что он все еще жив, по словам Голого, – хорошо.

Ника отметила про себя, что хохлов стало меньше, а наемников больше и что, видимо, это все еще секрет для народа… Чтоб не пугался, что вот так, потихоньку, подкралась третья мировая.

Ника через Голого просила передать Вершине, чтобы он в ней не сомневался, что бы ни случилось. И когда Голый доехал обратно в Апасово и зашел в библиотеку, Вершина первое, что спросил, – встречал ли он Нику.

– Встречал, – ответил Голый. – Но лучше бы не встречал. Она сказала, что будет идти с хохлами. Туда, куда они, туда и она.

– Ясно… – печально произнес Вершина. – Я все понял. Но попрощаться нам все же придется.

– Кстати, Анна Сергеевна живая… А в интернате стоят огромадные машины… С трубами в ряд.

– РСЗО, что ли?

– Мабуть… – ответил Голый. – Ну, которые дюже ахают.

– Тогда они…

– И одна через Повод в кущерях прихована.

– Спасибо, я понял, – отозвался Вершина. – А Ника там, в интернате?

– А Ника в хате там одной, тоже с хохлами.

– Черт возьми! Как она мне портит картину маслом…

И Вершина, приняв бледный вид, пошел к ручью, стуча пустотелыми баклажками.