Самоубийство супруга открывает вам неприглядные стороны человеческой натуры. Смерть всегда вызывает вопросы, и главный из них – как? Когда речь идет о суициде, люди с большим трудом сдерживаются, чтобы его не задать. Им хочется знать подробности. Как все произошло. И где. Получить хронологический отчет о том, что было дальше. Какого цвета и плотности была выпавшая наружу требуха.

Я поскользнулась в крови Квентина. Так ее было много. Я сделала пару шагов и только потом поняла, что это у меня под ногами, на что я смотрю. И задалась вопросом, долго ли Кью себя кромсал, прежде чем добрался до цели и наконец обрел покой. Он лежал на спине. Бледный. Вокруг алым гало собралась кровь. Губы у Квентина были синие, волосы, как всегда, закрывали глаза. Видимо, привычки живут дольше нас. В те секунды безмолвия перед тем, как мой мир рухнул, я взяла Кью за руку, перевернула ладонь и натянула рукав поверх ран, которые он себе нанес. Его глаза были закрыты, бедро рассечено. Я легла рядом – что еще мне оставалось делать? Я почувствовала, как от крови мужа намокли сначала джинсы, потом ноги. Я позвонила папе. Меня накрыл шок, и я лишилась голоса. Папа вновь и вновь повторял мое имя, пока я не сумела рассказать ему, что произошло. Орудие самоубийства было на месте. А объяснения – нет.

Квентин был тем еще любителем впадать в отчаяние. Некоторые перемещаются по жизни, оставляя едва заметную рябь, но Кью являл собой приливную волну. Он обожал широкие жесты. Уговорил меня купить огромный дом-развалюху. Когда я устроилась в «Свой круг», Кью прислал мне в офис сотню белых роз. Иногда он старался сдерживать эту часть своей натуры, отчего та лишь сильнее бросалась в глаза – как лампа дневного света, накрытая простыней. Кью появился на свет в родах, которые продлились пятьдесят три часа; Аспен едва не погибла в процессе, и стало ясно, что Квентин будет ее единственным ребенком. Потому вполне логично было ожидать, что уйдет он из жизни так же, как в нее пришел: с помпой, навсегда изменив чью-то судьбу.

Только самые близкие мне люди знают, как именно он умер. Журналисты изо всех сил пытались провести параллель между смертью Кью и гибелью его именитого отца, но в газеты ничего не просочилось – Аспен и ее приспешники быстро организовали судебные предписания с запретом на разглашение любых подробностей. От разговоров о смерти Квентина мне легче не стало. Суицид – не то же самое, что смертельная болезнь. К нему редко можно подготовиться, попрощаться заранее. Иногда конец наступает без предупреждения. Судьба сбивает вас с ног, и вы можете лишь принимать ее удары. И если уж сравнивать смерть с расставанием, вот еще один урок, без которого я предпочла бы обойтись: не все потери равнозначны. Некоторые из них значительнее других. Невосполнимее.

Бывают ночи, когда сон не идет. В такие ночи тяжелее всего. Сложно отвлечься от собственных мыслей. Как любой будущий родитель, я безосновательно надеюсь, что мой ребенок родится с десятью пальчиками на руках, десятью на ногах и одной парой глаз. Я молюсь: пусть вопреки всему, что пошло не так, мой малыш хотя бы выглядит нормально.

Я знаю, что нормальность субъективна, красота мимолетна и все мы – лишь набор клеток и атомов, но с учетом пути, который предстоит проделать этому ребенку, можно ли винить меня во временном приступе тщеславия? Я скидываю одеяло и иду в ванную. Изучаю в зеркале свое лицо. Оттягиваю кожу на щеках. Рассматриваю ладони. Интересно, какие мои черты унаследует ребенок? Бену досталось лицо Алекса. У Элли повадки миниатюрной Глории. Ма подарила мне глаза, а папа ей в отместку наделил меня своим носом и губами. Что за мозаика из меня и Кью растет в моем животе?

Телефон пищит – сообщение от Джексона. Его мольбы о прощении так и не получили ответа и в конце концов перестали приходить. Понятия не имею, как там у него дела. Мне все равно. Горе внушает вам, что вы исключительны, что кроме вас у него больше никого нет – словно оно не катится колесом по миру, ежедневно уничтожая миллионы жизней, и все его нежеланное внимание сосредоточено только на вас. Глория была права, обвинив меня в эгоизме. Я мало что способна контролировать в собственной жизни и потому направила свою злобу на Джексона. Но плечи уже болят от груза этой обиды. Джек зовет встретиться, и я, спрятав живот под объемным свитером, подхожу к нему, сидящему за щербатым столиком в мексиканском кафе, куда одной бурной ночью Кью привел нас после гостевого сета Фрэнка Оушена в Шортдиче[91]. Мы захмелели от дешевых коктейлей, хорошей музыки и той недолговечной беззаботности, какую испытываешь вечером пятницы, когда впереди расстилается нетронутая целина уик-энда. Что-то из прошлой жизни.

Увидев меня, Джексон встает. В Прежней Жизни я поддразнивала его за этот вбитый воспитанием нелепый рефлекс. И сейчас эти безвольно висящие по бокам руки, неизменно безупречная осанка лишают меня остатков свирепости. Я улыбаюсь Джеку, и его лицо затапливает откровенным облегчением – он обнимает меня, и я обнимаю друга в ответ.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я, когда мы садимся за столик.

– Зачем ты задаешь мне этот вопрос? Это я должен тебе его задавать! Поверить не могу, что ты здесь. Я был уверен, что ты пошлешь меня куда подальше.

– Не сомневайся: такая мысль приходила мне в голову. Но это ведь ты, Джек. И мне не следовало пропадать. Прости.

– Ты имела полное право прекратить со мной общение. Это мне не следовало открывать свой долбаный рот и выдавать секрет Аспен. Глупо вышло. Я с тех пор ей ни слова о тебе не сказал. Клянусь. – Джексон тараторит, так быстро мечет слова, будто я вот-вот встану и, не дослушав, уйду.

– Эй, все нормально. Притормози, – смеюсь я. – Хорошо выглядишь, Джек.

Он заливается румянцем.

– Ага. Нажираться каждый день оказалось так себе идеей, поэтому я уехал в Коста-Рику. Чтобы просохнуть.

– Ну конечно. Не сомневаюсь, что все уже задокументировано в «Инстаграме».

Джексон снова вспыхивает, теребит стопку салфеток, которые в этом заведении лежат на всех столиках.

– Я чуть не сорвался в день рождения Кью, но все-таки сдержался. Прости, что не позвонил – я бы, наверное, не вынес, откажись ты со мной разговаривать. Я просто… Прости, Ева, правда.

– Мне не хотелось разговаривать ни с кем, кроме мамы. Надеюсь, рядом с тобой кто-то был. И ты меня тоже прости. Да, меня бесит, что ты все рассказал Аспен, но я знаю, это не со зла.

– Нет, понимаешь… – На пару секунд Джексон утыкается взглядом в истерзанную поверхность стола. – Кью был моим лучшим другом. Какое бы говно ни случалось у меня в жизни, он всегда был рядом. И я всегда считал, что отвечал ему тем же, был для него тем же. Следовало догадаться, что с ним… что-то происходит. Но я не догадался. Прости. Я его подвел. И тебя подвел.

Я вкладываю салфетку ему в ладонь, и Джексон, благодарно улыбнувшись, утирает лицо.

– Ты не виноват, Джек. Я с ним жила. Каждый день его видела. Наверное… может, Кью просто не хотел, чтобы мы догадались? Щадил нас? Не знаю. Ты в этом не виноват.

Я произношу эти слова и наблюдаю, как светлеет лицо Джексона. Я сходила с ума, волнуясь об оценке окружающих, упивалась собственными страданиями, а Джек все это время думал обо мне и жил с чувством вины, которую я – как он считал – ему вменяла. Сказав, что мне не за что его прощать, я преподнесла другу неожиданный дар. Дар, который не помешал бы и мне самой.

Джексон заказывает для меня тако со свининой на гриле. Я наваливаю туда рубленые лук и ананасы и заливаю все это соком лайма. Кукурузные тортильи свежие и горячие. Я соглашаюсь откусить от буррито Джексона, и мы запиваем еду лимонадом «Харитос» – у меня ананасовый, у него мандариновый. Джек спрашивает, как я себя чувствую, не отекают ли у меня лодыжки, и, когда я жалуюсь на незначительную боль в пояснице, робко предлагает подарить мне дорогущую подушку для беременных. Я без колебаний принимаю его предложение, и улыбка Джексона становится шире, но затем угасает.

– А Квентин… он знал? О ребенке, я имею в виду, – тихо спрашивает Джексон.

– Не знал. Даже я узнала о беременности по чистой случайности. После того, как он… Кью уже был мертв.

Я понимаю, о чем на самом деле спрашивает Джексон. Никто не знает ответа на этот вопрос. Возможно, при всей паршивости ситуации оно и к лучшему: наш с Кью ребенок никогда не почувствует себя ущербным из-за того, что отец не захотел задержаться на этом свете даже ради него. Тяготиться этим буду только я.

Джексон с восторгом рассказывает мне о поездке, дает полистать галерею в телефоне, улыбается, когда я спрашиваю его, что это за блондинка в купальнике со змеиным принтом. Время бежит, и друг настойчиво предлагает подвезти меня до общественного центра, чтобы я не опоздала. Когда я в прошлый раз села к нему в машину, Джек помог мне сбежать. И, сам о том не подозревая, помогает опять.

Сегодня Дрю пришел со спутницей. Она в джинсах, белоснежных «Найки» и фиолетовом кардигане, выглядит ослепительно. Ее афро уложено в косички спереди, а на затылке пушится как пена. Она так хороша, что я неловко одергиваю футболку и приглаживаю волосы, будто собираюсь с ней соперничать. Кстати, ростом спутница Дрю примерно метр двадцать.

– Знакомьтесь – Зои, – представляет ее Дрю. – Мама сегодня на работе, поэтому Зои решила сходить с папой на урок рисования.

– Мне пять лет, – сообщает Зои. Она сидит рядом с Дрю, под ногами рюкзачок, в жестянке перед ней – цветные карандаши.

– Привет, Зои. Хочешь победить папу в конкурсе рисунка? Поверь, это совсем не сложно. Проще некуда, – говорю я ей.

Зои хихикает, Дрю закатывает глаза.

– Не смейся над ее шутками, Брут. Мэри просто злюка.

– Пруд?

– Брут. Марк Юний Брут, который предал Цезаря.

Зои смотрит на отца так, словно хочет нахлобучить ему на голову шутовской колпак и отправить на ближайший перекресток.

– Как может пруд кого-то предать?

– Так, ладно, хватит тут умничать, давай-ка за работу. – Дрю придвигает стул Зои поближе к мольберту и надевает ей на голову огромные наушники с бантом, как у Джоджо Сивы[92]. Через пару секунд Зои начинает тихонько мурлыкать песню.

– Так, сознавайся, – говорит Луиза. – Чей это ребенок? Только по-честному.

– Это такой намек, что я не способен произвести на свет кого-то вроде нее? Луиза, ты так меня ранишь.

– Это просьба? Я ведь могу. – Луиза ухмыляется.

– Ее мама на работе? – спрашиваю я.

– Да. Она медсестра. Когда родители живут раздельно, в таких ситуациях привыкаешь ориентироваться на ходу. – Дрю берет карандаш. – Я только позвонил Хавьеру и уточнил, не придется ли моей малышке глазеть здесь на чужие гениталии. Но все хорошо. Сегодня у нас керамика и туфли.

В животе урчит. В нем как-то неспокойно с тех пор, как я вышла из кафе. Поморщившись, я начинаю раскладывать художественные принадлежности, а Луиза донимает Дрю.

– То есть эта деточка просто «решила сходить с папой на урок рисования»? Ты в этом пытаешься нас убедить?

– Что тебе не так, Луиза?

– Мог бы придумать что-то более правдоподобное, вот и все. Кто добровольно захочет тусоваться с тобой? – Луиза подается вперед и рассматривает свой рисунок.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты просто душка?

– Эта цыпа даже не похожа на тебя.

– Ой, ну хватит, Луиза, – вмешиваюсь я. – Зои просто красавица, Дрю. O mara mma nke ukwuu[93].

– Это значит «прекрасная», да? Ты нигерийка, Мэри? – спрашивает Дрю.

– Д-да. – Живот снова скручивает, и я осекаюсь на полуслове.

– Мама Зои тоже. Правда, она из эдо[94]. – Скривившись, он вновь обращается к Луизе. – Какого хр… Почему ты говоришь, что Зои не похожа на меня? Она буквально мой клон.

Кожа Зои – как бархат цвета умбры, гораздо темнее, чем у Дрю. У него янтарные глаза, у нее – обсидиановые. Но складочки в уголках век, когда она улыбается, изгиб ротика и ширина носа – это все его. Их похожесть не бросается в глаза, вы сознаете ее постепенно.

– Не вынуждай меня соглашаться с ним вслух, Луиза, – молю я.

– Хм-м, – мычит подруга.

– Малышка любит рисовать. И да – ее присутствие здесь может развеять ваши подозрения. С ребенком на хвосте я вряд ли решусь похитить вас и убить.

– Так ты используешь собственную дочь в качестве приманки? Молодец какой, – говорю я.

– Посмотри на нее. – Дрю дотягивается до Зои и треплет ее за щечку. Девочка закатывает глаза и отмахивается от папы. – Неужели ты не поделишься с этой мордашкой тем, что совершенно точно принесла в бумажном пакете?

– Ни стыда ни совести у тебя, да? – ворчит Луиза.

– От стыда в этом мире проку мало.

Однако, когда наступает перерыв, я отказываюсь от сегодняшнего угощения Луизы (кукурузных лепешек с начинкой из сыра) и делю свою порцию между Дрю – он торжествующе вскидывает лепешку и отправляется за напитками – и Зои, которая спрашивает у Луизы, что это ей такое досталось. Только получив ответы на все свои вопросы, она съедает угощение в один присест.

– Что нужно сказать, котенок? – Дрю протягивает Зои стаканчик яблочного сока.

– Спасибо, Луиза!

Луиза улыбается, не в силах устоять перед чарами Зои.

– На здоровье, малышка.

Зои хочет знать, как мне удается рисовать предметы так, чтобы они получались похожими на настоящие. Она рассказывает, что иногда у нее в голове есть картинка, но когда она пытается перенести ее на бумагу при помощи карандаша, выходит совсем не то же самое. Я объясняю, что все дело в практике, но этот ответ вызывает у Зои уныние; тогда я придвигаю свой стул поближе и показываю ей пару приемов, которым научилась еще в детстве. Я учу Зои рисовать основу человеческой фигуры из палочек и добавлять текстуру деревьям. Зои восторженно обнимает меня за плечо. И, снова надев наушники, возвращается к своей работе с удвоенным энтузиазмом, а я делаю глубокий вдох – живот урчит, затем напрягается.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спрашивает Дрю.

Не очень. Мне даже антацидом не спастись.

– Перед приходом сюда я, кажется, переела тако.

– И мне не принесла? Это все происки Сатаны – понимаешь, да?

– Не ты ли пару минут назад проглотил лепешки, которые предназначались для меня?

– Ты и правда выглядишь не очень.

– Спасибо, Дрю. Умеешь подбодрить.

После занятия Зои, огибая стулья, пробирается к Шивон и залезает к той на руки. Любительница поддевать Дрю, Луиза стоит рядом с ним и наблюдает за этой сценой.

– Придется подойти.

Дрю подбирает брошенный Зои рюкзак.

– Надеюсь, она сама вернется.

– Разве что в сопровождении твоей подружки.

– Шивон мне не подружка.

– А она об этом знает? – Дрю не успевает ей ответить – Луиза кивает в мою сторону. – Ты как, леди?

– Кто бы знал, что тако могут приносить столько страданий? Очень вкусно было, – жалуюсь я.

– Ты в тако острый перец добавляла?

– Двойную порцию халапеньо, – признаюсь я.

– Ну, значит, это перец тебе привет передает, а нам всем теперь это слушать. Пойдем, добудем тебе стакан молока.

Я выхожу за Луизой в коридор.

Позже я вспомню, как во время полета воздух просвистел у меня в ушах, а в голове пронеслась мысль: ну что за позор, а? После прошлого падения я узнала, что беременна, а после этого, возможно, узнаю, что уже нет – вот о чем я думаю, лежа на земле. Я слышу возглас Луизы, слышу, как она роняет сумку, а сама бросается ко мне. Подруга сгибается надо мной, и я пытаюсь отшутиться – все так делают, когда падают на публике, дурацкий рефлекс. Я пытаюсь убедить Луизу, что все нормально, даже поднимаю руку помахать Зои и Дрю, которые только показались на верху лестницы. Но тут Луиза кладет руки мне на колени и говорит: «Леди, у тебя кровь идет», и тогда я замечаю красные пятна на своих светло-серых спортивных штанах, перевожу взгляд на Луизу, ищу в ее лице привычную невозмутимость. Но той и след простыл.

В машине скорой помощи мне сообщили, что в больнице королевы Шарлотты и Челси принимают и беременных, и тех, кто уже в родах. Эти слова, которые вообще-то нацелены утешать, пролетают мимо моих ушей – я оглохла от шока и страха. Моим голосом становится Луиза – она забрасывает бедного, ни в чем не повинного парамедика автоматной очередью фраз на испанском. Рассказывает, как я упала, называет приблизительный срок беременности и требует, чтобы мне выдали еще одно одеяло. Пока меня загружали в машину, Луиза пыталась успокоить плачущую Зои, убеждая Дрю отвезти ее домой. Моя подруга ни на секунду не потеряла самообладания. Ужас, который я увидела в ее лице, оказался мимолетным, и не могу сказать наверняка, но, кажется, Луиза могла бы установить мир во всем мире, имей она для этого полномочия.

– Все будет хорошо, леди, – сообщает она мне уже в приемном отделении, и мне нравится, как ее тембр меняется, подстраиваясь под обстоятельства. Ее любовь выражается не словами. Луиза транслирует чувства с помощью интонирования. – Скажи, кому позвонить?

В тот день, когда я узнала, что беременна, Глория промчалась по больничным коридорам и явилась ко мне запыхавшаяся и слегка раздраженная. Я была благодарна ей, но то была приглушенная, не слишком искренняя благодарность, какую вы проявляете, зная, что отношения между вами вряд ли когда-то изменятся, что старшая сестра всегда будет любить вас по-своему – не идеально, но всегда. Вы не ожидаете, что годы взаимозаботы падут жертвой, когда ваше непробиваемое упрямство схлестнется с упрямством сестры. Я хочу, чтобы Луиза позвонила Глории. Не думала, что однажды наступит день, когда я буду гадать, придет ли та на мой зов. Человек, в котором я нуждаюсь больше всего, мертв. Человек, которого я хочу видеть, воздвиг вокруг себя стены, и мне, боюсь, их уже не разрушить. Я прошу Луизу позвонить родителям.

Луиза производит столько шума, что сотрудники больницы выносят ей предупреждение. Ее метод срабатывает – вскоре после нашего прибытия приходит врач. Она задергивает занавеску вокруг койки. Доктор Джонсон, с виду хоть и не злая, обходится без стандартных любезностей. Она здоровается со мной, но речь о погоде не заводит. Просматривает бланки, которые мне велели заполнить. Сообщает, что она акушер-гинеколог, а не дежурный врач. У доктора Джонсон пучок из кос на затылке и добрые глаза, она задает мне вопросы, на которые нужно отвечать, – например, почему я не помню дату последних месячных и когда в последний раз сдавала мазок на цитологию. Опять-таки, доктора Джонсон не назовешь грубиянкой. Тон у нее спокойный, не раздраженный, она не притоптывает своими лоферами от нетерпения, но я все равно начинаю рыдать – шок сменяется упадком духа. Доктора Джонсон это не смущает. Она выходит из моего отсека, возвращается с коробкой бумажных платочков и молча протягивает ее мне. Я объясняю, что в начале года мой муж умер и поэтому я кое-чего не помню – например, дату последних месячных. Доктор вновь проглядывает бланки, видимо, перечитывает мои имя и фамилию и складывает одно с другим. Делает какую-то пометку.

– Хорошо, миссис Езенва-Морроу. Давайте-ка вас осмотрим.

Услышав на допплере обнадеживающее сердцебиение ребенка, я заливаюсь слезами, эмоции захлестывают – и в этот момент прибывает Ма. Я слышу ее голос за дверью кабинета УЗИ, затем чувствую мамины прохладные ладони на щеках. Она наклоняется и целует меня в лоб. Мы всматриваемся в зернистые очертания ребенка на экране, и я представляю себе лицо Квентина, его восторженное изумление. Он, сам того не зная, упустил этот момент, и я даже не могу передать ему свою радость с помощью слащавого рассказа или фотографии с ультразвука – сделать такой снимок было бы не по силам даже Кью. Подобные моменты становятся частичкой вас, отпечатываются на маленькой вечности вашей жизни. Все это – допплер, черно-белое месиво на экране, холодный гель на коже, приглушенные восклицания Ма и пустое место там, где должен был стоять мой муж, – навсегда вплелось в мое существо. Невыносимо. На долю секунды – невыносимо. Я ненавижу и люблю Квентина в равной мере.

Говорят, все хорошо, но нужно остаться в больнице на ночь для наблюдения. Меня переводят в палату, и Ма составляет список вещей, которые сделают пребывание здесь менее томительным. Она уезжает и привозит мне пижаму, самый просторный и приятный на ощупь шелковый чепчик для сна, тапочки, кардиган Кью и несколько шпажек с шашлычками суя, которые успела пожарить перед тем, как ее сюда вызвали. Я остаюсь наедине с фотографией Малыша Езенва-Морроу. В дверях возникает Луиза с пластиковой чашкой чая, которую тут же выбрасывает.

– Ну наконец-то. Иисусе, леди, тебя тут все оберегают, будто ты Бейонсе какая-нибудь. Можно подумать, не я тебя сюда привезла. Правда, они, наверное, увидели, что приехал этот тип, и решили поостеречься. – Луиза показывает большим пальцем себе за спину, а там Дрю – он заходит в палату с таким видом, словно ему здесь самое место, иначе и быть не может.

– Да блин, считай меня неравнодушным гражданином, – ворчит Дрю. – Как себя чувствуешь, Мэри?

Я показываю Луизе и Дрю снимок с УЗИ – их лица облегченно светлеют.

– Я – хорошо. Луиза. Ты все это время здесь провела?

– Я бы не ушла, не убедившись, что твоя родня приехала и я могу быть за тебя спокойна.

– И что ты теперь скажешь, когда я напомню тебе, как ты меня любишь?

– То же, что и раньше, леди. Бабуля отлупит меня, если узнает, что я тебе не помогла.

– Ладно, но ты ведь рассказала обо мне бабуле. – Я разглаживаю одеяло на коленях. – По-моему, это признак любви.

Луиза одаривает меня редкой улыбкой.

– Умеешь ведь взбесить, а?

Я поворачиваюсь к Дрю.

– А ты давно здесь?

Он притаскивает кресло с другого конца палаты и плюхается в него так, будто еле дотерпел до этого момента.

– Пару часов, – отвечает Дрю беспечным тоном, будто это ерунда какая-то. Будто я ему не без пяти минут посторонний человек. Он замечает мое выражение лица. – Пришлось отвезти котенка кое-куда, а потом я сразу сюда приехал.

– Зои? Как она?

– Все хорошо. По крайней мере, стало хорошо, когда я объяснил ей, что ты цела, и пообещал отчитаться, как только сам тебя проведаю.

– Она так переживает за меня?

– Ты ей нравишься. Она еще малышка. Пока не очень в людях разбирается.

Я смеюсь. Смеюсь против воли.

– Спасибо.

– Ты не против, если я с ней сюда завтра загляну? Скажи честно, если это слишком.

– Нет, не слишком. Я буду рада видеть Зои.

Я давно ни с кем не знакомилась и не привязывалась к людям, которые не имеют никакого отношения к Кью. Генриетта стала первым таким человеком, но дружба с Луизой и Дрю совсем свежа и не запятнана временем и обстоятельствами; эти двое открывают мне новый мир. По-моему, это важно.

Дрю засиживается и, очаровав медсестру, убеждает ее принести мне еще одно одеяло и прибавить отопление в палате, а затем уходит. Ему нужно уложить дочку – она ждет от него полного отчета о моем здоровье.

– До завтра, – говорит Дрю, и на миг мне кажется, что он сейчас меня обнимет. Но он лишь поправляет мне подушки и дурашливо салютует на прощание. Я пока еще не привыкла к его манере перескакивать от серьезного к клоунаде. С ним не знаешь, чего ожидать. Подозреваю, что девушки, с которыми он встречается, от этого быстро устают.

Луиза занимает место Дрю.

– Ты сегодня так мне помогла, Луиза! Спасибо.

Подруга гладит меня по руке.

– Не думай об этом. И давай-ка поосторожнее, ладно? Просто будь осторожна.

– Тебе не обязательно здесь сидеть.

– Я в курсе.

Между нами повисает тишина, и ни одна из нас не чувствует потребности ее нарушить. Я на несколько минут погружаюсь в дрему, но толком не засыпаю. Открыв глаза, я вижу у Луизы в руках учебник и охапку цветных маркеров.

– «Синопсис по психиатрии Каплана и Сэдока», – читаю я вслух, – «Поведенческая терапия и клиническая психиатрия», одиннадцатое издание. Развлекательное чтение?

– Обязательное чтение, леди. Когда пишешь диссертацию.

– Что, прости?

– Чем, по-твоему, я занимаюсь днями напролет, когда не подкармливаю тебя? – Не отвлекаясь от книги, Луиза качает головой.

Я вновь сталкиваюсь с неоспоримым фактом: у каждого – своя жизнь, и я к этим жизням не причастна; люди – не второстепенные персонажи моего романа, а главные герои в собственных историях. Вот он, мой круг общения. Маленький и строго ограниченный. У Луизы есть жизнь за пределами наших общих интересов, и мне стыдно, что я об этом не задумывалась.

– Не знаю, – признаюсь я.

– У меня двойной диплом по психологии и охране и безопасности труда, степень магистра по детскому развитию, и вот теперь я наметила новую цель – докторскую степень по клинической психологии. – У меня отвисает челюсть, и Луиза закатывает глаза. – Зачем я, по-твоему, на уроки рисования хожу? Иногда мне просто хочется смотреть на красивые штуки и молчать.

– Кажется, я тебе все испортила.

– Еще как испортила. – Луиза выделяет маркером фрагмент текста. – Но я тебя прощаю.

Не в последний раз я задумываюсь о том, что глубина Луизы не бросается в глаза, раскрывается не сразу; узнать ее – все равно что отпороть подкладку от пальто из секонд-хенда и обнаружить, что под ней скрывалась бирка Вивьен Вествуд.

– И на чем ты планируешь остановиться?

Луиза мусолит колпачок желтого маркера.

– Думаю, на детской психологии.

События этого дня наваливаются на меня всем весом, и глаза начинают слипаться.

– Прекрасно. Ребенку ты будешь нужнее, чем я.

Шуршат страницы, рука Луизы гладит меня по ноге через два одеяла.

– У всех бывают проблемы. – Луиза зевает. – Никто не ждет, что ты будешь идеальной матерью, леди.

Сон одолевает меня, но, прежде чем отключиться, я сообщаю Луизе, что бог с ними с ожиданиями, я правда хочу быть идеальной.

Подруга вновь зевает.

– Угу. Вот только любишь ты драму устроить.

* * *

Больничные туалеты, с их тошнотворной цветовой палитрой и мерцающими лампами как из фильмов ужасов, просто созданы побуждать пациентов выздоравливать поскорее. Я отворачиваюсь от зеркала, в котором похожа на призрака. Вернувшись в палату, я вижу Нейта – его свежая стрижка блестит в лучах лондонского солнца.

– Привет, сестричка, – говорит он.

– Ты пришел.

Брат помогает мне забраться в постель, и мы молча вспоминаем недели, когда он делал то же самое, только в другом антураже.

– Я пришел, – говорит Нейт. – Ма с папой паркуются, Гло занята на работе, но она мне уже дважды позвонила.

А мне – нет, думаю я.

– Доктор Джонсон говорит, ей нужно взглянуть на меня еще разочек, а потом я готова отчаливать.

Нейт вертит в руках чепчик для сна. У моего младшего братишки теперь руки взрослого мужчины. Они изменились буквально за ночь, и мне до сих пор от этого не по себе.

– Ну так, – говорит Нейт, – занятия живописью, значит, да?

До меня доходит, что обман вскрылся, но, встретившись с братом взглядом, я не вижу в его глазах ожидаемого разочарования, только замешательство и терпеливость того, кто уже простил вам ложь.

– Я пыталась. Клянусь, я пыталась, но… Я просто не смогла, Нейт. Ты был прав. Я боялась услышать, что виновата. Возможно, я не создана для психотерапии.

Нейт сминает чепчик в крошечный комок, а затем отпускает, и тот раскрывается, словно шелковый цветок.

– Искусство – тоже вид терапии. Раньше ты все время рисовала.

– Как ты вообще узнал?

– От твоих друзей. От того парня. Дрю… Он не… ну, знаешь… не твой?..

– Мой – кто? Господи боже, НЕТ. Ты что, Нейт. Нет. Как тебе вообще такое в голову пришло?

– Просто уточняю, ясно? Я не могу представить тебя ни с кем, кроме Кью.

В глазах у брата печаль. Я беру его за руку.

– Я тоже.

– Они там за дверью с Би. Позвать их сюда?

– Давай. Смотри, Нейт. – Я протягиваю ему фотографию с УЗИ.

Нейт берет ее обеими руками. И улыбается улыбкой, которую обычно прячет где-то глубоко внутри.

– Езенва-младший.

– Езенва-Морроу.

– Да, точно. – Нейт лучится. – Я скажу, чтобы зашли.

Дрю, Зои и Луиза заваливаются в палату через секунду после того, как уходит Нейт, и мои соседки по палате вскидывают брови и хмыкают в подушки и халаты. Давненько здесь столько всего не происходило, никого не навещает столько посетителей, и я с неловкостью обнаруживаю, что превратилась в центр всеобщего внимания и зависти. Терпеть хлопоты вокруг себя в присутствии посторонних значит подвергнуть себя пересудам, а за последние несколько недель моя шкура, задубевшая от горя, заметно истончилась. Медсестра с ангельским лицом уводит Зои в туалет, и Дрю с Луизой, пока рядом нет детей, не стесняются в выражениях. Судя по всему, Дрю тоже узнал, что в наши ряды затесался интеллектуальный гигант.

– Ты в курсе, – спрашивает у меня Дрю, – что Луиза использует свои мозги не только для того, чтобы крыть меня трехэтажным матом?

– La hostia[95]. Не делай из мухи слона. Это просто книги, – ворчит Луиза. – В общем, важно вот что: я раскопала, откуда взялась Шивон.

Дрю тяжко вздыхает.

– Она же не из людей-икс, Луиза.

– Я думала, она просто мама лучшей подруги Зои, – говорю я.

– Так и есть, но тут выяснилось, что наш Дрю как-то позировал на занятии, представляешь? – Луиза улыбается так широко, что, кажется, уголки рта у нее вот-вот сомкнутся на затылке. – Кстати, выглядишь ты получше, леди. Все еще не очень, но получше. Не так уж плохо. Но все еще не очень.

– Спасибо, Луиза. Что-что ты сделал? – Я смотрю на Дрю, который, страшно устыдившись, очень внимательно изучает уголок одеяла.

– Послушайте. Я решил попробовать нечто новое. Это было-то всего один раз. И стратегические места прикрывала простыня.

– Простыня, видимо, не сильно помогла делу. С тех пор Шивон его и обхаживает. – Луиза все еще улыбается.

– Не понимаю, – говорю я. – Как до этого вообще дошло?

– Шивон спросила, не против ли я выручить ее друга Хавьера и попозировать. У кого не подскочит самооценка, если вас попросят выступить моделью?

– Я тебя умоляю. Ты не думай, мы сразу поняли, в какой восторг тебя привела возможность продемонстрировать всем свою polla[96]. Я с первого взгляда вычислила в тебе извращенца.

– Никому я не демонстрировал свою polla. И, как я уже сказал, это был единичный опыт. После этого меня еще долго уговаривали прийти на занятие. Учеником.

Неловкость Дрю доставляет Луизе огромное удовольствие.

– Так вот о чем вы болтаете, когда меня нет рядом? – со смехом спрашиваю я.

– Да. – Дрю постукивает пальцем по моей коленке. – Знаю, ты шокирована, что мы с Луизой ведем беседы даже в твое отсутствие.

– Угу, но я не то чтобы ими очень наслаждаюсь, – бурчит Луиза, провоцируя Дрю – тот с усмешкой бросает в ее сторону «да иди ты».

В этот момент возвращается Зои. Сегодня у нее две длинные косички, обрамляющие лицо. Она в толстовке с Гарфилдом. Зои подходит ко мне и робко протягивает рисунок – это деревья, заштрихованные так, как я ей показывала, а под ними – два человечка из палочек. Мы с ней.

– Это гениально, Зои. Спасибо тебе огромное. – Я улыбаюсь ей, а она – мне.

– Мы тебе еще сэндвич принесли, – сообщает малышка, тычет отца в ногу, и тот достает откуда-то бумажный пакет.

– Готовить не только Луиза умеет. Это мое творение – фрикадельки-ум-отъесть, – хвалится Дрю.

– Фрикадельки делают из животных, – замечает Зои.

– Да блин. Брось это, Зо, не начинай.

– Я больше не ем животных, – стоит на своем Зои. – Это убийство.

– Моя дочь опять решила, что она вегетарианка. Уже в третий раз за месяц. Больше к Пенни в гости не пойдешь.

– Мясо – это животные, пап.

– Малышка, я всегда готов тебя поддержать. Сегодня на ужин вместо мяса тебя ждет дополнительная порция брокколи.

– Ой, – тихо произносит Зои. – Я что-то не подумала про брокколи.

– Мы это позже обсудим, – обнадеживает ее Дрю, а Луиза, скривившись, качает головой. – Ладно, котенок. Обними нашу Мэри и подожди меня в коридоре, скоро пойдем к маме.

От Зои пахнет кокосом и присыпкой. Она обвивает меня за шею своими маленькими ручками и шепчет:

– Я знаю, что на самом деле тебя зовут Ева. Иногда папа думает, что он смешно шутит, – сообщает она и убегает к двери. Мы провожаем ее взглядами.

– Респект ее матери, – говорит Луиза. – Она растит ангелочка.

– Однажды наступит день, когда ты, Луиза, воздашь мне по заслугам. Ты не задумывалась, что этот твой острый язычок может быть причиной твоего одиночества? – Звучит дерзко и ужасно по-хамски. Классический Дрю.

Луиза изучает свои ногти.

– Не всем же раздеваться догола и позировать перед толпой незнакомцев, чтобы найти любовь. Где там, говоришь, твоя подружка?

Убедившись, что Зои за пределами слышимости, Дрю наклоняется и шепчет:

– Вы, бабы, просто ку-ку.

– Правда, что ли? – уточняет Луиза. – То есть бабы тебе не по вкусу?

– Я понимаю, на что ты намекаешь, и, хотя меня это абсолютно не смущает, мой ответ – нет. К сожалению, меня по-прежнему влечет к вашему племени.

– Значит, если бы Еву прямо сейчас захлестнула похоть и она сбросила с себя одежду, ты бы взялся за дело?

– Я вообще-то тут, – вставляю я. – Меньше чем в футе от вас обоих.

Дрю откашливается.

– Она… не мой типаж, – опасливо говорит он.

– В каком это смысле?! – взвивается Луиза. – С ней-то что не так?

– Сцены любит устраивать. Бросается с крыльца общественного центра, чтобы привлечь к себе внимание. Без обид, Мэри. – Дрю подмигивает мне.

– Это был несчастный случай! – Луиза отвешивает ему тумак в плечо.

– Господи, Луиза, да ты мне так синяк поставишь.

Они уходят, но их голоса еще долго звенят у меня в голове.

Доктор Джонсон хочет еще раз осмотреть меня перед выпиской; между Би и Нейтом разгорается спор, кто из них должен при этом присутствовать. Би, конечно, заявляет, что если кому и следует здесь находиться, так это ей, поскольку Нейт явно не готов увидеть мою матку во всей ее разверстой красе. У Нейта вид, будто его сейчас вырвет недоеденным завтраком, он натянуто говорит: «Ну, до этого явно не дойдет», но Би со знающим видом вздергивает бровь, и Нейт, поверженный, удаляется. Доктор Джонсон наблюдает за развернувшейся сценой с терпеливостью человека, который повидал на своем веку и разрешил уже сотни подобных склок. Она сообщает, что готова меня выписать, и просит «в будущем вести себя осторожнее на лестницах и крылечках».

Не знаю, чего я ожидала, но, войдя в спальню, где все по-прежнему на своих местах, я выдыхаю с облегчением. Прикалываю снимок с ультразвука к стене, искренне надеясь, что не посею его. В отличие от многих женщин я никогда не считала материнство целью жизни. Не воспринимала бездетных как неполноценных. Иным родителям свойственно высокомерие; они обмениваются многозначительными взглядами, когда люди, которым нет необходимости терпеть истерики из-за режущихся зубов и менять подгузники, осмеливаются пожаловаться на усталость. Я понимаю, что семья может быть полноценной, даже если у пары нет детей. Когда-то меня смешила идея, что любовь к ребенку в каком-то смысле чище, сильнее любви к сестре, мужу или даже подруге. Я по-прежнему придерживаюсь своего мнения, но при этом открываю для себя новую разновидность страха – ту, что теперь будет со мной в каждую секунду бодрствования и не преминет просочиться и во сны. Именно этот страх заставлял Ма кричать на Нейта, когда тот приходил домой поздно, не удосужившись позвонить и предупредить, что задержится; именно из-за него папа приехал за мной к моей девятилетней однокласснице в неурочный час, когда я перепугалась и испортила ночевку у подружки. Этот страх я вижу в глазах у Глории, когда она отчитывает Бена за то, что он играл на улице слишком близко к проезжей части. Это ужас, который приходит с пониманием, что ребенка, пусть он уже взрослый и независимый человек, могут у вас отнять, что мир полон опасностей и вы не в силах уберечь свое дитя от всех бед. Вы понимаете, что этот страх иррационален и что он – производное любви. В моем случае мне не к кому будет обратиться за помощью, некому будет помешать мне сорваться, когда наступят трудные времена. В безумие родительства я вступаю одна. И здесь, у себя в спальне, столько месяцев спустя, я наконец понимаю: мои вопросы к Квентину, возможно, никогда не получат ответов, и утешения я тоже, вероятно, не обрету.