По пути обратно в Дуглас, столицу острова, мой аппетит ушел в спячку, и поначалу в своем резком пробуждении от сна я виню голод. Живот сводит – ему явно невдомек, почему его потчуют только чувством вины, а не обедом. Или ужином, если уж на то пошло. Однако, когда я открываю глаза и тусклая комната приходит в фокус, я понимаю, что истинный нарушитель сна – это тихое жужжание телефона под рукой. Глория. Несколько пропущенных звонков.

– Гло? – хрипло отвечаю я. С сестрой я не общалась с тех пор, как приехала сюда, но она все равно была рядом – ее слова о неспособности Квентина оставить записку крепко засели у меня в голове. Однако я все равно невольно защищаю его, несмотря даже на новообретенную злость.

– Я понимаю, что на собственную жизнь тебе уже насрать, но обязательно ли тащить в клоаку и нас? Ты можешь хоть на секундочку подумать о ком-то, кроме себя? О родителях, например?

Она шипит. Глория не из тех, кто шипит. Вверх по хребту ползет холодок и клубком сворачивается у меня в волосах.

– Гло, что случилось?

– Квентин оставил тебе записку для Аспен?

Глория так разошлась, что даже по моему голосу не слышит, как у меня в жилах стынет кровь.

– Что? Нет. Нет! Гло, ты же знаешь, не было никаких записок. Ни для меня. Ни для нее. Ни для кого. – Не сдержавшись, я добавляю: – Ты и сама на эту тему выступила. Я не могу больше это повторять Аспен.

– Ты уверена? – Идиотский вопрос. Не объяснившись, Кью подвел меня новым, особенным образом. Я не раз жаловалась на это, всхлипывая у Глории на груди после смерти Квентина. К тому же соврать Гло невозможно. Она – Ахилл, правда – Гектор.

– Ты спрашиваешь, не вру ли я тебе, что мой покойный муж не оставил мне предсмертную записку? Ты под наркотой, что ли?

– А ты? Думаешь, можешь просто взять и исчезнуть, и Аспен угомонится сама по себе? Она обвинила Ма с папой в сокрытии прощальной записки от Квентина, а тебя – в похищении ее нерожденного внука. Как будто это не идиотизм. Как будто Ма и папа знают, с чего вдруг твой муж так поступил. – Я вздрагиваю, когда Глория выплевывает слово «муж» как ругательство, проклятие.

– Она – что? Что Аспен сделала?

– Все ты слышала. Тебя не посещала мысль, что от твоего побега она может слететь с катушек? Она готова связать тебя по рукам и ногам, увезти на заднем сиденье «астон-мартина» и запереть у себя в подвале, а потом скормить тебе твои же пальцы. Но поскольку этот вариант невозможен, она грозится, что постарается признать тебя недееспособной, как только ты вернешься в Лондон. Ты понимаешь, что это значит? Для тебя! Для ребенка, который растет у тебя внутри!

Слова застревают у меня в горле.

– Ева? Ученна? – Гло называет меня моим именем на игбо.

– Она… Она хочет отнять у меня ребенка? – Я знаю, что так оно и есть. Гло именно это и сказала.

– В данной ситуации мы сошлемся на неосведомленность, Ева, но ты должна вернуться домой. Должна помочь нам с этим справиться. Я – твой единственный адвокат, а у Аспен их целая армия.

– Почему Ма с папой ничего не сказали?

– Да потому что ты на звонки не отвечаешь! – Я слышу, как Глория швыряется вещами. – И они, как всегда, хотят тебя уберечь. Ты обязана вернуться домой. Сейчас же.

– Сейчас, когда Аспен почуяла запах крови? Ты, наверное, издеваешься.

Глория взрывается, осыпает стены кабинета шрапнелью, и часть поражающих элементов направляет в сторону Ирландского моря.

– ХВАТИТ! Я умываю руки. Пока не вернешься, ничего больше не буду делать. Бронируй билеты. Немедленно. – Гло бросает трубку, а я жду, когда снова смогу вдохнуть.

Мой план с самого начала был небезупречен. Как старая мебель, которую вы находите в глубине антикварного магазина и думаете: «Вполне ничего». Но принеся ее домой и внимательно осмотрев, замечаете трещины и сколы – дефекты, которые не устранить при помощи шпатлевки и правильно подобранной краски. На столике у окна все еще стоит мой открытый макбук. Если разбудить его, на экране покажется страница риелторского справочника. На записных листочках с логотипом отеля нацарапаны номера агентов по недвижимости. Я нашла три дома и собиралась посмотреть их в ближайшие дни. Но не посмотрю. Глория не проявила понимания. Не повела себя как задерганная, но любящая старшая сестра. Она повела себя как истеричка, и причиной ее злости оказалась я. Ма всегда говорит, что я и есть архитектор собственного несчастья, но на сей раз я постаралась на славу и наградила горестями всех родных.

Раньше мне удавалось отделять Аспен от своей семьи. Я ей не нравлюсь, сообщила я родителям после первой нашей встречи, в ответ на что Ма велела мне не глупить («Что? Inà-àkakwu akakwù![60]»), а папа заявил, мол, такое попросту невозможно («Моя дочь? Enweghi ike![61]»), но вскоре их неверие сменилось тихой оторопью, поскольку я раз за разом доказывала, что права. «O nà-ayì ala. Onye nzuzu»[62], – бормотала Ма себе под нос, разминая в кухне ямс. «Это моя-то дочь ей не по нраву? Так и забудем про нее». Потом мы просто перестали обсуждать Аспен. Ее призрак сопровождал нас в дни рождения и рождественские праздники. Ма, как гордая игбо, не стала пытаться навести с ней мосты дружбы, но как праведная христианка, неспособная совсем «про нее забыть», задвинула Аспен в конец своего молитвенного списка и стала просить Бога прикоснуться к духу моей свекрови и вселить в нее раскаяние. У Бога, разумеется, нашлись дела поважнее. Мысль о том, что Аспен поливает родителей юридическим канцеляритом и устраивает им эмоциональный шантаж, настолько ужасает, что я выскакиваю из кровати и бросаюсь в ванную, еле успевая к фарфоровому другу, куда меня выворачивает всем накопившимся внутри гневом.

Здесь, на острове, у ярости Аспен нет того же эффекта. Все ее официальные номера телефонов уже заблокированы, и гордость вынуждает свекровь звонить с личного, но она так и не получает ответа. Бешенству Аспен приходится проделать долгий путь, и оно теряет накал. И Гло не права: мой план сработал. Сработал для меня. Теперь Лондон – это место, где умер Квентин, где маршруты моих перемещений в каком-то смысле диктует его мать. Я все еще могу позвонить тем агентам по недвижимости, подыскать себе домик с видом на море. Могу поселиться здесь: отращивать живот, красить стены, собирать мебель для детской, а Аспен пускай себе злится на тех, кого я оставила дома. Умею отравить всем существование. Ева из Прежней Жизни не смогла бы с таким смириться – но Ева из Прежней Жизни умерла вместе с Кью.

Я делаю глубокий вдох и прошу Сири позвонить Ма.

Не проходит и гудка, как Ма отвечает; я жду, пока она перестанет кричать, и только потом робко здороваюсь.

– Где ты? – вопит она.

Значит, Гло им не сказала. Выдай она мое местонахождение, Ма примчалась бы сюда на ближайшем рейсе, разругавшись в пух и прах с охраной аэропорта. Моя мать – гениальный ученый и в то же время женщина, которая никак не может уяснить, почему ножницы нельзя провозить в ручной клади. И все-таки я решаюсь сказать ей правду.

– На острове Мэн.

– ЧТО ТАМ НА ОСТРОВЕ МЭН? – Ма вопит громче на децибел-другой, чтобы до меня точно дошло, как сильно я испортила ей всю обедню.

Проблема скорее в том, чего – вернее, кого – здесь нет.

– Как ты? – спрашиваю я, пытаясь помешать Ма сорваться в истерику.

– Как я? – переспрашивает она так, будто я совсем сдурела. – О bu onye ara?[63] Ты бесследно исчезаешь и теперь спрашиваешь, как я? Я… Пообщайся с отцом.

– Ева, – говорит папа. Он спокойнее, но явно прилагает усилия, чтобы скрыть напряженность в голосе.

– Я не то чтобы «бесследно» исчезла, – бурчу я.

– Ева, – повторяет папа, – нужно было обсудить это с нами до отъезда.

– НАПОМНИ ЕЙ, ЧТО ОНА БЕРЕМЕННА.

– Твоя мама…

– И ЧТО ТАМ НЕКОМУ ЗА НЕЙ ПРИСМОТРЕТЬ! – Для Ма как для матери оскорбительно, что я умчалась куда-то и пренебрегла ее заботой.

– Пожалуйста, постарайся понять, что мы волнуемся, – продолжает папа, когда мамины крики затихают.

– Я знаю. Простите. Мне нужна была передышка, каникулы. – Я не упоминаю Аспен.

– Ты взяла с собой Библию? – Ма снова берет трубку.

– У меня есть приложение с Библией на телефоне.

Ма сопит уже не так яростно.

– Когда ты вернешься домой? – спрашивает папа. Я представляю, как они вдвоем прильнули к динамику мобильного и вслушиваются в мой голос. В минуты сильного стресса родители всегда забывают о существовании громкой связи.

– Пока не знаю. Через пару недель. Наверное, – вру я.

– НЕДЕЛЬ?

– Давайте помолимся. – Папа покрывает меня метафорической кровью Христа, а когда он заканчивает, Ма перехватывает трубку и принимается воодушевленно возносить защитные молитвы, направляя всевозможных вредителей ко вратам ада.

Я говорю родителям, что люблю их. Прошу их о понимании. Обещаю звонить. Они стараются, но все равно не могут меня понять, и нити, связывающие поколения, натягиваются до предела.

– Мы тоже тебя любим, – говорит папа. – Позвони сестре. Она расстроена.

Генриетта пылесосит.

– Ноги! – кричит она мне, и я задираю ступни, чтобы она могла там пройтись.

Шторы отдернуты. Сегодня дождит, небо затянуто пеленой. Телефон полон непрочитанных сообщений от Глории. Вот уж не думала, что наступит день, когда я отключу уведомления о сообщениях от сестры, но этот год продолжает преподносить мне сюрпризы.

– Эй, – окликает Генриетта; повернувшись, я вижу у нее в руках три бутылочки. – Новые шампуни привезли – лаванда с ромашкой, жимолость и роза или жасмин с алоэ? Хочешь все три?

– А? Хорошо. Да. Спасибо, Генриетта.

– Можешь хотя бы изобразить радость, ласточка? Это самый светлый момент моего рабочего дня.

– Простите. – Я закрываю макбук и пересчитываю клеточки на носках Кью, которые сейчас на мне.

– Не обижайся, милочка, но ты самый печальный человек, которого я знаю. Я, конечно, нечасто с гостями общаюсь, но на улыбку развести умею. Особенно когда речь о новом шампуне. Эй, это же просто шутка… почти. – Генриетта выдергивает бумажный платочек из новой упаковки, которую только поставила на тумбочку, и протягивает его мне. – Опять слезы. Куда подевалась вся твоя радость?

И правда – куда? Я утираю лицо. Похоже, я произвожу то еще впечатление.

– Простите. Вся жизнь кувырком, и мне, кажется, пора домой. Обратно в Лондон.

– Ага. Я бы, наверное, тоже рыдала, если бы мне пришлось туда вернуться. – Генриетта встречается со мной взглядом и широко улыбается.

Я усмехаюсь в свой бумажный платочек.

– Вряд ли дома так уж плохо, а? – Генриетта относит шампунь в ванную и начинает протирать мебель полирующим средством с лимонным ароматом.

– Все сложно.

– Сложнее, чем торчать здесь одной на сносях? – Она замечает мое выражение. – Прости, ласточка. Я ничего дурного не имела в виду.

– Нет, вы правы. Я думала, может быть, справлюсь сама. Здесь.

– Того парня, что этот камушек тебе подарил, больше рядом нет? – Генриетта кивает на мое обручальное кольцо.

Я качаю головой.

– Ну, может, ты и правда справишься. Все эти ночные кормления, срыгивания, и дети иногда какаются с такой силой, аж до макушки долетает. А еще бывают колики и странная сыпь, невозможно сходить в душ или поспать, если ребенок не спит. А еще надо дом найти, и работу, и за продуктами ходить, даже когда лодыжки отекают так, что становятся втрое толще обычного. – Генриетта на секунду прекращает работу и бросает на меня многозначительный взгляд.

– Ясно. Толку от меня будет мало.

– Будет-будет. Но никто не ввязывается в это в одиночку, если только совсем не прижмет.

Несколько недель назад я не могла добраться до ванной без посторонней помощи. Каждую ночь засыпала под звук маминых молитв. Просыпалась и видела Нейта или Би. Меня поддерживали, не прикасаясь ко мне, когда я в этом нуждалась. А иногда чьи-то крепкие руки поддерживали меня в буквальном смысле. Квентин должен был стать моим балансиром, но в его отсутствие мои близкие растянули подо мной страховочную сеть. На острове сильнее ощущается одиночество – чистая, беспримесная боль. Возможно, иного я не заслуживаю, но если оступлюсь, нужно, чтобы та же самая сеть поймала моего ребенка. Я представляю, как поседевший папа завязывает шнурки на ботиночках моего малыша, как папин голос смягчается, когда он объясняет, как сказать на игбо «бабушка» и «дедушка». Так и вижу, как Ма отправляет ложечку размятого ямса в детский ротик, как Нейт неуклюже пристраивает головку младенца у себя на локте точно так же, как делал с Элли и Беном. Представляю, как ною сестре, что ничего у меня не получается. Я беру телефон и пишу сообщение Би: «Я домой. Целую».

Я бронирую обратные билеты с вылетом через два дня. Укладываю в чемодан скудный набор одежды и банных принадлежностей. Удаляю из истории браузера следы посещения риелторских сайтов. Визитку Сэмюэля и брошюру с семинара прячу под одной из футболок Кью. Заказываю для Генриетты самый дорогой крем для рук, какой способна найти, и оплачиваю срочную доставку. Кладу сто фунтов наличными в конверт и пишу на нем ее имя.

Звонок телефона выдергивает меня из беспокойного сна, полного сновидений, которых я не помню. Это Би, и ее голос пробивается мне в ухо сквозь шум, что царит вокруг нее. Я не сразу понимаю, что она говорит. Тра-та-та, тра-та-та здесь, тра-та-та, не знаю, тра-та-та.

– Что ты там говоришь, Би? – Я зеваю в телефон.

– Я говорю: я здесь, и я не знаю, где ты. Блин, как холодно.

– В смысле? – На том конце линии опять фоновый шум. Я кричу в полутьму комнаты, прилагаю все силы, чтобы меня расслышали в хаосе. – Би? Би? В каком смысле – ты здесь? Где ты?

– Детка? Ты меня слышишь? Ева!

– Би, что происходит? Где ты?

– Я в этом сраном аэропорту, и такси тут нет вообще.

– Где ты?

– На острове Мэн, детка. Ты ведь мне сообщение прислала. Потом позвонила Глория, ну и дальше сама понимаешь. Как там твой отель называется? Похоже, мне придется пешком идти, но рано или поздно я до тебя доберусь.

– Ты здесь? Прямо на острове Мэн?

– Клянусь тебе, я только что это и сказала.

Я вскакиваю с места и начинаю рыться в только что собранном чемодане. Диктую Би номер Сэмюэля и говорю, что я в «Сефтоне». Повторяю это дважды, потому что сигнал то и дело пропадает.

– Отлично. Дай мне минут пять, ну или десять. Я тебе перезвоню.

Десять минут превращаются в двадцать, потом в тридцать, и, когда уже я начинаю сходить с ума, звонит телефон. Не мобильный, а гостиничный.

– Ева, детка, будь добра, спустись на ресепшен? Местный комендант не желает говорить, в каком ты номере, а я не хочу бродить по коридорам и звать тебя. Здесь прямо как в фильме «Прочь»[64]. Да-да, она уже идет. Я тебя жду, детка.

Двери лифта открываются, меня трясет, но я вижу Би – она отряхивает коралловые джинсы и одергивает укороченное худи. На ней очки в крупной оправе и новый парик – буйство медных кудрей. Заметив меня, она указывает в мою сторону и закидывает на плечо синюю дорожную сумку «Малбери». Би снимает очки и заключает меня в объятия, и я отмечаю, что, несмотря на слезы и ночной перелет, тушь у нее не растеклась. Поднявшись ко мне в номер, Би обводит взглядом мою островную жизнь, молча впитывает зрелище, а затем, плюхнувшись на постель, потягивается.

– Глория сомневалась, что ты купишь билет, – говорит она. – Даже после того, как я показала ей твое сообщение. Она сама собиралась прилететь и приволочь тебя домой за шкирку, но я пообещала съездить. Когда мы обратно?

– Завтра. – Я смотрю на полоску голого живота, что виднеется над поясом ее джинсов. Вальяжная в любой обстановке, Би расстегивает верхнюю пуговицу.

– Так скоро? Окей, тогда я, пожалуй, забронирую себе билет. – Би поправляет кольцо в носу, зевает. Я передаю ей макбук, и она делает что нужно. – Еда. Скажи, здесь хоть нормальный английский завтрак подают?

Я веду подругу в ресторан и улыбаюсь, потому что сегодня мой последний шанс попугать местных едоков. Би заказывает английский завтрак и подмигивает официанту, когда тот спрашивает, в каком виде она предпочитает яйца. Она снова потягивается, достает помаду «Пэт Макграт» и двумя легкими движениями подкрашивает губы, глядясь в столовую ложку как в зеркало. Я всегда завидовала той легкости, с которой Би идет по жизни: словно прочие земляне – всего лишь незначительные помехи на ее пути или вообще не существуют. Окружающие пялятся, и Би поначалу не замечает внимания, которое мы привлекаем. Но когда это все-таки случается, подруга с изумленным видом поворачивается ко мне.

– Детка, все здесь смотрят на тебя так, будто ты вот-вот начнешь нюхать кокс прямо с салфеток. Так все это время было? Хочешь, я пойду им морды начищу?

Я пожимаю плечами.

– Ну, видок у меня сейчас точно далек от нормального.

– Тут не поспоришь. Но они могли бы хоть так откровенно не глазеть? Срань господня. – Би вонзает вилку в колбаску, ловит взгляд мужчины из ближайшей пялящейся на нас парочки и медленно обхватывает колбаску губами. Бедный мужик давится кофе и сплевывает его обратно в чашку. Не каждый день видишь, как миниатюрная секс-бомба имитирует минет с помощью сосиски, поданной к завтраку. Жена кидает в него салфетку и пригвождает Би взглядом, который устрашил бы кого угодно – но только не ту, кому нет ни малейшего дела до окружающих.

Я чувствую, как потихоньку оттаиваю. Такой эффект на меня оказывает Би. Я перегибаюсь через стол и целую ее в щеку.

Вернувшись в номер, Би снимает обувь и изучает свой педикюр. Затем роется у себя в сумке, вручает мне два свертка и поясняет: они дожидались меня на ресепшен, но Би отдали их только после того, как я спустилась и подтвердила, что она моя гостья.

– К тебе сюда уже посылки носят? Ты и впрямь не хотела возвращаться, да?

Би как сгусток энергии: то стоит и смотрит в окно, то, секунду спустя, прыгает на кровати. Она раздевается по пути в ванную, оставляя за собой на полу след из одежды. Би зовет меня посидеть рядом, пока она принимает душ, поэтому я устраиваюсь на закрытом унитазе и молчу, а подруга тем временем рассказывает мне последние сплетни с работы и как Нейт преуспевает в «Своем круге». Когда она выключает душ, я протягиваю полотенце ей в облако пара. Би мажется лосьоном, натягивает футболку и падает в постель. Вымотанная, она засыпает через считаные секунды – моя личная суперзвезда. Я нахожу в комоде табличку «Не беспокоить» и вешаю ее на дверь впервые за несколько дней.

Мы приходим на ранний ужин в «Порт Джек Чиппи» и на обратном пути в отель покупаем мороженое у той же девицы – у нее на лице написано «Вас тут что, двое?». Перед тем как зайти внутрь, Би тащит меня через дорогу посмотреть закат, ее язык оставляет выемки на венчике мороженого в вафельном рожке.

– Ладно, пожалуй, я понимаю, – говорит она, глядя, как солнце отвешивает небу оранжевый фингал.

– Что понимаешь?

– Почему тебе захотелось здесь остаться. Тут очень спокойно. В Лондоне так не бывает. – Би ловко прячет выбившийся локон обратно под шапку. – Такое чувство, будто мои синапсы хорошенько накурились или что-то типа того.

– Угу. Только вас здесь нет.

– Неужели ты по нам соскучилась? – Би ставит мне на нос кляксу мороженого, я смеюсь, но это почти больно.

– Спрашиваешь! Конечно, соскучилась.

Би смотрит на меня. Таким же взглядом она смотрела на меня в «Своем круге», когда пыталась понять, что я такое, – и сейчас, видимо, вознамерилась заглянуть мне в душу.

– Хм-м.

– Что?

Би хрустит кончиком рожка и берет меня под руку.

– Пойдем обратно, а? Иначе у меня соски все эти слои одежды проткнут.

В отеле Би снова принимает душ, а потом мы устраиваемся в кровати и щелкаем каналами ТВ, не довольствуясь ни одним.

– Детка, – говорит Би, – позвонила бы ты брату.

У меня внутри все сжимается.

– У него все хорошо? Что-то случилось?

– У Нейта все нормально. Разве с ним бывает иначе? Но он по тебе скучает. И злится.

– На меня?

– Нет, не на тебя, дива. Глория рассказала, как Аспен приперлась домой к вашим родителям и устроила скандал из-за записки? – Сообщив мне эту информацию, Би умолкает, впитывает мой гнев, как кубик тофу в миске – маринад.

– Аспен к ним домой заявилась?

– Ей будто вожжа под хвост попала. Оставшись здесь, ты бы легко не отделалась. Ты же это понимаешь, да?

После смерти Кью моя жизнь превратилась в свод правил, навязанных мне другими людьми, и почти каждое из них попадает в категорию «Нельзя». Нельзя морить себя голодом, Ева. Нельзя перестать мыться, Ева. Нельзя тосковать всю жизнь, Ева. Нельзя просто взять и уехать, Ева. Я стала марионеткой, которую дергают и направляют чужие руки и чувства. До этого самого момента я не сознавала, как меня это бесит.

– Нет, не понимаю. Я смогла бы устроить здесь жизнь, – говорю я, и в голосе, словно бугорки гравия в асфальте, проступает досада.

– Серьезно? Потому что Аспен нашла бы тебя. Ты и сама это понимаешь. Можно подумать, она самолетом не сумеет воспользоваться. Хотя он ей, возможно, и не понадобится. Тяги ее праведного гнева хватит, чтобы облететь вокруг света. Дважды.

– Я бы как-нибудь справилась, – бросаю я в ответ. – Какого черта я должна добровольно возвращаться к женщине, которая преследует моих родителей?

– Ну, в идеале тебе даже не пришлось бы с ней встречаться. Аспид – страшная баба, но не непобедимая.

– Я не хочу это обсуждать. С меня хватит. – Я выключаю свет и отворачиваюсь от Би. Но мое горе циклично, поэтому через час я перебираюсь в кресло у окна и утыкаюсь лицом в согнутые колени. Так и сижу там, пока Би на ощупь не пересекает комнату и не садится передо мной на корточки.

– Ты не одна, детка. – Голос у подруги ласковый, и, проводив меня обратно в постель, она ложится рядом и обнимает меня со спины, несмотря на то, что роста в ней на восемь дюймов меньше. Я засыпаю, чувствуя аромат ее жасминового лосьона, который исходит от моей собственной кожи.

– Так, значит, это правда? – спрашивает у меня Генриетта следующим утром, когда я сталкиваюсь с ней в коридоре возле чужого номера. Долю секунды я чувствую себя преданной, так как по глупости забыла, что она сюда не только ради меня приходит. – Ты домой собралась?

– Да. Скоро выезжаем. – Би уже в лобби, дожидается Сэмюэля, и сложно сказать, не поднимет ли она переполох, если я надолго оставлю ее там одну.

– Ага, – говорит Генриетта. У нее в руках стопка маленьких полотенец.

– Ага, – эхом откликаюсь я. – Послушайте, я… Вы были так… Я не знаю, как бы…

Генриетта смеется и на мгновение заключает меня в объятия.

– Все у тебя будет хорошо, ласточка. Ты справишься. – Я отдаю ей крем для рук и конверт с чаевыми и вижу, как по лицу Генриетты пробегает целый набор эмоций. – Я-то хотела выпросить этот крем у Кева на день рождения. – Она утирает лицо одним из полотенец. – Иди, милая. Не застревай тут.

Я ухожу прочь по коридору и в самом конце оборачиваюсь. Генриетта машет мне на прощание и исчезает в чьем-то номере.

Я спускаюсь в лобби – Би вертит в руках темные очки.

– Ну наконец-то, – выдыхает она при виде меня. – Детка, умоляю тебя. Поедем уже.

Но снаружи я все равно останавливаюсь и застываю, разглядывая фасад отеля, пока Би, стиснув мою ладонь, не уводит меня к такси Сэмюэля.

– Вам, девчата, в аэропорт, значит? – спрашивает он, мы отвечаем утвердительно, Сэмюэль кивает, вот так незатейливо мое времяпрепровождение в «Сефтоне» подходит к концу.

Пока мы ждем посадку, Би отвечает на звонок по работе. Я вспоминаю о втором так и не распечатанном свертке и разворачиваю бурую бумагу. Внутри фотография восемь на десять дюймов. Приоткрытая дверь. Я тут же узнаю ее. Это дверь в нашу спальню. В глубине комнаты окно, которое было не способно удерживать тепло внутри, а холод снаружи, пока Кью не сдался и не заказал новые рамы и герметизацию – с условием, что все это не испортит «характер» дома. Солнечные лучи высвечивают ступню, свисающую с края кровати – нашей кровати. Эта ступня принадлежит мне. «Она». Так называется эта фотография. Я не знала о ее существовании. К фотографии прилагается записка, которую я перечитываю – раз, другой, третий.

Немало его работ сфокусировано на неприглядном, на изнанке человеческой души. Но на многих других в центре внимания чистое счастье и красота. Ваш муж умел видеть и то и другое. Дарла.

Я не могу отвести глаз от снимка. Руки трясутся, глаза затуманивают слезы, и моя ступня превращается в размытое пятно. Но я не могу оторвать взгляд.

– Что это? – Би снова рядом со мной и, сдвинув темные очки на лоб, разглядывает фотографию у меня в руках.

– Ее сделал Кью. – Я шмыгаю носом. – Видимо, тоже выставляли на семинаре, но я ее там не видела. Организатор прислал.

– Это ты?

– Да. Я не подозревала о существовании этого снимка.

Би медленно выдыхает.

– Этот семинар. Был от него толк?

– Толк?

– Ну, ты типа почувствовала связь с Кью или что там?

Би не знает, что я пропустила большую часть семинара и почувствовала лишь навязчивую злость на мужа, которая у меня пока не стыкуется с чувством вины.

– Я просто чувствую себя потерянной, – говорю я, и у меня невольно вырывается всхлип. – Мне так его не хватает.

Би гладит меня по спине между лопатками.

– Конечно, не хватает. Но…

– Но что?

– Ничего. Забудь. Смотри, посадку объявили.

– Нет уж, скажи, что хотела сказать.

Би вздыхает, ворошит кудри.

– Просто… Мне всегда казалось, что Квентин эгоистичен – чисто по-мужски, знаешь? То есть он и был мужчиной, и потому у него имелся этот свойственный всем им изъян: как минимум иногда они не видят дальше собственного носа. Потом я решила, что Кью, видимо, просто эгоист по характеру. Не знаю, может, это гены так обострились или еще что. Ты его любила, и вы были счастливы. Но чтобы вот так? Детка, я ненавижу его за эту выходку. Он что, не мог хоть намека оставить, что это не твоя вина?

Нас вызывают на посадку, я иду впереди Би, а моя спина выражает все, что я не могу передать словами. Я прижимаю фотографию Кью к груди. На сей раз, когда самолет мотает в турбулентности, я прячу руки под бедра и отворачиваюсь, когда лучшая подруга сама тянется ко мне.