Только три дня спустя до горничных доходит: стучаться ко мне в дверь раньше девяти сорока пяти в лучшем случае бессмысленно, а в худшем – не рекомендовано. В первый день я услышала слабый стук немногим позже восьми тридцати и оцепенела, решив, что это либо Ма с охапкой витаминов для беременных, либо Аспен с кучей упреков. Со своей позиции – лицом вниз, наволочка в соплях – я услышала, как открылась дверь и кто-то робко произнес: «Добрый день! Уборка номера!», на что я, конечно, не ответила. Зашаркали чьи-то ноги, кто-то ахнул, и раздалось: «Ох, простите, мисс. Мы позже зайдем. В следующий раз повесьте на дверь ярлык „Не беспокоить“, и мы вас не потревожим».

Я снова осталась одна.

Ярлык я повесить забыла, поэтому на следующее утро в номер вошла та же горничная с приторным голоском, на цыпочках подкралась к кровати – и дала деру, когда я открыла один глаз и увидела, что она разглядывает меня и выцветающие синяки на моем лице.

На третий день я спала, пока меня не разбудил голод – аж желудок свело. Я умылась холодной водой, сняла ярлык «Не беспокоить» с дверной ручки и отправилась в ресторан при отеле, где подавали завтрак.

Когда мы с Квентином ели здесь впервые, он оставил меня за столиком, а сам подошел к окнам, сквозь которые в помещение лился свет, кляксами ложившийся на скатерти и отражавшийся от столового серебра. Окна ресторана выходят на залив, и Кью тогда замер возле них, изучая панорамный вид. У него с собой была камера, и он, не удержавшись, сделал пару снимков – а потом еще несколько. К тому времени, когда он вернулся за столик, его яичница успела остыть, а я – надуться. Наклонившись поцеловать меня, Кью опрокинул мою чашку с чаем, и мы оба недовольно смотрели, как скатерть впитывает последствия его неуклюжести.

– Прости, малыш, – сказал он, – я тебе еще одну принесу.

При виде его улыбки, способной затмить солнце, мое раздражение рассеялось. Та улыбка снимала джинсы с моего тела, заставляла сердце сжиматься. Та улыбка обеспечила нас свежей скатертью и новым чайником «Лапсанга сушонга»[56]. Кью отодвинул чайник в сторону, затем сделал еще одну попытку меня поцеловать. Помню, как от счастья мои внутренности словно сплелись в макраме. Я закусила его нижнюю губу. Недовольное цоканье едоков вокруг служило метрономом для наших нежностей, и в моменты, когда нас вот-вот должно было настигнуть замечание, Кью ослеплял присутствующих улыбкой, стирая хмурые выражения с их лиц.

Ныне таких улыбок нет в наличии. Некому очаровывать официантов. Нет Кью. Я слоняюсь по отелю, как заблудшее привидение. Всхлипываю над чаем («Английский завтрак» – «Лапсанга сушонга» тоже нет в наличии). Завидев меня, едоки недовольно ерзают на мягких сиденьях. Моя скорбь заходит в помещения первой, приглашающе выдвигает стулья. Я замечаю собственное отражение в фонтане атриума и издаю громкий резкий смешок – он пронзает воздух как выстрел ружья. Раздражение гостей ресторана приносит мне нездоровое удовлетворение. Это пик моего могущества за последние несколько месяцев – я стираю улыбки с лиц, уничтожаю радость жизни одним своим существованием. Аспен могла бы мной гордиться. Я не спешу уходить из ресторана и встаю на место Кью у окна. И провожу там столько времени, что, вернувшись за столик, обнаруживаю совершенно остывшую яичницу. Я съедаю все содержимое тарелки, поскольку с приездом сюда во мне пробудился голод и здесь нет Ма, чтобы смотреть мне в рот. Я ем, но по-прежнему чувствую себя пустой. Наблюдаю за пожилой парой в дальнем углу. У нее хрупкая фигурка, облако мягких белых волос. На ней столь же мягкая кашемировая двойка, которую она дополнила тонкой цепочкой и бежевыми брюками-чинос. Ее спутник некогда выглядел представительно. Я понимаю это по тому, как он держится – словно за ним наблюдает кто-то поважнее меня. Он ухаживает за ней, позволяет разглаживать свои лацканы. Позже я замечу, что он всегда подливает ей чай. Каждый день он преподносит своей даме подарок: то книгу, то шелковый платок. Он хранит ее очки во внутреннем кармашке и бережно протирает их, перед тем как вручить хозяйке. В каждом из взглядов, которыми они обмениваются, сквозит нежность.

Так мы с Кью должны были провести наши закатные годы. Я говорила ему, что буду любить его, моего серебряного лиса с фотокамерой, даже когда его волосы сменят цвет с золотистого на белоснежный. К тому времени он научится бегло общаться на игбо, ведь всю свою жизнь я буду учить его языку. Это ему надлежало полировать для меня очки и приносить мне книги. Я должна была увидеть, как он состарится. Но ничего этого не случится.

Когда подступает тошнота, я, торопясь выбраться из-за стола, опрокидываю стакан с водой. Леди в кашемире прижимает ладонь ко рту, когда я ковыляю мимо; наши взгляды встречаются всего на секунду.

Я возвращаюсь в номер и вижу: горничная, которую зовут, судя по бейджику, Генриетта, навела волшебную чистоту. В воздухе висит слабый запах чистящих средств с ароматом грейпфрута, и то ли из сочувствия, то ли из раздражения тем, что я заляпала соплями постельное белье, она оставила на прикроватной тумбочке коробку бумажных платочков. Я открываю дверцу мини-бара и впиваюсь взглядом во все стоящие в нем бутылочки. Буквально чувствую, как по глотке стекает «Джек Дэниелс». Захлопываю дверцу и забираюсь в постель.

Нигерийка не может бесконечно игнорировать родных, поэтому каждый день, когда я, проснувшись, смахиваю с экрана телефона уведомления, приближает меня к тому дню, когда терпение Ма лопнет и она начнет выбивать правду из одного землянина за другим, пока не узнает, где я. Мысль о том, как она ворвется в отель и примется внушать испуганному персоналу на ресепшен, что их «Господь накажет», вызывает у меня слабую улыбку. Я открываю сообщения Джексона и удаляю их. Все они на один мотив: пожалуйста, прости, у тебя все хорошо? Его чувство вины – совсем не то, о чем мне сейчас хочется думать; хватает и собственного.

Я пока не набралась сил для разговора с родителями и при мысли о звонке Глории испытываю желание оторвать себе уши и спустить их в унитаз – поэтому выбираю Нейта. Он звонит, когда я сижу в кресле у окна, переместившись туда из кровати. Море мечется, как ребенок, что борется со сном, накатывает то туда, то сюда.

– Какого хрена, – начинает брат без всяких приветствий, – ты творишь? – Голос у него не злой.

– Привет, Нейт, – всхлипываю я.

– Ты понимаешь, что только мы с Би удерживаем Ма от того, чтобы примчаться за тобой?

– Да, понимаю, я… Погоди. В каком смысле «примчаться за мной»? Вы знаете, где я? – Если знают они, то и Аспен скоро догадается. В голове расцветают картины, как она выбивает дверь в номер 111.

– Ева, ты пароль от почты не меняла с двенадцати лет. У Гло ушло три секунды на то, чтобы попасть в твой аккаунт «Джимейл». Она узнала, где ты, еще до того, как приземлился твой самолет.

Это настолько умно́ и в духе Глории, что я едва сдерживаю смешок, хотя лицо мое пылает от стыда. Мое убежище обнаружили раньше, чем я в нем укрылась.

– А-а.

– Почему ты вот так сбежала? Почему не предупредила?

– Потому что я кипела от ярости. И вы бы меня не отпустили.

– Нет. Хотя да. Но только потому, что ты беременна и все такое. Мы за тебя переживаем.

– Я знаю.

– И?

– И что?

– Господи – у тебя все нормально?

Я не отвечаю.

– Как твое лицо? – спрашивает Нейт. – Ма хочет фотографию в доказательство, что ты жива, поэтому лучше бы ты не выглядела так, будто тебе морду начистили.

– Я выгляжу так, будто морду мне начищали трое, а не пятеро. Прогресс?

– Ты все еще думаешь про аборт?

– Нейт, не начинай.

– Нет. Я начну. Мне можешь честно сказать. Знаешь ведь, что можешь.

Знаю. Но рассказывать нечего. Я по-прежнему в лимбе и не очень понимаю, что делать с этим ребенком, а чувствую и того меньше. Об этом я брату и сообщаю.

В молчании Нейта нет осуждения; он обдумывает мои слова.

– Ты уже решила, когда домой вернешься?

– Я же только что приехала, Нейт. Как там «Свой круг»?

– Полная жесть. Тебя нет, поэтому нам с Би приходится обедать вместе и обсуждать, как дико, что тебя там нет. Чаще всего я работаю допоздна.

– Начальство, да? Я и не догадывалась, что Барри способен включать диктатора и давить на свежее мясо.

– Хм-м. Нет, скорее я просто разлюбил ездить к тебе домой. Ма вечно там что-то начищает, будто ты явишься в любую секунду.

Я представляю, как Ма полирует мой дом, как ее лицо озаряется при звуке открывающейся входной двери и как она падает духом, увидев, что это опять не я. Комок в горле мешает говорить.

– Просто… одно дело находиться там без Кью, но когда там нет и тебя… – Нейт не заканчивает предложение.

– Мне нужно еще немного времени, – выдавливаю я.

– Сколько?

– Пока не знаю.

– Пиши мне каждый день, – говорит брат, а затем нажимает «отбой».

Со дня смерти Кью минул шестьдесят один день.

Я бросаю телефон на постель. В глазах ни слезинки.

Наш разговор весь день нагоняет меня. В ду2ше, когда я наконец вымываю Лондон из волос; выпрыгивает из чемодана, в котором я роюсь в поисках рубашки, чтобы прикрыть бледнеющие пунцово-желтые синяки на ребрах; бьет из фонтана в атриуме, куда, желая сменить обстановку, я спускаюсь на очередной сеанс жалости окружающих. Если вы ребенок африканцев – вы движетесь по жизни, то и дело опасно балансируя над пропастью родительского разочарования. Любовь отца и матери – свирепый и иногда пугающий зверь; временами вам кажется, что вы могли бы обойтись и без него. Они несут на себе бремя в виде собственных родителей, они боролись за то, о чем мы, их отпрыски, даже не задумываемся, но все равно жалуемся на жизнь и бесконечно вызываем у них разочарование. Кью умер, и Ма с папой безропотно смирились с моим впадением в инфантильность. Это благодаря им у меня есть возможность отдаться горю, задвинув все остальное подальше. В ответ я наградила их тем, что стала отличницей по предмету «Избегание и Дурацкие Решения». Ма у меня дома, молится сутками напролет и перестирывает все, что видит. Папа тоже там, потому что там его жена, и он не может оставить ее одну. Родители ждут дочь, которая решила остаться на этом острове, собирая хворост для растопки, чтобы предать себя огню.

У семинара Квентина заявлена тема – он объяснял мне, что к чему, но я в тот момент пыталась нагнать два рабочих дедлайна, а также спланировать день рождения Гло с помощью парочки ее ужасно раздражающих подружек. Фото-семинар «НАДЛОМ: Части целого» проходит в поселке Порт-Ирин, и один день уже я пропустила. Очередной побочный эффект горевания: неосознанная потеря во времени.

На острове Мэн «Убера» нет. Приложение сообщает об этом (весьма жизнерадостно), когда я открываю его, чтобы прикинуть цены. Порт-Ирин находится на другом конце острова, и Гугл уведомляет меня (тоже довольно жизнерадостно), что пешком я туда дойду за четыре часа тридцать пять минут. Я сижу на кровати, закусив губу, и поигрываю обручальным кольцом Кью, которое все еще висит у меня на шее. И сохраняю эту позу, пока Генриетта не приходит прибраться в номере – лишь тогда я понимаю, что пропустила завтрак. Потеря во времени.

– На двери не было значка «Не беспокоить», – ворчит Генриетта. – Я позже зайду.

– Не надо, ничего страшного. Я сама виновата. Потеряла счет времени.

– Я тут быстренько управлюсь. – Она исчезает в ванной. И возвращается через десять минут.

– Что-то не так?

– Мне надо, чтобы ты подвинулась, ласточка. Я тебе кровать заправлю.

– Ой, точно. Простите. – Я отхожу к окну. Перекатываю кольцо Кью в ладони, но это занятие не приносит привычного умиротворения.

– Вот. – Генриетта кладет еще одну коробочку бумажных платочков на тумбочку возле кресла. Что она обо мне думает – о женщине с вечно мокрым лицом в синяках? – У тебя все хорошо? Нигде не больно, а?

Еще как больно. Больно оттого, что Квентин мертв. Больно просыпаться каждый день и думать о нем как о мертвом. Больно просыпаться каждый день – и точка.

– Я не знаю, как добраться до Порт-Ирин, – говорю я.

– И всего-то? Для этого есть консьерж, милая. – Генриетта поднимает голову и смотрит на меня. – Ты можешь вниз позвонить и попросить такси. Они сообщат, когда машина подъедет.

– Точно. Конечно. Спасибо. – Мне не хватает сил встретиться с ней взглядом, и я вглядываюсь в узоры из пятен слез на собственных джинсах – темных созвездиях на дениме.

Пока я привожу себя в порядок в ванной, консьерж по имени Хьюго оставляет мне сообщение, что такси прибыло. Я в чистой одежде, на голове – аккуратный пробор, волосы собраны в два пучка, и если мне суждено встретить свой конец под островным небом, моя мать позаботится, чтобы в моем некрологе эти факты набрали жирным шрифтом. Я выхожу из отеля впервые с момента приезда и стараюсь не обращать внимания на коллективный вздох облегчения, который летит мне вслед перед тем, как успевают закрыться двери.

Порт-Ирин расположен в нижней части острова Мэн. Это бухта, которая образовалась, когда от лодыжки острова отхватили кусочек земли. Мы с Кью ни разу не ездили туда вместе, но сам он, разумеется, там будет: его старательно отобранные работы выставлены в заведении под названием «Соколиное гнездо». Из Порт-Ирин и с мыса Брадда-Хэд замечательно смотреть закаты, сообщает мой шофер Сэмюэль – можно подумать, я на пешую экскурсию туда собралась. У Сэмюэля конституция мужчины, чей рацион состоит из крепкого спиртного и шести мясных блюд в день, но он одаривает меня этой крупицей сведений и умолкает, а затем лишь изредка поглядывает в зеркало заднего вида. Мы с Сэмюэлем понимаем друг друга.

Он высаживает меня возле «Соколиного гнезда» – отеля с белыми стенами и видом на бухту – и, похоже, заметив мою безнадежность, вкладывает мне в ладонь визитку, веля позвонить ему, когда соберусь обратно.

– Сэмюэль Баладайн, – вслух читаю я. Визитка набрана жутким шрифтом, который Би забраковала бы с презрительной ухмылкой.

– Ага, жена сделала. Говорит, надо идти в ногу со временем.

– Отличная визитка, Сэмюэль.

Он вертит, мнет кепку в своих ручищах и вновь нахлобучивает ее на голову.

– Ага, ладно. Наберите меня, как готовы будете.

Я подтверждаю, что оплатила сто семьдесят пять фунтов стерлингов за участие в семинаре, и меня направляют в оранжерею в боковом крыле отеля; в тот момент, когда в руках у меня оказывается программка и я вижу напечатанные на глянцевой бумаге имя и фотографию Кью, меня охватывает убежденность, что, сделай я еще хоть шажочек вперед, упаду замертво. Ни с того ни с сего меня озаряет этой необъяснимой вспышкой ясности. Сдвинусь с места – и умру. Это единственное, в чем я уверена. И спустя месяцы, проведенные в неуверенности, что приходит со смертью супруга и попыткой просуществовать в мире без него, я целых полсекунды испытываю извращенную разновидность надежды. Затем это чувство уходит, и кроссовки бесшумно несут меня к последнему ряду в оранжерее, я сажусь там и хлопаю глазами, изучая увеличенные снимки, сделанные мужем. Моим Кью.

Передо мной крупные планы заброшенных зданий, рассыпающийся акведук, окутанный плющом как природным саваном, а вдоль стены расставлены вертикальные фотографии тропинки, что бежит сквозь индустриальный ландшафт и заканчивается в лесистой местности – на каждой последующей фотографии все меньше бетона и все больше листвы. Кью постепенно прибавлял насыщенность красок, поэтому серия начинается с монохромных картинок, а заканчивается буйством зелени. Работа прелестна в своей простоте и все равно впечатляет; я упиваюсь ею, в очередной раз жалея, что не хвалила Кью чаще, не осыпала его самого и его работы банальными, но искренними словами восхищения, которого он заслуживал, пока был жив. Мне стоило бы дольше выступать его чирлидером, праздновать успехи мужа как собственные. Говорят, людей надо одаривать цветами при жизни, пока они способны обрадоваться этому подарку. Насколько я повинна в том, что затух огонек жизни Кью? Может быть, я, обрадовавшись тем цветам вначале, плохо заботилась о них, не видела, что они увядают, отказывалась замечать, что они совсем сникли, – а потом стало слишком поздно? Программка выскальзывает из рук и с шорохом приземляется у моих ног.

– Меня именно эта серия берет за душу, – говорит координатору женщина в вычурном головном уборе. Сначала на серию с тропинкой указывает перо на ее шляпе, а потом уже рука. – На этих снимках отчаяние Квентина бросается в глаза.

Координатор, которая в программке значится как Дарла Кинг, кивает и дотрагивается до цепочки на шее.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Сутулый юноша в рубашке, которая, судя по виду, ни разу не бывала в одном квартале с утюгом, поерзав на стуле, откашливается.

– Ну, мы ведь и вчера об этом говорили? Истинным талантом Квентина было мастерство композиции. Вся эта серия – прямая тому иллюстрация. В этом его уникальность, и вполне логично, что его состояние проступает на этих фото.

– Вообще-то, так можно о любом талантливом фотографе сказать, – вмешивается еще одна девица. Она разнимает скрещенные ноги, затем снова скрещивает их. На вид ей не больше двадцати одного. Ее глаза мечутся с лиц на фото и снова на лица. – Работы Квентина другие. Да, композиция у него безупречная, но есть здесь что-то еще. Помните ту статью в «БЖФ», где он сказал, что может бродить по улицам хоть восемь часов, пока не найдет то, что захочет сфотографировать?

Я помню ту статью. «Британский журнал фотографии» выпустил короткое интервью с Кью после того, как он получил награду за снимок пожара, уничтожившего старый театр в центре Лондона. Кью разнервничался перед той встречей с журналистом, и мне пришлось уйти с работы пораньше, чтобы привести его в чувство.

– Кажется, будто он не стремился к тому, что могло бы стать популярным, а позволял настроению диктовать себе, что снимать, – заключает Шляпа с Пером. – Это дается ему без всяких усилий.

– Про восемь часов на ногах вряд ли можно сказать «без всяких усилий», – вставляет еще кто-то, и по аудитории прокатывается волна смешков.

– А этот?

Дарла отходит в сторону и демонстрирует фотографию, которую я не заметила. Автопортрет. На нем Кью в льняной рубашке, которую я купила ему к обеду у Аспен – обеду, куда меня не пригласили, из-за чего мы с Кью ужасно разругались и он сказал, что не пойдет, если так надо, чтобы я на него не злилась, а я ответила, мол, лучше бы ему дотащить свою задницу к матери, поскольку она меня и так уже ненавидит, и я не хочу, чтобы это стало очередным пунктом в списке моих проступков, который она несомненно пополняет с тех пор, как много лет назад ошарашенно захлопала глазами, впервые увидев мои косички и темно-синюю юбку. На снимке Кью в контровом освещении, поэтому большая часть его лица в тени, но из-под разросшейся гривы волос, которую я так любила, виден один глаз. Руки неподвижно лежат на коленях ладонями кверху. Фотография называется «Закат».

– Этот снимок был сделан за девять месяцев до того, как Квентин лишил себя жизни, и именно эта фотография – та ключевая работа, о которой Квентин должен был здесь рассказать. – Дарла поворачивается к зрителям.

– Я думаю, он в тот момент уже был в пике2, – говорит Шляпа с Пером, и с этим заявлением соглашается большинство.

Людям свойственна самонадеянность. Зачастую это чрезмерная уверенность в себе и убеждение, будто все в нашей жизни нам подвластно. Я убедила себя, что поездка на этот семинар приблизит меня к Кью и отдалит от его матери. Что возможность увидеть его работы в новой обстановке принесет мне умиротворение. Я не допускала никакого иного исхода. Все мы так поступаем. Пичкаем себя удобоваримой ложью, которая не встанет поперек горла, когда мы ее заглотим. Истина вот в чем: я до сих пор ищу себе оправдание. Ясность, которую я смогу положить в карман и доставать оттуда в минуты, когда захлестывает чувство вины. Я приехала сюда разобраться, что именно отняло у меня Кью, в надежде, что ответ на этот вопрос не смотрит на меня из зеркала. Я не рассчитывала слушать, как посторонние делают гораздо более точные выводы о душевном состоянии моего мужа, чем когда-нибудь удавалось мне.

– Это по его глазам видно. Ну, по одному глазу. Квентин так подавлен, – говорит девица, и я невольно морщусь, когда она утирает слезу. – Он, видимо, столько всего переживал. Вся его боль – здесь.

– Соглашусь, Эмма, – говорит еще кто-то, но я едва разбираю слова, потому что у меня стучит в ушах. – Как Маргарет уже сказала о серии «Уход от бетона», думаю, здесь мы видим, что он уже не справляется. Он неслучайно выбрал для презентации именно эти работы.

– Я реально три дня проплакала, когда узнала, что он покончил с собой, – говорит Эмма. – И до сих пор плачу… конечно. Самоубийство – это ведь так жестоко, да? Я все гадаю, что же столкнуло его с обрыва, и сделали ли его близкие хоть что-нибудь, чтобы ему помешать.

– Причина как раз могла быть в его близких.

– Именно. Вы же знаете, у Квентина отец умер, когда он был ребенком.

– Да, но я имею в виду его сегодняшних близких. Он ведь был женат, да? Как думаете, жена знала, что он в депрессии? Мне кажется, по тому, что мы тут видим, довольно очевидно: что-то не так.

Одно дело – слышать имя мужа из уст чужаков – как скрип ногтями по стеклянным стенкам моего хрупкого сердца. Другое дело – слушать, как кто-то препарирует ваш брак у вас на глазах, когда вы сидите на заднем ряду инкогнито, явившись на семинар в надежде понять, почему вашего мужа больше нет.

– Да, он был женат, – говорит кто-то. Этот кто-то – я, но мой голос звучит так, будто исходит из чужой глотки. – На мне. Он был женат на мне. Я не знала. Я не… Не было никаких… Вы не можете просто сидеть тут и нести чушь про мою семью и винить нас, хотя сами его даже не знали. Никто из вас его не знал.

В какой-то момент я вскочила с места – программка валяется под ногами, руки сжались в кулаки. Все ошарашенно пялятся на меня: фанатка Эмма, Маргарет в своей шляпе с пером и Дарла, ответственная за весь этот цирк, – а почему бы и нет? Какая-то невменяемая, прежде молчавшая не-пойми-кто с полуразвалившимся пучком курчавых волос орет на них в оранжерее «Соколиного гнезда», а за окном чайки с криками закладывают виражи в лазурном небе.

Я бреду в сторону пляжа. Нельзя просто взять и остаться на фуршет после того, как оскорбишь группу фотоэнтузиастов – что обсуждать за бумажными стаканчиками с розовым лимонадом и газировкой из бузины после такого выпада? Сейчас март, надо мной вовсю сияет солнце, но пальцы все равно ломит от холода, и я натягиваю на руки манжеты свитера Кью, а затем прячу руки в карманы. Будь это фрагмент из фильма, выглядело бы очень поэтично. Я гуляю по пляжу, набирая песок в обувь, и панорамный вид на залив сменяется в кадре моим лицом в дорожках слез.

Я не полная идиотка. Я знаю, что качусь по наклонной, что опять погружаюсь в свежую концентрированную боль, потому что eziokwu na'elu ilu: правда горчит. В «Уходе от бетона» есть безнадежность. На «Закате» он и правда выглядит подавленным. И я действительно не видела эту работу. Плохо, когда вы не замечаете, что любовь всей вашей жизни погружается на дно, но гораздо хуже, когда любовь всей вашей жизни погружается на дно и не доверяет вам в достаточной мере, чтобы об этом рассказать. Неужели Кью ожидал, что я детально изучу его работы и отыщу там его боль, как иголочку в стоге сена, – вместо того, чтобы просто поделиться? Этот мужчина, которому вы читали вслух, с которым жили, который покупал вам тампоны, а вы ему – крем от геморроя, который знал о вас все, а вы знали все о нем. Кроме вот этого. Этого. Думаю, я заслуживала большего. И это чувство только раздувает во мне огонь вины, который и так горит внутри со дня его смерти.

Солнце закатывается за мыс Брадда-Хэд, лицо вконец заледенело после часов, проведенных на ветреном пляже. За мной приезжает Сэмюэль. Он бросает на меня взгляд и накрывает пол машины газетой, чтобы не пришлось снимать обувь перед тем, как забраться внутрь. Выкручивает отопление на полную, хотя его никто не просит. Я сижу на заднем сиденье машины Сэмюэля и думаю, что существовал Квентин, который принадлежал мне, и Квентин, который принадлежал всем остальным, – работы последнего трогают людей за душу так, как никогда не трогали меня, и я им завидую. Существовали такие версии Квентина, о которых я даже не подозревала. Мои родные оказались правы; теперь я понимаю, что привела меня сюда их правота – и Аспен. А еще я думаю, что под всей этой болью и неверием кроется узнаваемая тень облегчения, ведь человек, которого я любила больше жизни, никогда не устанет от меня и не найдет себе кого-то получше – чего он заслуживал. Нет больше бесчисленных шансов его разочаровать. Я всегда знала, что однажды Кью бросит меня. Просто не догадывалась, что он бросит всех сразу.