– Вы решили присоединиться к нам. – Хавьер улыбается мне и эскизу, над которым я работаю. Наша модель Сильви растянулась, как кошка, в пятне солнечного света, и я зарисовываю мягкие округлости ее живота и бедер. – Очень хорошо.

Зависть окружающих почти осязаема. Но я здесь не для того, чтобы стать любимицей преподавателя.

– Спасибо, – без всякой радости в голосе отвечаю я. Хавьер переходит к ученику, который полцарства отдаст за толику его внимания.

Моя кудрявая соседка по галерке тихо прыскает. Мы на секунду встречаемся взглядами, а затем она отворачивается и с улыбкой утыкается в свой мольберт. Удивительно, но она – единственный человек, чье одобрение меня волнует. Мы уже две недели встречаемся на последнем ряду в классе живописи, и отрывистые фразы, которыми мы перекидываемся, в какой-то мере успокаивают. Во время перерыва я не встаю с места, но соседка совершает набег на стол с напитками и приносит мне стакан яблочного сока и мини-упаковку печенья. Не успеваю я ее поблагодарить, как она кивком указывает на стол, у которого собрались остальные ученики.

– Видела новичка? – спрашивает соседка.

Я пристально изучаю группу и понимаю, что она права: там и правда есть новичок. Новичок с янтарными глазами, которые могли бы посоперничать с подбородком Хавьера за всеобщее внимание.

– Извращенец или нормальный? – спрашивает моя коллега по галерке.

– Что? Я… Ну, выглядит он… Не знаю, безобидно?

– Неа. Ну, может. – Она прищуривается.

– Меня зовут Ева. – Я жду реакции. Соседка молчит. Я не сдаюсь. – Говорю…

– Я тебя слышала, леди. Луиза.

Ученики начинают возвращаться на свои места, а мы продолжаем за ними наблюдать. Перед тем как сесть, обладатель янтарных глаз косится на нас с Луизой. Мы с ней переглядываемся.

– Извращенец, – заключает она и втыкает в уши наушники. Луиза – живое воплощение знака «стоп»; если она поставила точку, дальше вам не продвинуться.

Я перемещаю карандаш по листу. У меня не получаются ступни Сильви. Подъем, аккуратные пальчики. То, как вяло бледное весеннее солнце сочится сквозь окна и касается ее кожи, напоминает мне о «Ней», а «Она» напоминает мне о доме – некогда он был моим убежищем, а теперь превратился в боксерский ринг. Аспен проникла туда и лишила меня покоя, хотя ни разу не ступила на порог. Я черкаю карандашом поверх ног Сильви. Вновь и вновь, пока ее ступни не исчезают совсем.

Луиза догоняет меня на крыльце общественного центра, где я сижу, набираясь сил, чтобы дойти до станции метро. Она закидывает сумку на плечо и, кивнув мне, спускается. Я вижу, как вздымаются ее плечи – она тяжко вздыхает. А затем оборачивается и вынимает наушник.

– У тебя все нормально, леди?

Я смаргиваю подступившие к глазам слезы. Кажется, у меня не получилось до конца убедить ее, что я не чудачка. И разводя нюни на пустом месте, я ситуацию не улучшаю.

– Да, – шмыгнув носом, отвечаю я. – Голова ужасно разболелась.

Луиза смотрит на меня исподлобья.

– Да? Лекарства нужны какие-то? Вон аптека.

– Мне нельзя. Я беременна.

– Так вот почему ты выбежала из студии и уселась тут, на ступеньках, как в клипе Бритни Спирс? – Луиза цокает языком. – Торопишься куда-нибудь?

– Не особенно. Дома нынче нет ощущения дома.

– Пойдем.

Луиза приводит меня на уличный рынок на площади Лирик-сквер, покупает в колумбийской лавке лепешку с говядиной и фасолью и тоном, не допускающим возражений, приказывает: «Ешь!» Лепешка горячая, ароматная, и первый же кусочек пробуждает аппетит, вернуть который я уже и не надеялась.

– Ты сама не будешь? – спрашиваю я с набитым ртом.

– Нет. А то по бабушке опять скучать начну.

– Где она?

– На родине.

Я не пристаю к ней с расспросами. Луиза ждет, пока я доем.

– Так получше?

Поразительно, но да.

– Спасибо.

– Тебе надо больше есть. Ты либо соображаешь медленнее, чем черная патока течет, либо намеренно пытаешься навредить этому своему ребенку. Первое или второе?

– Что? Ни то ни другое. У меня просто сложный период в жизни.

Луиза цокает языком.

– Ты не обязана передо мной объясняться, леди. Но Хавьеру твоя драма с выбеганием из класса ни к чему. Мне тоже. – Она поправляет сумку на плече и уходит.

Мое обручальное кольцо отправилось к Аспен через посредника в лице Генри Хантингтона после того, как я убедила себя: оно осквернено, потому что когда-то все же принадлежало свекрови. Аспен, как ожидалось, не передала ни слова признательности, только велела Генри напомнить о своем желании получить остальные вещи из списка.

Составленный Глорией ответ на письмо Генри прибывает одновременно мне в электронную почту и по физическому адресу – в конверте официального вида, который приносит Нейт. Я спрашиваю, откуда он взял это письмо, и брат отвечает, что приехал сюда от Алекса с Глорией, где помогал няне кормить детей обедом. Это задевает меня так сильно, что и выразить невозможно. Я держала колено Глории, когда она рожала Элли. В ночь, когда умер Кью, она ворвалась ко мне в дом и обняла так крепко, что его кровь пропитала ее коктейльное платье. Мы никогда так не отдалялись друг от друга. Со дня выплаты трастовых денег я ни разу не бывала у Глории дома в Хэмпстеде – моего присутствия там никто не требует и не хочет. Меня уязвляет, что, пока я пребываю в изгнании, Нейт наслаждается возможностью приходить туда, когда пожелает, уговаривать племянника и племянницу съесть еще ложечку горошка, сидеть за одним столом с сестрой и зятем под их дизайнерской люстрой и играть роль гонца. Такое чувство, будто что-то заползло мне под кожу и я не могу это оттуда выковырять. Мой брат-дипломат передает мне привет от Алекса и рисунки от Элли и Бена. Мы сидим за стойкой на кухне, а Ма с папой обсуждают меню для дня рождения очередной тетушки, празднование которого состоится в следующем месяце. Папа, только что успешно заштопавший аневризму у четырнадцатилетнего подростка, соглашается на все предложенное.

Ответ, написанный Глорией, краток. Она оперирует словечками вроде «беспочвенный» и «злонамеренный», но в целом сохраняет доброжелательный тон. Если вкратце, ее письмо, от и до состоящее из юридических терминов, требует: «Докажите». Я перечитала письмо три раза, листок дрожит у меня в руках.

Я представляю, как Алекс и Глория обмениваются замечаниями, вознаграждают друг друга, совершают все эти глупые, но милые жесты благодарности, когда вместе справляются с какими-то сложностями – например, все-таки уговаривают Бена вылезти из костюма Человека-паука спустя проведенную в нем неделю или, в нашем случае, составляют подобающий юридический ответ моей свекрови-гадюке. Алекс как-то раз уже оказал Квентину профессиональную помощь – добился, чтобы один из журналов снял с публикации незаконно размещенную фотографию Кью. На это ушел месяц, журналу пришлось снять с продажи все экземпляры, отпечатать новый тираж и выписать Квентину чек, которым тот в знак благодарности оплатил ночь в пятизвездочном отеле «Лэндмарк» для Алекса и Глории. Я знаю, что Алекс участвует в этом не только ради меня, но и ради Кью. Закусив губу, я вешаю нос.

– Что не так? – Нейт отвлекается от телефона.

– Гло меня все еще ненавидит.

Нейт цокает.

– Ничего подобного. У нее двое детей и слишком много работы. Ты же знаешь, она бывает не в настроении.

– Вот именно. Знаю. Я знаю ее лучше, чем кто-либо. И потому точно могу сказать – Гло меня ненавидит.

Ма с папой, как обычно учуяв наше уныние, возникают рядом со стойкой.

– Ева думает, что Глория ее ненавидит, – сообщает предатель Нейт, не отрывая взгляда от телефона.

– Что? – спрашивает Ма. – Твоя сестра не способна тебя ненавидеть. Такие чувства в ней жить не могут.

– Да ладно вам. Хватит. Я понимаю, что у вас к ней солидный кредит доверия, но она же здесь больше почти не бывает. Мне к ней нельзя. Любой разговор с ней – все равно что зуб выдрать. Глории все это надоело. Ей надоела я. И я ее понимаю.

Папа устраивается рядом с Нейтом.

– Ева, будь благоразумна. Если бы сестра ненавидела тебя, неужели стала бы тратить столько времени, чтобы тебе помочь?

– Ты вообще знаком с Гло? – фыркаю я. – Когда это она упускала возможность выступить в роли спасительницы?

Говорить такое мерзко, звучат мои слова обидно и неблагодарно. Это заявление родилось из необъятного горя и боли отверженности. А еще это правда.

Ма хмурится.

– Тебе следовало бы сказать сестре спасибо. Когда бы ты в чем ни нуждалась, она всегда рядом. Тебе даже просить не приходится. Разве не так должны поступать старшие дети? – Ма смотрит на папу, показывает на меня. – Gwa nwa gi nwanyi okwu[80].

Я закатываю глаза. Ма далеко не впервые за время, проведенное мной на этом дрейфующем в космосе камушке, просит папу вразумить меня.

– Чимерика проявляет любовь к близким, помогая им, – говорит папа.

– Да, но если Глории это настолько в тягость, она могла бы просто отказаться, – вставляет Нейт. – Разве ее кто-то заставляет?

– Натаниэль, вот ты бы разве отказался? – Ма смотрит на нас с выражением шока.

– Просто к сведению. У Гло и правда есть комплекс мученицы. Это факт. Мы ее от этого меньше не любим.

Ма встает, качает головой.

– Она защищает своих родных. Вам двоим стоило бы брать с нее пример.

И Ма права. В нас с Нейтом присутствует эгоизм, которого за Гло никогда не водилось. Она всегда яростно опекала нас, всегда по собственной инициативе брала на себя роль решалы. Глория регулярно приносит себя в жертву вместо всех своих близких, не скрывает этот факт и пользуется им как тяжелой артиллерией. И негодует она, потому что сама выбрала эту роль, а еще потому, что мы не помешали ей это сделать. Уже в который раз.

Я уношу письмо Глории в спальню. Перечитываю его в кровати. Утешения от него мало. Аспен отыщет другой способ меня достать. Всегда найдется еще одно слабое место, еще один открытый участок плоти, в который она сможет вцепиться своими когтями. Я буду скрываться от свекрови всю оставшуюся жизнь, продолжая портить отношения с близкими. Сама того не подозревая, Аспен запустила процесс распада. Я бросаю взгляд на халат Кью, висящий на другом конце комнаты. Темно-синий, ручной работы. Золотая вышивка на манжетах и нагрудном кармане. Если не считать фотооборудования, этот халат – его единственный предмет роскоши. Кью говорил, что каждые три года покупает за баснословную сумму новый. Этот халат висит на стуле со дня его смерти – ну, разве что пару раз я в него закутывалась. Теперь же при виде него у меня жжет в груди. Я бросаюсь через всю комнату и срываю халат со стула. Чуть позже, придавленная стыдом и сожалением, я вернусь к уличному мусорному баку и достану оттуда халат. Еще позже прижмусь спиной к теплой батарее с халатом в руках и в миллионный раз задам пустому дому вопрос «почему?». Но сейчас эта вещь символизирует кресло, которое мне пришлось продать, щелчок дверного замка в Рождество, когда Кью уезжал к матери. Халат воплощает собой все язвительные замечания, которые Кью намеренно пропускал мимо ушей, все ссоры, которые он не хотел устраивать с матерью, но устраивал со мной. Эта вещь воплощает мое собственное нежелание ставить мужу ультиматумы, потому что я боялась не выйти из этих ссор победительницей. Халат символизирует неприязнь моей сестры, на которую она опирается, чтобы защищать меня – хотя это должен был делать Квентин – мы вообще не должны были оказаться в этой точке истории. Видеть его не могу.

Новичка, то бишь парня с янтарными глазами, зовут Дрю. Мы с Луизой узнаем об этом случайно. Я приезжаю в общественный центр, некоторое время прячусь в туалете, затем прихожу в класс и с размаху плюхаюсь на свой стул – подозреваю, что выглядит это драматично, но на самом деле меня одолевает чудовищная усталость, из-за которой кажется, будто я в каком-то чужом теле. Сильви являет свою наготу начинающим художникам в каком-то другом месте, поэтому сегодня у нас в программе натюрморт. Хавьер ставит на подиум предсказуемую миску с фруктами и перемещается по классу, согревая учеников взглядами и наблюдая, как мы справляемся с заданием изобразить виноград и яблоки. Луиза, дождавшись, когда я устроюсь на сиденье, вручает мне бумажный пакет. Такой у нас теперь обычай. Луиза приносит мне собственноручно приготовленный перекус и сверлит взглядом, пока я не доем то, что она считает удовлетворительным обедом. Сегодня мне достался сэндвич: сочная свинина по-мексикански на мягкой булочке. Я открываю рот поблагодарить Луизу, но тут раздается звонкий смех нашей одноклассницы Шивон. Залившись краской от какого-то замечания новичка, она шлепает его по руке и пищит: «Дрю!» Мы с Луизой переглядываемся. Вновь покосившись на первый ряд, мы обнаруживаем, что «Дрю» пялится на нас своими янтарными глазами, которые вполне уместно смотрелись бы и на кошачьей морде.

– Луиза, – шепчу я соседке через два незанятых сиденья – она всегда держит между нами дистанцию. Не хочет, чтобы я видела ее рисунки. – Луиза!

– Иисусе, леди, что еще тебе надо? – Мне нравится, что она зовет меня «леди», хотя прекрасно знает мое имя.

– У тебя получаются тени под апельсинами? У меня что-то не очень.

– А я здесь при чем?

– Луиза. Прекрати. Хочешь, на колени встану.

– Давай. С удовольствием полюбуюсь. – Соседка скрещивает руки на груди.

– Я вам не помешал?

Мы поворачиваемся – перед нами стоит новичок.

– Еще как помешал, – подтверждает Луиза, в то время как я отвечаю:

– Э-э, нет.

Дрю улыбается.

– Так какой ответ правильный?

– Тебе чего надо? – интересуется Луиза.

– Вообще-то я хотел к вам сюда пересесть. На галерку к самым классным.

– Это ты зря, – говорит Луиза, а я тем временем спрашиваю: – Зачем?

– Кажется, тут интереснее всего. Шепотки, подпольная торговля наркотиками.

Луиза выгибает бровь.

– Торговля чем? Vete a la verga[81].

Не обязательно быть профессором лингвистики, чтобы понять – это не комплимент.

– Бумажные пакеты, разговорчики вполголоса. – Дрю облокачивается на свободный мольберт и внимательно смотрит на нас сверху.

Луиза молчит.

– Это просто еда, – поясняю я.

– О, ну тогда я просто обязан сюда пересесть.

– И лишить Шивон своей компании? Прошу, не надо. – Луиза затыкает уши наушниками.

– Миленькая у тебя подружка, – говорит новичок и все же улыбается. И возвращается на свое место в первом ряду.

После занятия мы с Луизой как обычно отправляемся в сторону рынка, но внезапно она разворачивается и заслоняет меня – как выясняется, от Дрю, который, видимо, шел за нами по пятам и теперь застыл как статуя, обездвиженный ее взглядом.

– Ты нас преследуешь? – шипит Луиза. – Лучше уйди, а то порежу.

– Неловко как-то вышло, – говорит Дрю, – но вообще-то это дорога к метро.

Услышав такой ответ, я бы провалилась сквозь землю. Луиза же не способна испытывать чувство стыда. Ее рука, выставленная как щит, опускается.

– Ладно, – говорит моя соседка по классу.

– Она всегда такая обходительная? – обращается ко мне Дрю.

– Она просто очень меня любит, – отвечаю я, за что Луиза одаривает меня презрительной ухмылкой. Мы идем дальше. Дрю шагает с нами в ногу. – Не отрицай этого, Луиза. Мы ведь подруги.

Луиза таращит глаза.

– Ты правда так считаешь?

– Ты меня кормишь. Ты меня защищаешь. Человек, который не хотел бы со мной общаться, так бы себя не вел.

Луиза недовольно морщится.

– Говорю тебе, у меня очень набожная бабушка, перед которой мне придется отвечать, случись с тобой что.

– Да-да, конечно. Но я тебе нравлюсь – это факт. Признай.

– Не льсти себе, леди, – говорит она. Но улыбается. Ей идет улыбка.

– Вы не против, что я с вами в одну сторону иду? – вставляет Дрю.

– Не против, – отвечает Луиза с энтузиазмом подростка, которому предложили выбор: перестать мастурбировать или позволить матери понаблюдать за процессом.

Мы с Луизой притормаживаем у рынка, а Дрю, махнув рукой на прощание, идет дальше.

– Интересно, – говорю я.

– Угу, – бурчит Луиза. – Что будешь есть?

Придя на следующее занятие, мы с Луизой обнаруживаем Дрю на галерке. Я отмечаю про себя, что он не занял обычно пустующие между мной и Луизой места и устроился в двух стульях слева от меня. Но Луиза видит лишь незваного гостя.

– Dios mio, – вздыхает она. И, усевшись на свое место, немедленно надевает наушники.

Большую часть занятия Дрю – нужно отдать ему должное – проводит в молчании. Может, потому что прячется от Шивон, которая то и дело обиженно поглядывает в нашу сторону, а может, еще и оттого, что сосредоточенно рисует худшую версию миски с фруктами, какую я видела в жизни.

Во время перерыва Дрю отходит к столу с напитками, и тогда Луиза пересаживается на разделяющие нас стулья и вручает мне бумажный пакет. В нем мелкое печенье с карамельной прослойкой.

– Альфахорес[82], – поясняет Луиза, – с настоящей вареной сгущенкой.

– Ты слишком добра ко мне, Луиза.

Маслянистая сладость с тягучей начинкой тает у меня во рту, и я издаю стон, который был бы уместен в фильме для взрослых.

Именно в этот момент возвращается Дрю. У него в руках три стаканчика с апельсиновым соком; заметив крошки у меня на губах и пакет в руке, он растягивает рот в улыбке. Передает один стаканчик мне, второй предлагает Луизе, которая некоторое время выразительно смотрит на его вытянутую руку, но все же принимает напиток.

– Не пей это, леди, – предупреждает Луиза. – Мы не знаем, что он туда подсыпал.

– Серьезно? Думаешь, я везде с собой рогипнол ношу?

– Подозрительно, что ты знаешь это весьма специфическое название, pendejo asqueroso[83], – отвечает Луиза.

Дрю поворачивается ко мне.

– Мои намерения чисты. Ты, Мэри, выглядишь так, словно тебе не помешал бы витамин С. А тебя, – Дрю наклоняется к Луизе, – я всего лишь пытаюсь подкупить, чтобы тоже получать угощения в бумажных пакетах.

– Ты себя вообще слышишь? Видишь, я же говорила – он мутный тип. Не пей этот сок, леди. Блин. – Луиза забирает у меня стаканчик.

– Меня зовут Ева. Ты когда-нибудь слышал выражение «сладкий язык и змею из норы вытащит»?

– Ты выглядишь как Мэри. И мне нет дела до змей. Просто хочется чего-нибудь повкуснее черствых «Орео». И, кстати, не думай, что я не заметил, с каким осуждением ты на мой рисунок поглядываешь. Напомнить тебе, что мы здесь для того, чтобы учиться?

Щеки горят. Меня спалили.

– Ну просто… Как ты умудряешься рисовать яблоки, которые больше похожи на опухоли?

– Я новичок. Имею право.

– Шел бы ты обратно в первый ряд. А то Шивон нас тут прибьет. – Луиза перебирается обратно на свое место.

– Объясни, в чем проблема?

– Моя проблема в том, что я тебя не знаю. Может, ты планируешь ржавой ложкой кишки нам выковырять.

– Для этого любая ложка сгодится. Не обязательно ржавая.

Луиза прижигает Дрю взглядом, от которого вскипела бы и смола.

– Вы что, думаете, насильники-убийцы ходят по урокам живописи с натуры и соблазняют всех апельсиновым соком?

– Видишь ли, про насильников мы ничего не говорили, – вставляю я. – Ни словечка. Ты сам эту тему поднял.

Дрю смеется, и Шивон в очередной раз оборачивается на нас троих.

– Вас тут не проймешь, блин. Ладно. Скоро вернусь.

Наушники Луизы возвращаются на привычное место, но, покосившись на нее пару минут спустя, я замечаю, что ее пластиковый стаканчик пуст.

– Все нормально, леди? – спрашивает она у меня после занятия – Дрю уже ушел, и мы с ней бредем по коридору в сторону выхода. – Знаешь, я не люблю лезть не в свое дело – молчи, я правда не люблю, – и он напряг своими разговорами про витамин С, но ты и правда выглядишь безжизненной.

Наши отношения с Луизой дошли до определенной точки. Я могу отделаться от нее с помощью лжи, но Луиза упорно продолжает обо мне заботиться, и это не мелочи. Это серьезно.

– Мой муж погиб. До того, как я узнала об этом. – Я показываю на свой живот. – Если я выгляжу безжизненно, это, вероятно, потому, что так я себя и чувствую.

Луиза не тянет из меня признания, как фокусник – связку платочков из шляпы. Вместо этого она говорит:

– Неплохо ты справляешься, леди.

Квентин – до того, как стал моим мужем (или хотя бы бойфрендом) – был загадочным высоким парнем из кампуса, который везде носил камеру, ни с кем не общался и, сам того не подозревая, служил объектом воздыхания для людей обоего пола. Мне же, как девушке зажатой, которая не пользовалась успехом среди ровесников и переживала из-за нулевых перспектив найти работу после универа, было не до наслаждения новообретенной свободой. К личной независимости я относилась примерно так же, как к ваннам в общаге: не пользовалась ими, потому что боялась инфекций. Поэтому Квентин положил на меня глаз раньше, чем я на него, и к тому моменту, когда я все-таки им заинтересовалась, Кью, по его словам, уже был по уши влюблен. Я не понимала, почему. Не понимала, что он во мне нашел, и очень долго опасалась как-нибудь облажаться. Претенденток на внимание Квентина было больше чем достаточно. Я всегда считала, что в плане внешности у нас неравный союз. Одно лишь это уже было достаточным поводом меня бросить. Смешно. Сколько же времени уходит, чтобы усвоить банальные истины: нельзя превращать партнера в залог собственного счастья; его любовь должна быть лишь фундаментом вашей жизни, а не заполнять ее целиком; мужчина – не главный приз в лотерее. Вы познаете подобные истины, но в итоге все равно посвящаете себя мужчине, ведь вам девятнадцать, а он приносит вам книги и настолько привлекателен, что иногда вас слепит его красота. Слепит как солнце.

День рождения Кью стал первым праздником, который мы отметили вместе. Квентин нанес обязательный визит Аспен и провел там вечер, объедаясь тортом от отмеченного звездой «Мишлен» кондитера из Мэйфейра и открывая подарки, запакованные в нарядную бумагу, которая стоила больше, чем мое обучение в университете. Вернувшись от матери, Кью заявил, что сам день рождения хочет провести со мной. Я сломала голову, придумывая, как бы отпраздновать. Вечеринка – не вариант, Кью подобного не любил. Он заметил, что я нервничаю, и вкрадчиво сообщил, что предпочел бы весь день проваляться в кровати со мной. Квентин решил, что кровать эта должна находиться в «Савое», сам забронировал номер, поскольку у меня не было лишних семи сотен фунтов на ночь в отеле, а затем добавил: когда как не в собственный день рождения предаваться роскоши? В панике выискивая откровенное нижнее белье в распродажном отделе универмага «Маркс и Спенсер», я убедила себя: нужно отыскать идеальный подарок, ведь это единственный способ продемонстрировать Кью, что он не прогадал, выбрав меня. Когда вам девятнадцать, сомнительные умозаключения посещают вас гораздо чаще рациональных. Все закончилось тем, что я заняла денег у Глории и купила для Кью две старинные книги по фотографии. Одна – с винтажными снимками Нью-Йорка 1853–1901 годов, вторая – сборник портретов викторианских времен.

Квентин еле сдержал слезы, когда развернул подарки в номере отеля. На скулах у него заходили желваки, он отвернулся, и я ждала, пока он справится с эмоциями, захлестнувшими его, как любого двадцатилетнего парня. После секса и ужина, заказанного в номер, Кью перебирал мои косички, а его сердце выстукивало ритм у меня под ухом. Он рассказал, как рос без единой доброй души рядом. Как часто бывает с богатыми и знаменитыми, Квентина окружали люди, которые улыбались и кивали ему, но им не было дела до того, что Кью постоянно снятся кошмары об отце, сопровождаемые паническими атаками, поскольку все в жизни казалось ему ненадежным. Квентин объяснил, что именно поэтому долго не решался подойти ко мне, что оценивал соотношение вероятности быть отвергнутым и вероятности, что я соглашусь с ним хотя бы дружить. И пришел к выводу: разбитое сердце – небольшая цена за мое присутствие в его жизни, сколь бы незначительным оно ни было. Кью признался, что влюбился в меня еще до знакомства, поскольку разглядел во мне доброту, которую прежде считал мифом. Сказал, что готов был испытать любое разочарование, лишь бы хоть немного со мной пообщаться.

– Вот только никакого разочарования я не испытал. – Кью произнес это, уткнувшись мне в плечо.

Мы провели весь вечер и большую часть следующего дня в постели и через год повторили этот опыт. Это превратилось в традицию. Белые простыни. Гостиничный сервиз на полу. Смех Кью, отражающийся от высоких потолков. Мое сердце, готовое лопнуть от любви.

Квентина больше нет. Но его день рождения, который впервые за десять с лишним лет мы не отметим в отеле с лепниной на потолке, никуда не делся. Можно обманываться самоубеждениями, что все не так уж плохо, что это просто еще один день без Кью, плюс пара дюймов к бесконечной ширящейся бездне, которая вас теперь разделяет, – но ничто не готовит вас к боли. К боли, которую невозможно описать близким даже в общих чертах, поскольку их молчание – когда разговор заходит о вашем муже – говорит громче любых слов.

Я снова в постели, загнана в нее горем, от которого так тошно, что я чувствую во рту его дурной привкус. Сегодня был бы тридцать четвертый день рождения Квентина – и, е-мое, невозможно не думать об иронии всей этой ситуации. Я так долго волновалась, что Кью меня бросит, но вот он мертв, а я ношу в себе тот единственный аргумент, который почти гарантированно убедил бы его задержаться. Я бы с радостью отпустила мужа, если бы это значило, что он и дальше будет скитаться по миру – хоть и без меня. Я ощущаю то же, что и в самом начале, в первые дни после его самоубийства – словно я тоже умираю. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Мой телефон отключен. А знаете, что самое худшее? Я проснулась утром и на секунду забыла, что сегодня день его рождения. Забыла, что сегодня не будет ни отеля, ни смеха. Я все дальше ускользаю от Кью, как бы ни старалась цепляться за мучительную действительность. Прижимаю кулаки к глазам – подступают слезы. Меня вновь придавливает осознанием: я больше никогда его не увижу. Никаких больше дней рождения. Квентин застыл во времени, ему навсегда тридцать три.

Поднять голову с подушки и сделать хоть что-то, отличное от лежания в свинцовом тумане страданий, кажется немыслимым, невозможным. Но я беременна. Торговаться с нерожденным подопечным я не хочу, но у меня нет выбора. Лондонский день пробивается в кухонные окна. Солнце по-хамски сияет, беспардонно заливает жизнерадостным светом мой маленький темный мирок. Я ем яичницу-болтунью. В этой тарелке Кью любил приносить завтрак мне в постель. Тарелка выскальзывает у меня из рук и разбивается о кафель. Там я ее и оставляю. В гостиной память наотмашь бьет меня воспоминанием, как муж безвольно лежал на диване, настолько ослабший от гриппа, что не мог подняться в спальню. Я дежурила рядом. Варила ему суп и заставляла пить воду. Опускалась на колени, чтобы поцеловать в горячий лоб. В этом доме нет безопасных комнат, где я могу побыть без Кью. Я выхожу на крыльцо и наступаю на очередное письмо от Аспен.

На линии Дистрикт технический сбой, я добираюсь до общественного центра к самому концу занятия живописью, и мне с трудом удается сохранить самообладание. Дрю стоит на крыльце и набирает сообщение на телефоне. Если удастся прошмыгнуть мимо него, то я, возможно, еще успею попасть в Фисташковую комнату, сделать пару штрихов и хоть на время вытащить себя из болота воспоминаний. Но мне, как обычно, не везет.

– Что случилось, Мэри? Ты не пришла, и меня трижды за день назвали cabrón[84].

Дрю модником не назовешь, но он всегда одет аккуратно, как все любители повседневной одежды спортивного стиля. Однако сегодня на нем мятая футболка. Лицо в щетине.

– Ты забыл, как утюг включается? – пытаюсь отшутиться я.

– Времени не было, – загадочно отвечает Дрю. – У тебя все нормально? Мы тут, конечно, успели полюбить твой слегка отдающий бездомностью вид, но сегодня ты выглядишь как-то особенно… неважно.

Я понимаю, что Дрю говорит это из соображений заботы, и, учитывая его привычку поддевать окружающих, мне стоило бы порадоваться, но сегодня день рождения Кью, и передо мной должен был быть он. Дрю, со своей щетиной, в неглаженой футболке, воплощает собой все, чем не является Кью. Дрю жив, способен вдохнуть нетипично теплый лондонский воздух, засунуть телефон в задний карман и сказать вдове, что она выглядит неважно. Способен существовать. И сегодня для меня это оскорбительно. От одного лишь его вида у меня сводит живот. Я разворачиваюсь уйти, но тут на крыльце появляется Луиза – она резво сбегает по лестнице и показывает пальцем на Дрю.

– Я не знаю, что там у тебя, cabrón, за мутки с этой девицей Шивон, но если она еще хоть раз у меня что-то про тебя спросит, я вам обоим надаю по морде. – Луиза замечает меня, и выражение ее лица чуточку смягчается. – Ты как, леди? Куда сегодня пропала?

Я открываю рот.

– Я…

– Алло! – Дрю вскидывает руки. – Никаких муток у меня с ней нет. Шивон – мать лучшей подруги моей дочки, и ей, видимо, не очень понравилось, что я отказал ей, когда она ко мне подкатила.

– Подкатила к тебе? Ты хочешь сказать, она с тобой заигрывала, типа? – фыркает Луиза.

– Ты серьезно не веришь, что женщины считают меня привлекательным? Мэри, вот ты же считаешь, правда?

– У тебя есть дочь? – спрашивает Луиза.

– Понимаю, Луиза, это не стыкуется с твоей теорией, будто я – нечто вроде инцела.

– Да нет. У многих женщин есть дурная привычка заводить семью.

– Нет, ну ты слышишь эту фигню, Мэри? Я просто хотел угоститься вкусняшками из бумажных пакетов, но даже в твое отсутствие мне достались одни оскорбления.

Луиза подходит ко мне.

– Послушай, заткнись на секундочку, будь добр? Ты не заметил, что она молчит? У тебя все нормально? – Она понижает голос: – Малыш цел?

– Сегодня день рождения мужа, – шепчу я. – Зря я сюда пришла.

Луиза кивает. Берет меня за руку. Они с Дрю дожидаются, когда подъедет мой «Убер». Садясь в машину, я все еще слышу их.

– У нее все хорошо? – спрашивает Дрю у Луизы.

– Ей не стоит сейчас здесь быть. Она… – И тут дверь захлопывается.

Я закрываю за собой входную дверь – дома по-прежнему тихо, но всюду ощущается призрак Квентина. По пути домой я молча утирала слезы манжетами толстовки, пока Селах, мой водитель, не достал из бардачка и не передал мне запечатанную упаковку бумажных платочков. Письмо Аспен исчезло с крыльца, а в гостиной возникли букеты. Подсолнухи от Нейта, пионы от Би, пышные оранжевые лилии от Ма с папой и коробка «вечных» роз. Я вынимаю карточку.

Мысленно сегодня с тобой. Любим тебя.

Алекс, Глория, Элли и Бен

– Не знаю, где вы, дети, находите такие красивые цветы, – произносит Ма у меня за спиной, и я вздрагиваю. Я не заметила, что она сидит на диване, в одной руке – очки для чтения, в другой – газеты. – Алекс сказал, эти розы два года простоят. Поразительно.

– Привет, Ма. Что ты здесь делаешь?

– Я предупредила всех, что приду. Сегодня тяжелый день. Kedu?[85]

– Ты вспомнила?

– Ева, поди сюда. Присядь. – Ма перекладывает газеты на журнальный столик. – Мама говорила, что у тебя телефон не работал, когда она пыталась тебе дозвониться. Я сказала ей, что сегодня у тебя тяжелый день. Я сомневалась, что ты сегодня вернешься. В этот день ты всегда где-то еще.

Я ложусь маме на колени. Я не догадывалась, что она в курсе – да еще и помнит о традиции в честь дня рождения Кью. Ма не знала, вернусь ли я сегодня домой, увидит ли она меня. Но все равно пришла.

– Obim[86], как ты? – спрашивает Ма.

У мамы на руках я впервые чувствую себя достаточно спокойно и потихоньку начинаю рассказывать обо всем, что чувствую, – о ярости, вине, стыде и страхе. Об уродливости горя. Я рассказываю Ма, сколько всего выбивает меня из равновесия, что главный триггер – это ребенок Кью, которого я ношу, и мне страшно от мысли, как велики мои шансы испортить жизнь этому ребенку, предать его. Я исповедуюсь матери, и дышать становится чуть легче. Непреходящий спазм в груди немного ослабевает.

Ма гладит меня по спине, шепотом напевает молитвы, потом утешительные песенки на игбо, которые пела нам в детстве, когда промывала разбитые детские коленки.

– Ndo, – вновь и вновь повторяет она. «Сочувствую» – грубый перевод, он не передает значение этого слова сполна. «Я чувствую это вместе с тобой» по смыслу куда ближе и передает куда больше. Ма не дает мне сломаться – так было всегда. И так всегда будет. Когда я нахожу силы сесть прямо, мама утирает мне лицо подолом своей юбки. И удивляет меня – достает мой свадебный альбом, листает до снимков, где я в традиционном костюме, и, тихо посмеиваясь, рассказывает сагу о том, как мои коралловые бусы добирались из Оничи[87] в Лондон. Проводит пальцем по лицу Кью, на котором застыло озадаченное выражение – он в тот момент тщетно пытался понять, что провозглашает папа во время обряда с орехами кола[88].

– Такой красивый мальчик, – говорит Ма. – Мы всегда будем любить его, Ева. Ты не прекращаешь любить родных, даже когда они делают то, с чем ты не согласна. Мне жаль Квентина. Нам всем жаль. Жаль, что мы не знали, как ему плохо.

Пришла посылка с горьким листом от бабули. Мы на кухне: Ма варит вяленую рыбу и рубец, я вымачиваю листья. Мы садимся рядом и разминаем корень таро[89]. Я спрашиваю маму о письме Аспен.

– Я не хочу, чтобы ты сегодня об этом думала, – говорит Ма. – Мы сами с этим разберемся. – Она не делает ударения на «мы», но это слово меня согревает.

– Прости, что вам приходится иметь с ней дело. С Аспен.

Ма растирает таро в пасту – так положено.

– Она позвонила мне сегодня и спросила, получила ли моя дочь письмо. «Моя дочь». Она что, имени твоего произнести не может?

– Аспен тебе позвонила? Хотя я уже вернулась?

Ма замечает мое выражение лица и дотрагивается до моей руки.

– Она же мать. Ее ребенок умер, и сегодняшний день – самое болезненное напоминание об этом. В первую очередь Квентин был ее сыном. Потерять ребенка для родителя страшнее всего. – Всем своим существом и действиями мама показывает мне, насколько она добрый человек и как мне до нее далеко.

– Квентин всегда ездил к ней накануне своего дня рождения. Всегда находил для нее время. – Я не ожидала, что в этих словах прозвучит столько обиды.

– Это правильно, и он молодец, что так делал, – говорит Ма. – Квентин иногда ошибался, но сердце у него было доброе.

Я открываю было рот вступиться за мужа, но вспоминаю обручальное кольцо, которое теперь у Аспен, и смыкаю губы.

– Ты помнишь, как он попросил у папы моей руки?

Ма смеется.

– Как такое забудешь? Он ведь сказал папе, что будет «не против» «религиозной» церемонии, если папе так хочется… Мне пришлось успокаивать Натаниэля, чтобы он не выставил твоего жениха из дома.

Я смеюсь вместе с Ма. Смех бодрит и в то же время опустошает.

– Квентин так волновался перед знакомством с вами.

– Да, по нему было заметно. У Квентина руки дрожали, когда он чашку с чаем поднимал. Так я поняла, что у него серьезные намерения. Что он по-настоящему тебя любит. Помню, как сказала твоему отцу: «Ha hu ru onwe ha n'anya»[90]. Знаешь, что папа мне ответил?

Я мотаю головой.

– Он спросил: «Убережет ли эта любовь мою дочь?» Он всегда за тебя переживал и тогда еще не знал Квентина. Но в конце концов понял, что я была права.

Я помню тот день. Выйдя от родителей, Кью, разумеется, опоздал на встречу со мной, и к тому моменту, как он явился, я уже успела отправить ему два текстовых и одно сердитое голосовое сообщение. На лице Квентина был написан триумф. Я тогда не поняла, чему он так радуется.

Мы кладем в кастрюлю раков, бульонные кубики, перец, пасту из таро и горький лист и смотрим, как пар затуманивает окна. Ма ловко разжигает камин, и мы едим в гостиной.

– На здоровье, – говорит она моему животу.