Джексон забирает и отвозит меня домой, потому что я его об этом прошу. Пусть ощутит всю гнусность своего предательства в непосредственной близости от пострадавшей. Бывают неизгладимые воспоминания, которые всегда всплывают в памяти, когда представляешь нарезку из фрагментов собственной жизни. Выражение на лице Джексона, с которым он наблюдает за моим приближением к машине, встает в один ряд с кивком Глории, когда их с Алексом сочетали священными узами брака, и с первой ночью, которую мы с Кью провели в нашей спальне. Джек отводит взгляд. Если бы он мог добровольно провалиться сквозь землю, именно так бы и поступил. Мы едем в тишине, сравнимой лишь с ненавязчивой моросью: вы не обращаете на нее внимания, пока до вас вдруг не доходит, что вся ваша одежда промокла.

Дома Джексон поднимается вслед за мной по лестнице и останавливается в дверях моей – нашей с Кью – спальни, а меня тем временем накрывает паникой. Его глаза следят за моими движениями, грудь вздымается и опадает в такт моему сбивчивому дыханию.

– Ева, – говорит он, – что ты делаешь?

Я не могу нащупать шпильки, которыми закреплен мой ичафу. Ма с Глорией постарались на славу. По лбу течет пот, но ичафу не сдвигается с места. Мои пальцы, прежде осторожно скользившие, робко ощупывавшие складки и полосы ткани, начинают лихорадочно выискивать шпильки. Я пытаюсь содрать тюрбан с головы.

– Я не могу… Я задыхаюсь.

Я сгибаюсь пополам, хватаю ртом воздух, сердце будто в тисках.

– Эй. Эй. Ева, все хорошо. – Джексон медлит всего секунду, затем хватает меня за запястья. Он держит меня за руки, пока ко мне не возвращается способность стоять прямо, и только после этого начинает вынимать шпильки из ичафу. – Все хорошо. – Джексон снимает ичафу с моей головы и кладет на кровать.

Когда он вновь поворачивается ко мне, я отвешиваю ему пощечину.

– Какого хрена ты так поступил? Зачем ты ей рассказал?

– Ева… – Его взгляд исполнен раскаяния. – Так случайно вышло.

– Случайно.

– Я так обрадовался за тебя, когда ты сообщила мне новость. Это ведь… это же ребенок Квентина… И ты столько всего пережила, понимаешь? Я просто… Это же хорошая новость. На мой взгляд. Хорошая для меня. Иногда я навещаю Аспен, и она там одна, понимаешь? Сердитая и печальная – и оно само у меня вырвалось. Я не хотел… Блин, Ева. Я не подумал.

– Ты навещаешь Аспен?

Джексон расплакался на нашей с Кью свадьбе. Еще до того, как подали спиртное. Я заметила, что он благоразумно утирает глаза дополнительным носовым платочком – не тем, который красуется в нагрудном кармане. От счастья в уголках его глаз залегли морщинки, даже губа подрагивала. В тот момент я испытала острый прилив любви к нему. Слезы, которые он демонстрирует мне сейчас, иные, и я чувствую, как внутри меня пульсирует кровь, как она стучит в кончиках пальцев.

– Она же мама Квентина. Конечно, я навещаю ее. Ева, я…

– Я хочу, чтобы ты ушел.

– Ева. Послушай…

– Убирайся.

Вскоре после ухода Джексона ко мне поднимаются родные. Нейт оценивает обстановку: ичафу смят, пол усеян шпильками, а у сестры ошалевшие глаза, волосы дыбом и стремительно распадающийся наряд. Он наверняка заметил перекошенное лицо Джексона, когда тот выходил из дома. Моя неукротимая ярость накатывает и гонит Нейта к двери, но Ма обходит его и выступает вперед.

– Ева! Ò gi ni zi?[52] – Ну что на сей раз? Она ожидала, опасалась, что наступит очередной срыв – и вот он наступил. – Разве можно уходить с праздника, никого не предупредив? Мы тебя искали. На звонок ты ответить не в состоянии?

Телефон, заброшенный мной с порога в складки одеяла, несомненно уже собрал коллекцию тревог моих родных.

– Простите. Аспен позвонила. Она узнала, что я беременна, и мне нужно было уйти. Джексон рассказал ей.

– Джексон? Хороший мальчик, но… – Ма цокает языком. – Не позволяй мужчине доводить тебя до безумства. – Она не говорит вслух «очередному мужчине», но все мы слышим это слово.

– Ма. Ты не слышала, что я сказала? Аспен знает, что я беременна.

– И что? – Гло снимает ичафу. Никакой маеты со шпильками – с какой стати Глории прилагать усилия для чего бы то ни было? – Ну и что с того, что Аспен знает? Она все равно никак не может на это повлиять.

Но она ведь может. Почему никто этого не понимает? Допустим, во время беременности не сможет, но когда родится ребенок – вполне. Даже сейчас в голове звучит голос свекрови, заглушить который мне не под силу. Ты не сумела позаботиться о моем сыне – почему ты считаешь, что способна вырастить его ребенка? Отмахнуться от этой мысли – все равно что притвориться, будто последние три месяца я не задавалась вопросом, что я за жена такая, если ни о чем не догадывалась? Если даже не подозревала (не говоря уже о понимании), что в нем живет такая боль? Разве, глядя на экран ультразвука, я не спрашивала себя, какую жизнь я могу обеспечить этому ребенку, если не смогла удержать на земле его отца? Смысл этих слов не теряется, даже если их произносит Люцифер. Пилюля только становится горше.

– Я… Я сомневаюсь, что справлюсь. Я на это не способна.

– На что не способна? Ева, успокойся и поговори с нами. – Ко мне направляется папа, но если до меня кто-то сейчас дотронется, я не выдержу. Я делаю шаг назад.

– На материнство! – Я срываюсь на крик.

Нейт качает головой.

– Да брось, Ева, не болтай ерунды. Почему ты так говоришь?

Как объяснить людям, не нашептывавшим отчаянные мольбы безжизненному телу мужа, каково это – нести в себе тяжесть новой потенциальной катастрофы? Как подобрать слова, чтобы описать возможные беды, которые вы можете навлечь на человека, зависящего от вас во всем? Я с самого начала в невыгодном положении. Это несправедливо. Наши с Квентином отношения так и не достигли пика, после которого моя любовь к нему начала бы притупляться. Розовые очки так и не спали с моих глаз. Буквально приросли к ним. Но любви оказалось недостаточно, чтобы Кью выбрал жизнь. И я не хочу навлечь ту же судьбу на его ребенка. Еще раз я такого не вынесу.

– Давайте начистоту: из меня выйдет ужасная мать, – говорю я родным и, дождавшись, пока волна громких возражений отступит, добавляю: – Одиночка. Из меня выйдет ужасная мать-одиночка. Если бы Кью остался здесь, все было бы иначе. Господи, насколько же иначе все было бы.

– И что теперь? Ты хочешь от него избавиться? Аборт сделать? – Гло мрачнеет.

– Chelukwa![53] Моя дочь? Tufiakwa![54] – вопит Ма. Ее христианская вера, материнский инстинкт и нигерийский дух взбеленились при одном лишь упоминании аборта.

Папа прочищает горло.

– Так, достаточно. Ekwuzina[55]. – Одного лишь его тона было бы достаточно, чтобы мы угомонились. Мы послушно замолкаем. За окном успело стемнеть. – Что значит «иначе», Ева?

– Я просто не хочу проходить через все это без Кью. С ним все было бы легче. Я не жила бы с ощущением, что… что я вот-вот споткнусь и упаду в какую-то бездонную пропасть. Кью бы избавил меня от всего этого. От этого страха, от Аспен, от всего. – Я подбираю свой ичафу и тереблю края ткани, так усиленно вглядываясь в пеструю материю, что зрение затуманивается.

– Еви, дорогая моя. – Папа забирает у меня ичафу. Стискивает мою руку. – Будь благоразумна. Квентин был хорошим мужчиной, любящим. Но он был всего лишь человеком – как и ты.

– Папа прав, – вставляет Нейт.

– Так, – говорю я, отнимая у папы руку. – Что это значит?

– Это значит, что Квентин не был идеален, – объясняет Гло. Ее голос звучит ровно, но приглушенно. Она выдерживает мой взгляд.

– И что, черт подери, это значит? – К лицу приливает кровь. Сердцебиение учащается до галопа вот уже второй раз за вечер. Комната на миг погружается в тишину, и в воздухе повисает особый желчный дух суровой правды, которая только и ждет момента сорваться с чьих-нибудь губ.

– Кью сделал бы все, что мог, – вступает Нейт, – но он не был Железным Человеком. Он бы тоже совершал ошибки.

Прах Квентина – этажом ниже. Ни о чем не подозревая, Кью покоится там, на каминной полке, а мои родные – родные, которых он так часто называл своей семьей, – тем временем наседают на меня, убеждая, что он бы не справился. И сегодня, после того как я перенесла огромную и ужасную потерю – раскрытие тайны, с которой сама до сих пор не свыклась, – после того как поняла, что могу доверять куда меньшему числу людей, чем думала, мне отвратительна мысль об этом.

– Можете все уйти? Просто уйдите. – Я хмурюсь, чтобы скрыть дрожь в голосе. Жалость родных окутывает меня и вызывает реакцию, на которую семья позже навесит ярлык «чрезмерной». Я отворачиваюсь от них.

– Ева, – говорят они хором, в разных тональностях и с разной степенью усталости в голосе. Я решаю больше не озвучивать свои мысли, чтобы не коверкать их. Еще раз прошу всех уйти, и они опять возмущаются – папа на игбо молит меня одуматься и не болтать глупостей, Ма оскорблена, что с ней говорят в такой манере. Нейт тяжко вздыхает, раз, другой, третий – звучит это как фоновый гул двигателя самолета, который несет вас в точку назначения. Бессмысленная какофония. Я так и не поворачиваюсь к ним. Упрямство пригвождает меня к месту. Позже, вспоминая этот момент, я осознаю, что впивалась взглядом в верхний правый угол фоторамки на прикроватной тумбочке, пока кричала, что не позволю им так неуважительно отзываться о моем муже в его собственном доме. Вспоминаю также и прикосновение Глории к моему плечу и ежусь от того, с какой силой дернулась, сбрасывая ее руку.

– Меня тошнит от всех, кто считает, что мне пора жить дальше. – Необъяснимо, но я чувствую себя запыхавшейся.

– Никто так не считает, – говорит Глория.

– Врешь.

– Мы не врем. Но ты кричишь на нас и пытаешься выгнать, хотя мы…

– Хотя вы – что?

– Забудь.

– Нет. Хотя вы – что, Гло? Не замечала за тобой привычки держать язык за зубами. Не притворяйся, будто завела ее сейчас.

Из сестры выходит вся бравада, она сдувается, как лопнувший надувной круг.

– Да хватит уже, Ева.

– Гло. Прекрати. – Голос Нейта сейчас похож на папин больше, чем когда-либо. Родные обмениваются взглядами, которые сообщают мне, что все уже знают, о чем речь.

– Нет, Джуниор. Сколько нам еще это терпеть? – Гло поворачивается ко мне. – Кью даже записки не оставил. Не удосужился сраной записочки тебе оставить. Как это вообще? – На самом деле она спрашивает: «Как ты можешь тосковать по человеку, который так с тобой поступил?»

Мы не произносим ругательств в присутствии родителей, поэтому Ма ахает – но громче всего звучит мое молчание. Оно заглушает все остальные звуки. Моего выражения лица – хотелось бы заспиртовать его в банке на память – достаточно, чтобы все ретировались. Дрожь получается унять только через несколько часов, и за это время на меня снисходит откровение: я так переживала из-за ярлыка плохой жены, что даже на секунду не допустила одной простой мысли – окружающие осуждают его, моего Кью, а вовсе не меня.