Ингредиенты для побега: некая разновидность эмоциональной травмы – в данном случае мертвый муж и гнев его живой матери. Развал вашей системы поддержки; потеря работы, которая не то чтобы приносила вам радость, зато вам было куда пойти, когда домашняя жизнь смыкала пальцы у вас на горле. Присыпьте осколками разбитого сердца и подайте на гарнир неожиданное известие о вашей беременности, которую вы не планировали и обнаружили, уже находясь в тесных отношениях с ромом и таблетками.

Я просто обязана была уехать. Случиться это должно было немедленно, но, разумеется, все осложнилось типичными мелочами, которые всплывают в процессе планирования путешествия. Я выбрала Лос-Анджелес по двум причинам. Во-первых, это город, который наверняка вызвал бы у Аспен отвращение. Царство зеленых смузи и сияющих счастливых людей. Уверена, что Аспен с куда большим удовольствием прошлась бы по улицам ада. Вторая причина была заурядна и проста: солнце. Калифорния на смену сезонов не подписывалась, поэтому даже в марте там синее небо и стоит приятное тепло, познать которое дрожащей от холода Британии не дано. Тысячи миль, что отделили бы меня от Аспен, стали главным аргументом, а солнечная погода – вишенка на этом новом торте из безответственности. Уехать должно было быть легко. Пара кликов на «Эйрбиэнби» и «Каяке», срок действия дебетовой карты, обновленная виза – и я должна была исчезнуть. Однако я ношу ребенка, поэтому вряд ли стоило бы удивляться, что страховые компании не сражаются за право заключить договор с беременной, которая вознамерилась сбежать в страну, где здравоохранение бесплатным не бывает.

Я смотрела на экран макбука и наблюдала, как шанс увидеть пальмы, на которые я возлагала надежды, становится все более призрачным. Потом, сбросив свой цветастый наряд на пол, залезла под одеяло и, осознав, что меня трясет, сунула ладони под мышки и крепко обняла себя. Когда начали приходить сообщения от Джексона, я перевернула телефон.

Телефон вновь зажужжал, пробудив меня от той разновидности сна, когда ваше тело еще не полностью погрузилось в дрему. Аспен или Джексон? Лопату чьего дерьма мне придется перекинуть через забор на сей раз? Сквозняк пощекотал палец ноги, торчавший из-под одеяла. Телефон опять зажужжал, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела на экране имя Квентина. Одного лишь этого зрелища оказалось достаточно, чтобы боль расползлась по телу, как темные чернила по воде. Это было напоминание – и не лишнее, потому что подобные штуки давно стерлись у меня из памяти – памяти жены, которой когда-то было нужно то и дело дергать мужа.

4 марта: фотосеминар Квентина – напомнить ему взять с собой запасные аккумуляторы для камеры

Несколько месяцев назад он ворвался домой и заключил меня в объятия, хоть я и ворчала, что надо бы проверить его на вирус глупости, который вынуждал Кью снимать одежду и бросать ту рядом с корзиной для белья, а не в нее. Квентин поцелуями стер раздражение с моего лица, и я чувствовала, как он улыбается мне в щеку. Ему предложили устроить фотосеминар: продемонстрировать некоторые свои работы и рассказать о ремесле заинтересованным новичкам. О чем-то подобном он всегда и мечтал, и состояться тот семинар должен был на острове Мэн, крошечной жемчужине в Ирландском море, где мы когда-то провели несколько беззаботных дней, отмечая его день рождения. Восторг Кью оказался заразителен, и я установила напоминание в телефоне, пока муж радостно скакал по кухне.

Думаю, с его стороны было весьма кстати явиться ко мне поздней ночью таким вот образом и решить вопрос с моим побегом; его доброта распространялась на меня даже из небытия. Доброта, к нехватке которой я все еще не привыкла.

Кардиган Квентина со следами его запаха в швах. Три платка, торопливо скрученные в шары, чтобы подвязывать волосы. Нижнее белье – изначально забытое, но купленное позже в дьюти-фри. Макбук, втиснутый под небольшую стопку футболок. Толстые носки для Кью, которые я купила специально к этой поездке и которые он уже никогда не возьмет с собой. Я мысленно составила список и незаметно для себя забыла половину, пока бронировала билеты на самолет до острова Мэн; затем, согретая воспоминаниями, нашла отель «Сефтон», где мы останавливались в прошлый раз, и написала комментарий к брони: «Номер 111, пожалуйста. Для меня и моего мужа он имеет особенное значение». Стерла «и моего мужа» и нажала «Отправить». Упаковала вещи в небольшой чемодан и отправила длинное сообщение Би, объясняющее, почему мне надо на время уехать, на какой-то период исчезнуть из Лондона. Родным я не сказала ничего. Зато попросила Джексона отвезти меня в аэропорт «Лондон-Сити» – его чувство вины и расстройство расползлись до заднего сиденья, где я устроилась, отказавшись садиться вперед.

– Ева, – произнес Джек – глаза у него были на мокром месте, – что происходит?

Посмотрев на него, я почувствовала себя худшим человеком на свете, ведь он потерял лучшего друга, того, кого знал и любил дольше, чем я, – а я ни на секунду не вынырнула из своего эгоистичного горевания, чтобы подумать, каково сейчас ему. Я потупилась и пробормотала «спасибо». Пускай Аспен его утешает.

Над Балласаллой мы попали в зону турбулентности, и я бы так и не заметила, что самолет мотает как сухой листок, не вложи соседка по ряду бумажный платочек мне в руку. Я застыла перед отелем – ветер трепал мое афро, выдергивая волосы из-под шарфа, который я завязала вокруг шеи, – и вспомнила день, когда мы с Кью прибыли сюда несколько лет назад, тепло его руки у себя на загривке. Небо тогда было залито однородной синевой, море, расстилавшееся напротив отеля, напоминало поверхность антикварного зеркала. Сегодня же ветер волок по небу тучи, волны вскидывали белые головы, а потом разбивались в темноте.

У гостиничной стойки я застыла вновь, улыбка сползла с губ, когда администратор повторила номер моей комнаты и невольно уставилась на мои синяки и разбитую губу.

– Номер 111, мисс Морроу. Мисс Морроу? Номер 111 – разве вы не его просили?

– Езенва-Морроу.

Я забыла чемодан в лобби, и меня позвали спуститься за ним. Шагая по полному зелени атриуму, я вспомнила, в какой восторг пришли мы с Кью, когда впервые здесь очутились. Он обнял меня одной рукой и притянул к себе для поцелуя – тогда мы не стеснялись публичной демонстрации чувств, способной оскорбить других гостей, и были исполнены слепой самоуверенности, которой еще не успели лишиться.

В третий раз я застываю у двери в номер 111. Квентин выронил ключ-карту, пока мы поднимались сюда из лобби. Он похлопал себя по одежде, сбросил на пол увесистую сумку с вещами и стал рыться в карманах. Я поджала губы и сделала «пф-ф!», но то было ненастоящее раздражение, просто ленивое недовольство, которое так и не укоренилось внутри. Даже когда Кью ушел вниз за новой картой и оставил меня рядом с номером ковырять пол носком кроссовка. И сейчас я скользнула взглядом по полу, проверяя, остались на том месте ямки в ковре. Войдя в номер, я выключаю свет и подхожу к окну. И вот тогда адреналин, пронесший меня сквозь Лондон, наконец выветривается полностью, мои колени подгибаются. Я забираюсь в постель прямо в уличной одежде – интересно, это та же самая кровать или ее заменили? – и, наплакавшись, засыпаю крепким сном, нарушить который способен лишь полный мочевой пузырь. Я не просыпаюсь от звонков – от Би, от Нейта и Гло, потом от паникующих родителей, с незнакомого номера (видимо, это Аспен) и даже от Джексона и Алекса.

Я не просыпаюсь и к завтраку; только сев на унитаз и устремив взгляд на волны, начинаю критически оценивать собственное положение. Мне тридцать два года. Мой муж мертв. Я примерно на одиннадцатой неделе беременности и не уверена, что хочу рожать этого ребенка, которому уже, возможно, нанесла непоправимый ущерб своим непреднамеренным халатным отношением. Я безработная, и я одна. Благо есть банковский счет, где лежит кругленькая сумма – мой в буквальном смысле доход от смерти мужа – и куда я не хочу даже заглядывать, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к этим деньгам. Губа по-прежнему пульсирует, ребра все еще болят. Но. Но. Аспен не знает, где я. И я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный поплавок во время шторма.

Я мою руки, возвращаюсь в постель и сворачиваюсь калачиком. Предательство Джексона отбрасывает на стены длинные тени. Бодрствование сильно переоценено. Тело возмущенно ноет, лоб покрывается тонкой пленкой пота. Пальцы сжимаются и разжимаются, тоскуя по едва ощутимому весу таблетки снотворного в ладони. Я в отеле – и это недешевый отель, значит, здесь должен быть мини-бар, и на дне шести-семи крошечных бутылочек найдется временная пучина, в которую мучительно хочется занырнуть. Но увы. Мне нельзя. Рука подползает к животу. Все еще плоский. Но теперь он – центр всего.

Квентин обнимал меня в этой комнате. Рисовал воображаемые узоры на внутренней стороне моих бедер, пока мы слизывали растаявший сыр от пиццы друг у друга с губ и вполглаза смотрели по телевизору «Красотку». Кью ворчливо потребовал выключить свет, когда я включила лампу, чтобы добрести до ванной. Он ласкал меня, пока я не превратилась в дрожащее, молящее о пощаде желе. Он обещал, что так будет всегда, и не только не сдержал обещание, но и позаботился о том, чтобы я не заметила, как он ведет меня на шоссе, а навстречу мне летит грузовой фургон. Смерть – великий прояснитель. Я всегда была убеждена, что умру раньше Кью. Настолько, что заставила его пообещать: после моей кончины он не станет романтизировать мою личность и не забудет, как ненавидел мою привычку игнорировать десятки будильников, мою злопамятность, мою манеру забывать, что я замочила трусы для месячных в раковине ванной комнаты. Он взорвался смехом – словно стартовый пистолет выстрелил – и поклялся, что не забудет. А потом все равно бросил меня на произвол судьбы.

Я кричу, уткнувшись лицом в подушку.