– Хочешь, я извинюсь? – спрашивает Би несколько часов спустя – покинув самолет, мы заплатили бешеные деньги за такси и в полной тишине доехали до моего дома.

Я, хоть и в пальто, вся дрожу с момента прибытия в Лондон, и дело не в холоде. Я не смотрю на Би. Одно дело – когда я сама какой-то частичкой души ненавижу покойного мужа, но когда его ненавидят мои родные и лучшая подруга – это совсем другое. Как в случае с патриотом, который ругает туриста, критикующего его страну, мне и только мне позволено осуждать недостатки Квентина. Он ушел от меня, а не от них. У меня есть оправдание. А родным лучше сюда не соваться, ведь кроме семьи у меня больше никого нет (за исключением вгоняющего в панику нерожденного ребенка), и я не могу позволить себе возненавидеть и собственных близких.

– Нет, – отвечаю я Би. – Слово не воробей. И ты сказала, что думаешь.

– Окей, значит, ты со мной не разговариваешь?

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Би.

Нервное напряжение в исполнении Би выглядит так: она опускает взгляд, чуть подрагивающими пальцами заправляет выбившийся локон парика за ухо. Нужно хорошо ее знать, чтобы заметить эти жесты. Вы должны заслужить доверие, прежде чем она распахнет перед вами врата в свой мир и позволит сделать хоть шажочек внутрь. Но даже тогда вы будете видеть, как она борется сама с собой, как внутренне умирает всякий раз, когда вынуждена приоткрыть душу.

– Я не хочу, чтобы ты на меня злилась.

Би такая крошечная, и у нее такой усталый голос. Она за меня волнуется. Она бросила все, чтобы за мной прилететь. Я потуже затягиваю шарф.

– Но я злюсь, – говорю я подруге. – Злюсь на тебя.

– За что?

– Я имею полное право расстроиться, узнав, что ты ненавидишь моего мужа, Би. Это не запрещено. – В моем голосе слышен надлом. – Я не хочу, чтобы вы его ненавидели. Ему, наверное, очень хреново было. Но он любил меня, Би. Правда любил.

Я замечаю темные круги под глазами у Би. Небольшие синяки. Бессонные ночи, что вплавились в ее красоту. Из-за меня.

– Я знаю, что любил, детка. Прости. Я гиперопекающая овца. Пойми, все мы тоже тебя любим. И очень хреново сейчас тебе. Настолько хреново, что ты сбежала. – Би притягивает меня к себе.

– Я сбежала из-за Аспен.

– Больше ни слова на эту тему не скажу. – Подруга хлопает себя по карманам и находит сигареты. – Да ты и сама не захочешь больше от меня ничего слышать. Так что просто повторю: я тебя люблю. Мне плохо, когда тебе плохо.

– Раньше я была счастлива.

– Была. Но бывала и несчастна – еще до того, как он умер, детка. Потому что Аспен всегда вела себя как сука, а Кью всегда спускал ей это с рук. – Би закидывает на плечо сумку «Малбери», тычет пальцем в телефон.

Не успеваю я среагировать на это заявление-бомбу, как входная дверь распахивается и на улицу выскакивает Ма в бушлате Нейта.

– Ева-Ннади! – Мама хватает меня за руки, за лицо, приглаживает мне афро. Ловит мой взгляд. Оказавшись рядом с Ма, я чувствую, как напряжение медленно отпускает меня. – О no ebe a![65] – обернувшись, кричит она в дом.

– Ма. Привет. – Шарф заглушает мой голос, но Ма вновь стискивает мне руки и бросает взгляд через плечо.

– Белинда. Ты зайдешь? Я обед приготовила.

– Не сегодня, тетушка. Нужно кое-что по работе закончить. Я вам позвоню. – Би уходит, прежде чем Ма успевает затащить ее в дом. И вместо нее затаскивает внутрь меня.

Многое может измениться за семнадцать дней, но мои родные выглядят плюс-минус так же. Не зная их, вы бы обвели глазами сцену в кухне и ничего особенного не заметили. Папа – с бутылкой «Супермолта»[66], которую не выпускает из рук, даже когда подходит обняться; брат накладывает в тарелку рис джолоф из кастрюли на плите; Глория в легинсах и очках для чтения убирает в сторону рабочие документы. Ма снимает с меня пальто и шарф, подталкивает к столу, ставит передо мной тарелку. Вы не заметили бы, как натянуты их улыбки и какое облегчение проступает в папином голосе, когда он читает за столом молитву и благодарит Господа за мое возвращение в целости и сохранности. Вы могли бы пропустить, как упорно Нейт старается занять место у выхода из кухни – видимо, чтобы перехватить меня, если потребуется, – или как Глория постоянно переводит взгляд с еды на меня и обратно. Морщины на лбах углубились. Мешки под глазами потяжелели.

Я прожевываю плантаны и кладу вилку на стол.

– Хотелось бы, чтобы вы перестали пялиться на меня так, словно я вот-вот дам деру.

– А ты не дашь? – уточняет Нейт.

– Чего? Прекрати, Джуниор, – говорит папа.

– Нейт, вообще-то, дело говорит. В кои-то веки, – встревает Глория. Мы не общались с того самого телефонного разговора о записке, и физически она, может, и здесь, но совершенно этому не рада.

– У Евы были каникулы. Ты ведь чувствуешь себя отдохнувшей, дорогая? – Папа улыбается и отпивает из бутылки «Супермолта».

– Везет же некоторым, – цедит Глория.

– В чем твоя проблема, Гло? – Я поворачиваюсь к сестре, но она, не дрогнув, выдерживает мой взгляд.

– Когда ты планируешь свекрови позвонить? – спрашивает Глория.

– Гло, она же только вернулась. Она даже пос… в туалет еще не сходила. – Нейт ест рис ложкой[67]. Брат не меняется, и эта крупица нормальности утешает.

– Ага, больше поблажек для Евы. Никто из нас даже не знаком с Аспен, но давайте, конечно, и дальше защищать от нее Еву, как и все то время, что она шлялась по спа-курортам и отдыхала. – Гло отодвигает тарелку.

– Ах вот чем я, по-твоему, занималась? Ничего ты не понимаешь, Гло, так что почему бы тебе просто не…

– Да мне наплевать. Ты должна была быть здесь! Вот о чем речь!

– Kà o di no òfu[68]! – приказывает Ма. – Мои дети не будут лаяться как собаки, покуда я жива. Думаешь, я провела в муках четырнадцать часов, рожая тебя, Чимерика, чтобы сидеть тут и слушать, как ты кричишь? – Мама называет Гло ее именем на игбо, приправив его старым добрым нигерийским упреком, – значит, еще немного, и она встряхнет нас троих за шкирки, как в детстве, когда мы были ростом ей по колено.

– Давайте просто поужинаем? Гло, передай курицу, – просит Нейт.

Глория передает, а затем поднимается с места.

– Я не голодна. Поеду домой.

– Глория, biko[69]. Сядь. Доешь что в тарелке. Поговорим позже. – Морщина на лбу у папы превратилась в такое глубокое ущелье, что можно золото намывать.

– Извини, пап. – Глория обходит стол и целует его в щеку. – Ма, все очень вкусно. Просто я не могу здесь больше находиться.

Папа провожает Гло к выходу. Я не слышу, о чем они говорят, но к моменту, когда закрывается входная дверь и папа возвращается за стол, у всех, кроме Нейта, пропадает аппетит. Слышно только, как брат соскребает с тарелки остатки риса. В конце концов папа откашливается.

– У твоей сестры завтра сложный день, и она хочет успеть к детям до сна.

– Все нормально, пап. Гло меня сейчас ненавидит. И не только она. Прекрасный вышел бы дуэт.

– Никто никого в этой семье не ненавидит. Что еще за глупости такие? – Ма достает из шкафчика фольгу и заворачивает остатки ужина Глории, затем со вздохом садится на место.

– Ты же знаешь Гло, – Нейт откидывается на спинку стула. – Перебесится.

– Ага. Но ведь все вы с ней согласны. В глубине души считаете, что она права. – Молчание за столом служит подтверждением моих слов. – Схожу-ка я душ приму.

Сначала я плачу, потому что все на меня ополчились, чуть позже – потому что чувствовать себя беспомощной дурой обидно и стыдно, и виновата в этом я сама. Выйдя из ванной, я обнаруживаю в комнате Ма – она разбирает мой чемодан и складывает вещи стопками для стирки.

– Я уверена, что тебе уже лучше, – говорит мама.

Я, завернутая в полотенце, присаживаюсь на краешек кровати. Надо бы встать, найти и надеть трусы. Ноги не хотят слушаться.

– Тебе нужно выспаться. А я пойду отправлю все это в стирку.

– Ма, не надо мои вещи стирать. Я сама стирку запущу. Завтра. Завтра запущу.

– В Библии сказано: «Вечером водворяется плач, а на утро радость»[70]. Ты читала Библию, пока была в отъезде?

– Наверное, реже, чем стоило бы. Мне не хочется, чтобы ты жила с чувством, что за мной нужен глаз да глаз. Я взрослая. – Я смотрю на свои ступни на фоне знакомого паркета.

– Ты все еще мое дитя. Но Ева… – Ма молчит, пока я не перевожу на нее взгляд. – Больше так не исчезай. Ты беременна. Ты ведь все еще беременна, Ученна? – Она ждет моего ответа затаив дыхание, с глазами на мокром месте.

Осторожность, с которой Ма возвращает нас к сцене, что развернулась в этой же комнате и вынудила меня сбежать от всех, сопротивление соблазну сделать аборт, о котором она несомненно молила Бога, – столь же весомые знаки ее любви, как и любые другие, что она выказывала прежде.

– Я все еще беременна, Ма, – отвечаю я.

Она крепко стискивает мою руку, затем сгребает в охапку мои вещи.

Мне хочется спросить: как она восприняла выходки Аспен? Мучает ли их с папой бессонница? Страшно ли им? Как на них повлияло мое отсутствие? Однако я держу язык за зубами, и мы с мамой смотрим друг на друга, пока Ма не разрывает зрительный контакт и не выходит из комнаты, чтобы я могла спокойно одеться.

Я лежу в темноте и слушаю, как Ма и папа готовятся ко сну в гостевой комнате, которая соседствует с моей спальней. То, что они проведут первую ночь после моего возвращения под одной крышей со мной, даже не обсуждалось, и теперь, уверившись, что я сплю (папа тихонько приоткрыл мою дверь и оставил щелку), родители переговариваются перед сном, как любая семейная пара. Каких-то пару месяцев назад и я была частью такой же семейной пары. Я знаю, каково это. Улавливаю я не все, но, услышав, как папа тихо напевает, переодеваясь в пижаму, а затем заговаривает с Ма, я словно возвращаюсь в детство.

– Она же вернулась, Нкечи, – говорит папа. – Давай постараемся жить дальше.

Жить дальше. Что за «дальше» меня ждет? Я поворачиваюсь набок. Впервые за несколько недель телефон молчит. Ни истеричных сообщений от Гло. Ни пропущенных звонков от Нейта и Би. Ни эмоционального шантажа от Ма. Лишь холодная чернота экрана без единого уведомления. У меня под подушкой «Она» – фотография Кью. Сегодня вечером я так долго ее разглядывала, что «Закат» на время стерся из памяти. Когда я по-дурацки подвернула лодыжку на лестнице станции Черинг-Кросс, Квентин закинул меня на закорки и понес домой на себе. Зная, что мы с Би идем ужинать, он звонил в ресторан и заранее заказывал для нас бутылку игристого. Помнил дату рождения каждого члена моей семьи. Начал изучать игбо, чтобы говорить на языке нашей родины, и сиял от гордости, когда папа хлопал его по плечу и хвалил «молодец вы, юноша» за любую неуклюжую попытку связать пару слов. Кью не жаловался, когда по ночам я пристраивала свои ледяные ноги у него между бедрами. А еще он выходил из комнаты всякий раз, когда звонила его мать – чтобы какое-нибудь ее едкое замечание не просочилось дальше динамика телефона. Каждый год в Рождество Квентин разрывался между нею и мной. Он не оставил записки ни мне, ни матери. Мой муж был многогранной личностью, и его смерть открыла мне те его стороны, о которых я прежде не могла и помыслить.