Доктор Джонсон приходит ко мне во снах. И с мрачным видом подтверждает мои худшие опасения – что я потеряла ребенка или, уже в родовой, что ребенок мертворожденный. Иногда она, одетая в хирургическую форму, перечисляет проблемы со здоровьем у малыша, а причина им – мое поведение. В некоторых снах она является ко мне в белом халате и лоферах и сообщает, что отставание в развитии почти гарантировано. Встреча с доктором Джонсон никогда не вызывает у меня радости. Мое подсознание превратилось в место, которого я старательно избегаю. Если там нет Квентина, значит, там его мать. А теперь еще и доктор Джонсон с ее дурными новостями и губками бантиком. Я просыпаюсь в поту, и мне приходится дотронуться до фотографии с ультразвука, чтобы вспомнить, как дышать. Я по-прежнему стремлюсь к тому, что повинно в моих бедах – какая поразительно жестокая ирония, да? Таблетки, глоток рома, Квентин. Разницы нет.

Мне строго наказано отдыхать, регулярно и полноценно питаться, с чем Ма только рада помочь, и немедленно обратиться за медицинской помощью, если хоть на секунду покажется, будто что-то не так. Дом вновь превращается в проходной двор для моих родных и Би, которая приносит несколько новых комплектов из худи и спортивных штанов размера «икс-эль» и книгу о том, с какой фрукт размером ребенок на разных стадиях беременности. Би помогает мне надеть худи и спрашивает, не хочу ли я оживить свой аккаунт в «Инстаграме», чтобы задокументировать остаток беременности. Это вопрос человека, у которого нет свекрови, готовой сдвинуть горы, чтобы сделать ему больно; этот вопрос адресован человеку, который способен смотреть на свой живот только пару секунд – пока чувство вины не вынудит отвести взгляд. Я мотаю головой, и Би больше не настаивает. Она целует кончики пальцев и прикладывает их сначала к моей щеке, потом к фотографии с ультразвука, а затем уходит. Ее сменяет Нейт. Я все время должна быть под присмотром. Особенно в доме, где столько лестниц.

Букеты из гостиной убрали, но я нахожу несколько лепестков подсолнуха на полу возле камина. Они напоминают мне о Генриетте и радуге тряпочек из микрофибры, которые она использовала для уборки в номере 111, повидавшем и счастье, и безмерное отчаяние. Интересно, думаю я, вспоминает ли она меня с теплотой – или мои злоключения стали поучительной и попросту нелепой историей, которую она пересказывает, попивая красное вино и стыдливо посмеиваясь? Конечно, смело с моей стороны предполагать, будто обо мне вообще кто-то вспоминает. В кухне – аккуратные башенки пищевых контейнеров с жареным рисом, рагу из ямса и супом эгуси[97]. Я накладываю небольшую порцию еды для себя и еще одну – для Нейта, явившегося сюда прямиком из спортзала. Мы сидим за стойкой на кухне, и брат, с полной ложкой риса в руке, пристально на меня смотрит.

– Что такое, Джуниор?

– В смысле – что?

– Ты пялишься.

– Не пялюсь.

Я опускаю ложку в тарелку.

– Нейт.

– Ты не рассказываешь, – говорит он.

– О чем?

– О том, что случилось.

В моем случае «Что Случилось» – понятие довольно растяжимое, и я не сразу понимаю, что конкретно он имеет в виду.

– Можешь уточнить?

– Ты могла ребенка потерять. И не хочешь это обсуждать.

– Я… А что тут обсуждать?

– Я больше не понимаю, что происходит у тебя в голове.

Это не жалоба, просто констатация факта, удобренная любовью и политая тревогой.

– Поверь, ты ничего не упускаешь.

Нейт на миг застывает, затем проглатывает еду.

– Мы раньше друг другу не врали.

Я – та, кого Нейт выбрал в конфиденты своих редких проявлений эмоций, его верный слушатель, хранитель секретов – забывать об этом не стоит. Наше взаимное доверие, и так уже подорванное моим эгоизмом, нельзя считать чем-то незначительным. Брат заслуживает лучшего обращения, чем то, которое я ему оказываю. Когда Нейт, собрав тарелки, отходит к раковине, я не встаю, но решаюсь кое-что сказать.

– Знаешь, как говорят, когда кто-то болел целую вечность и потом наконец умер? «По крайней мере, он больше не мучается».

Звяканье столовых приборов затихает.

– И?

– Короче. Я не могу сказать того же о Кью. Я каждый день жалею, что он не здесь. Наверное, он бы мучился – ну, то есть он явно страдал, раз уж решился… Но я бы все равно предпочла, чтобы Квентин был здесь.

Сказав это, я вздыхаю с облегчением. Эгоистичная сторона моей натуры хочет, чтобы он был здесь и продолжал молча страдать. Но я готова мириться с этим эгоизмом, потому что альтернатива куда хуже. По крайней мере, для меня. Я жду, когда Нейт что-нибудь скажет, сижу под дамокловым мечом, которого так долго остерегалась.

– Да уж, – говорит брат, – я тоже. Мы ненормальные, да?

Я оборачиваюсь, но он стоит ко мне спиной.

– Еще какие ненормальные.

– Думаю, Клео испытывает противоположное по смыслу желание. Хочет, чтобы я сдох.

Я смеюсь.

– Она сама тебе так сказала?

– Не в столь изящных выражениях, но да, оставила мне пару ласковых в голосовой почте. – Нейт моет руки. – Самое странное, что после тех сообщений я понял, что немного по ней скучаю.

– Ваши отношения точно уже не спасти?

И вот тогда брат поворачивается ко мне лицом.

– Я однажды обсуждал Клео с Кью, и он сказал что-то типа: «Когда отношения изживут себя, ты это почувствуешь». Отношения с Клео себя изжили.

Я опять вспоминаю слова Квентина, что я для него – «лучше не бывает». Он часто повторял это, как припев. Твердил, мол, лучше меня для него никого на свете нет. Но вот что интересно: задумался ли он хоть разок, есть ли на свете кто-то получше для меня?

– Видимо, для Кью наши отношения тоже себя изжили, – говорю я Нейту.

Брат подходит и заключает меня в объятия, и я позволяю себе обмякнуть у него на плече. Вслушиваясь в биение его сердца, я чувствую: то, что едва не развалилось, снова собирается воедино.

Вырванная из сна чем-то непонятным, я спускаюсь в гостиную и обнаруживаю там Глорию – она смотрит в ноутбук, рядом – чашка зеленого чая. Я удивляюсь и печалюсь тому, как быстро сестра стала чужой в этом доме; она странно и в то же время абсолютно органично смотрится у меня на диване – расслабленная, не подозревающая, что источник ее раздражения совсем рядом. На лице ни следа макияжа, на ногах пестрые розовые носки, волосы забраны назад. Еще в относительно недавнем прошлом я бы запрыгнула на диван и расцеловала бы ее в щеки, отчего Гло всегда притворно морщилась, но когда я наконец отстранялась, глаза у нее радостно блестели. Теперь же все это кажется неуместным, и мне остается лишь тихо кашлянуть, надеясь, что сестра не испугается.

Она оборачивается.

– Я думала, ты спишь.

– Спала. Но, как видишь, проснулась.

Глория переводит взгляд обратно на компьютер, рукой приглаживает волосы, поджимает пальцы ног. В деловой одежде она чувствует себя неуязвимой, костюмы – ее броня. Раньше у нее не было потребности носить эти доспехи в нашем присутствии. У меня сжимается сердце от того, как неуютно Гло себя здесь чувствует.

– Я сегодня работаю удаленно.

Объяснение не изобилует подробностями, но его вполне достаточно.

Я сажусь в кресло.

– Как там Элли и Бен?

– Элли выбрали на роль бабочки в школьном спектакле «Праздник природы».

– Ну конечно, она же прирожденная звезда.

– Мне было велено позаботиться о том, чтобы костюм «не опозорил меня, мама».

– Да уж, это недопустимо.

Мы смеемся, но быстро осекаемся. Глория выпрямляет спину.

– Подумаю, может быть, мы успеем вместе заехать в эти выходные. Они по тебе соскучились.

– А ты?

Гло вздыхает.

– Ева. Не начинай.

– Я вот по тебе соскучилась, – сообщаю я сестре.

– Мне некогда по тебе скучать. Я слишком занята, решая твои проблемы.

Может, это и правда, но слова Нейта нельзя не принимать в расчет. Глория могла бы умыть руки. Могла бы отказаться, и все.

– Ты не обязана это делать.

– Что «это»?

– Ты не обязана решать мои проблемы. Ты могла бы просто этого не делать. Но тогда у тебя не было бы повода меня ненавидеть.

– Угу. – Глория смотрит на меня таким равнодушным взглядом, что по спине пробегает морозец. – Думаю, ты права. Больше не буду. Напиши, как зовут твоего второго адвоката.

– Не думай, что я тебе не признательна, Гло. Я благодарна. Правда. Но мне не хватает сестры. И, не знаю, если, прекратив твое участие во всех этих разборках, мы сумеем улучшить отношения, то ты можешь больше ничего не делать.

Глория захлопывает ноутбук.

– Я же сказала, что готова. Скажи, кому передать дела. – Увидев мое выражение лица, сестра качает головой. – Господи, Ева. За тобой всю жизнь надо было присматривать. Все мы это делаем, потому что любим тебя.

– Тебя никто не заставляет, Гло, – говорю я. И замечаю, что сжала руки в кулаки.

– Ты, может, и не заставляешь. Просто так устроена жизнь. Ты – наша Ева, и мы обязаны о тебе заботиться.

– Ты не обязана, – настаиваю я, хоть истинность ее слов и просачивается в мой мозг.

– Я просила тебя договориться с Аспен. Или нет? Просила ведь? Разве не я отправила за тобой Би, когда ты сбежала, ни на секунду ни о ком из нас не задумавшись? Мы все просили тебя, Ева. Но ты сказала «нет».

– Я же вернула кольцо! И мне было страшно! И до сих пор страшно. Я понимаю, что ты – сверхчеловек и такие эмоции тебе неведомы, но ты же знаешь, что я тогда чуть с ума не сошла.

Я будто со стеной разговариваю.

– Помнишь, когда тебе было лет семь или около того, ты пришла домой из школы зареванная и сказала маме с папой, что переживаешь из-за контрольной по правописанию? Так вот, я-то знала, что ты ревешь из-за той своей одноклассницы с дебильными хвостиками, которая подначивала подружек дразнить тебя, поэтому на следующий день я зажала ее в углу и предупредила, что окуну мордой в унитаз, если она не прекратит.

– Что-что ты сделала?

– А когда тебе было четыре года, ты все время приходила из садика грустная, потому что какой-то маленький говнюк сказал, будто твои волосы похожи на мочалку. Вот тогда я и поняла, что за тобой нужно приглядывать. Решать твои проблемы за тебя. С тех самых пор я этим и занимаюсь. Был период, когда ты сама неплохо справлялась, но потом появился Квентин, и ты, похоже, решила, что проблем больше не существует. И надолго перестала вообще что-то решать. У тебя скоро родится ребенок, и нужно будет, чтобы ты держала жизнь под контролем. Все эти месяцы мы наблюдали, как ты расклеиваешься, и помогали – ведь это наша работа, но бесконечно так продолжаться не может. Ты и сама это понимаешь, правда? Тебе придется взять себя в руки.

Я вижу слезы в глазах у Глории, и все у меня внутри обрывается.

– Прости.

Это все равно что заклеить пластырем вскрытую грудную клетку, но Глория заслуживает извинений.

Она вздыхает и вновь открывает ноутбук.

– Мне нужно закончить.

– Я разберусь с Аспен, Гло. Пока не знаю как, но разберусь. – Я отхожу к двери. – Гло?

– Да?

– Ради меня ты угрожала ребенку.

– Технически я тогда и сама была ребенком, пусть и постарше. – Сестра улыбается. – И пригрозила бы еще раз.

Я парализована словами Глории и остаюсь в этом ступоре, даже когда сестра уходит домой, передав «вахту у Евы» маме с папой. Я достаю «Закат» и разглядываю морщинки на лице Квентина. Изучаю тот его единственный видимый глаз и воображаю, будто вижу в нем что-то помимо отражения окна, напротив которого сидит Кью. Неудивительно, думаю я, что он не делился со мной своими печалями. Что бы он там ни говорил, Квентин не считал меня надежным тылом. Свои горести муж держал при себе и, вероятно, хотел меня от них оградить. Наверное, не желал обременять ощущением, что я должна попытаться удержать его в этом мире, когда сам он уже настроился из него уйти. Все-таки смертельный диагноз неизлечим, и, вероятно, жизнь была для Кью чем-то подобным – тем, что он не захотел больше продлевать. Я никогда не узнаю правды. И от этого незнания больнее всего. Жить с ранами, которые вряд ли когда-нибудь затянутся.

* * *

Луиза и Дрю уточняют мой адрес, и три дня спустя мне доставляют огромный букет из белых роз, гипсофил и фрезий с нарисованной детской рукой открыткой. Зои с вольностью художника изобразила меня с большим прозрачным животом, в котором весело бултыхается (одетый в шапочку и ботиночки!) младенец. Я ставлю букет на каминную полку, и тут мой телефон жужжит.

Зои настояла на прозрачном животе. Я возражал.

Отсмеявшись, я набираю ответ: Ребенок в ботиночках?

Так она видит. Попробуй переубеди.

Спасибо за букет. Выглядит роскошно. И спасибо Зои за открытку.

У тебя все хорошо, Мэри?

Вроде да.

Хватит уже отдыхать, давай поскорее возвращайся к занятиям.

Снаружи звонят, и я, сунув телефон в карман, иду открывать дверь. За порогом Луиза – пару секунд мы обе удивленно хлопаем глазами, а потом она разматывает шарф и ворчит:

– Ну что, леди, впустишь меня или как?

– Прости! Не ожидала тебя увидеть. – Я отхожу, и она заходит в дом.

Подруга останавливается в прихожей, запрокидывает голову, оценивая высокие потолки.

– Красиво тут. – Луиза следует за мной в гостиную. – И цветы красивые.

– Это от Дрю и Зои.

– Это он их прислал? Молодец какой.

Она ворчит, но явно впечатлена, и до меня доходит, что я соскучилась по сварливому шарму Луизы. Я обнимаю ее, а она, буркнув «эй, полегче, леди», обнимает меня в ответ.

– Поверить не могу: ты проделала путь сюда, чтобы меня повидать. И не надо мне тут рассказывать про бабулю, Луиза. Ты меня любишь. Никого рядом нет. Ты можешь признать это вслух.

– Я готова только признать, что без тебя уроки рисования уже не те. А еще у меня слишком много еды, ведь тебя больше не надо подкармливать. Держи. – Луиза протягивает мне коробку, в какие упаковывают пироги. – Торт «Три молока».

– Луиза! Спасибо тебе огромное. Ты меня балуешь. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

– Я ненадолго, леди. Пришла убедиться, что ты следуешь указаниям врача, торт тебе отдать и еще вот это. – Она протягивает мне подарочный пакет. В нем дорогие графитовые и цветные карандаши, а также толстый альбом для рисования. – Не смотри на меня так. Я просто не хочу, чтобы ты свои навыки растеряла, пока дома сидишь. Не позволяй чему-то хорошему сгинуть из-за того, что страдаешь. No existe gran talento sin gran voluntad. Это значит «огромного таланта без огромной воли не бывает».

Я прижимаю пакет к груди.

– Пойду заварю тебе чаю, чтобы не плакать под твоим осуждающим взглядом.

– Иисусе, леди, окстись, – говорит Луиза, но ласково хлопает меня по плечу, и я выхожу из гостиной.

Вернувшись с чашкой чая для Луизы, я вижу, что она сняла с полки нашу с Квентином свадебную фотографию в рамке. Что-то из прошлой жизни, когда мир казался прекрасным местом – что свойственно близорукой и не обремененной тяготами юности.

– Ого, blanquito?[98] – говорит Луиза. – Красавчик.

– Да. Был красавчик.

– Ты знала счастье. – Не вопрос, а утверждение. Я киваю. – И узнаешь счастье снова. Это не его заслуга. В следующий раз все будет иначе.

Мне хочется рассказать Луизе, как непривычна мысль, что придется хотеть не Кью, что моя жизнь изменится. И что когда кто-то спросит меня о прошлом, я расскажу о смерти мужа, но его история будет уже просто сноской, хотя сейчас она – весь сюжет. Луиза не прикасается к чаю. Я уговариваю ее посидеть со мной еще часок, и все это время подруга читает учебную литературу, изредка проверяя, не отвлеклась ли я от зарисовки букета на каминной полке. На выходе Луиза сталкивается с Би, и они вежливо приветствуют друг друга – два небесных тела, которые вращаются на орбите связывающей их планеты. Би оценивающе разглядывает букет и соглашается съесть кусочек торта, а потом мы забираемся в мою постель, и я включаю электрический плед: Би мерзнет. Она сообщает, что на работе завал и у нее совсем нет времени на привычные бьюти-процедуры, и тогда я пересаживаюсь в изножье кровати, кладу ее ступню себе на колено и принимаюсь красить ей ногти. Слушаю рассказ о прошедшем дне – Би перемежает его зевками – и думаю: познакомившись с ней, я открыла в себе новое пространство – так же было и с Кью. Я в очередной раз испытываю прилив зависти к естественной уверенности в себе, дарованной, кажется, всем вокруг, но мне, видимо, суждено расти медленно и неуклюже плестись по жизни, пока однажды я не достигну пика развития. Би, донельзя уверенная в себе, – анти-я. Мне опять вспоминаются слова Глории. Би начинает клевать носом, и я прошу у нее прощения за все те случаи, когда ей приходилось подставлять мне плечо и наша дружба походила на утомительную игру в одни ворота.

Би распахивает глаза.

– Произвела ли ты на меня впечатление маленькой потерянной девочки? Да. Вызвало ли это у меня желание заботиться о тебе и ограждать от всего дурного? Конечно.

– Прости.

Би потягивается и замирает. Я осторожно перекладываю ее ноги на постель и выключаю свет. В комнату прокрадывается лунный свет, придает лицу подруги холодный оттенок. Еще немного, и я засну – но тут Би обнимает меня одной рукой.

– Ты упускаешь самую важную деталь, – говорит она сонным голосом. – Ты стоишь всех этих усилий.

Одно из самых ужасающих свойств горя – его способность затаиться до поры до времени, абсолютное нежелание идти прямым маршрутом. Вы просыпаетесь – и да, знаете, что любимый не вернется, – полсекунды, когда вы об этом не думаете, не считаются, – но чувствуете себя нормально. У вас есть силы отдернуть шторы. Вам удается принять ванну и не расплакаться. Вы съедаете завтрак и отправляете сообщения друзьям. Но потом что-то внезапно выбивает вас из седла. Какая-нибудь мелочь – например, любимая песня мужа, которую «Спотифай», запущенный в режиме случайного плейлиста, безжалостно направляет в ваше не ожидающее подвоха ухо. Или нечто куда более весомое – белый конверт в прихожей, который вы замечаете, еще не спустившись со второго этажа, а там письмо, сообщающее, что свекровь решила отсудить у вас прах вашего мужа.