Я просыпаюсь от боли в ребрах. Ничто так остро не напоминает о душевных муках, как их физическое проявление над тем самым местом, где находится ваше сердце.

На подоконнике стоит цветочная композиция – принес ее Джексон, который заявился сюда после безуспешных попыток дозвониться и узнал о случившемся от Би – она заверила его, что я все еще в мире живых. Я не видела Джексона с того постыдного вечера с игристым. Насколько я поняла, он пришел удостовериться, что я действительно не сыграла в ящик, и заодно напомнить Би: ему не чужды такт и трезвость. Джексон – еще один объект мимолетного интереса Би. Давным-давно у них состоялось свидание, но в итоге Би ворвалась к нам в дом и спросила у Квентина: как вышло так, что он вырос нормальным человеком, а его лучший друг – клоуном? Джексон вручил мне цветы, а Би выгнула бровь и приторным тоном уточнила: «Сегодня без игристого?»

– Думаю, с учетом беременности это было бы неразумно, – заметила я, пытаясь прийти Джексону на выручку, а не трусливо сбежать, как в прошлый раз, – а еще, если уж честно, мне хотелось проверить, выбьет ли меня из состояния неопределенности его реакция.

Увы, изумления и восторга Джексона не хватило, чтобы смягчить сердце Би или вселить радость в мое. Я передумала с ним общаться. Его счастье только подчеркнуло мое безразличие. Би спровадила Джексона, поставила цветы в вазу, принесла ее ко мне в комнату и цокнула языком.

– Пора бы ему понять, что не все на свете можно исправить сексом и выпивкой, пусть это и весело.

У меня опять болят ребра, и я зову Ма. Она приходит быстро: в одной руке телефон, в другой – губка для мытья посуды, брови насуплены. Ма не способна Сидеть Без Дела. Она всегда занята: руководит отделением эндокринологии, моет или готовит что-то, спасает какого-нибудь непутевого сироту из церковного прихода. Все эти занятия Ма задвинула на задний план, чтобы посвятить себя мне, самому несчастному своему ребенку. Она игбо старой закалки. Женщина, приученная всегда одеваться с иголочки на случай, если ей неожиданно встретится какая-нибудь важная птица или любительница осуждать и/или сплетничать. Отдав себя мне, Ма некоторое время пренебрегала этим правилом; сегодняшний ее наряд кое-как собран из того, что оказалось под рукой: папин джемпер, шапочка Нейта, поношенные спортивные брюки бог знает откуда. Ма поддевает мой подбородок и разглядывает разбитую губу.

– Все болит, – хнычу я. Нет более неприглядного или жалкого зрелища, чем тридцатидвухлетняя женщина, которая капризничает в присутствии матери. Однако вот они мы.

– Мне жаль, – говорит Ма, и в этих словах заключено столько всего. Ей жаль, что она никак не может унять остроту моей боли. Ей жаль, что мой муж мертв. Жаль, что мне предстоит лавировать в бурных водах родительства без штурмана. Наверняка жаль, что из всех мужчин на свете я умудрилась влюбиться в Квентина Кристиана Малкольма Морроу, но ни о чем подобном Ма не говорит вслух, поскольку это табу, и все, что ей остается, – это выражать сочувствие.

– У тебя есть согревающий бальзам? Давай ногу помассирую.

Она закатывает рукава и втирает мазь мне в лодыжку. Когда вы признательны своим родным за все их терпение и великодушие, а еще понимаете, что в последнее время сносить ваши закидоны было непросто, вы соглашаетесь даже на не очень-то уместные в иной ситуации просьбы – к примеру, посетить юбилейную вечеринку в честь шестидесятилетия давней подруги семьи.

Согревающий бальзам вмассирован, приглашение принято – Ма довольна.

– Тебе надо поесть. – Не сказанное вслух «ради ребенка» повисает между нами. – Я сварила суп из окры, ямс и рис, пожарила плантаны, сделала аямасе и мойн-мойн, принесла вяленую рыбу[46]…

– Ты сделала мойн-мойн?

– Сейчас принесу. Нужно поесть, прежде чем пить витамины. – Витамины для беременных – новая разновидность таблеток, без которых я предпочла бы обойтись. Ма уходит, прежде чем я успеваю возразить.

На приеме чествуют тетушку Бисолу – тетушка она мне исключительно в африканском смысле этого слова: любую женщину, которая старше вас, принято называть тетушкой. Муж Бисолы арендовал банкетный зал. Приходится подобающим образом нарядиться. Приемы в банкетных залах – один из столпов нигерийской культуры. Это туфли в тон сумкам и дорогие платья, доставленные в последний момент от задерганной сварливой портнихи, – вы клянетесь, что больше к ней ни ногой, но, разумеется, врете, поскольку так не шьет больше никто. Это ящики с солодовой газировкой. Шведский стол, которым заправляет ансамбль тетушек – они безжалостно шлепают вас по рукам, когда вы тянетесь за лишней порцией курицы. Я давно не бывала на подобных мероприятиях и уже забыла, сколько сил надо потратить, чтобы привести себя в достаточно презентабельный вид. Ма и Глория нарядили меня в традиционный костюм: это блузка и намотанное вокруг бедер двойное полотно – то, что женщины игбо носили веками, только в современном исполнении. Теперь Глория возится с главным элементом – тюрбаном ичафу, который никак не желает держаться у меня на голове без тысячи шпилек.

– Эй! Kpachara anya[47], ладно? – возмущаюсь я, когда Глория вонзает очередную шпильку в тюрбан, который возвышается у меня на голове, напоминая величественно развернутый павлиний хвост.

– У тебя голова усохла, как и вся ты, – сообщает мне Глория. – Жду не дождусь, когда начнешь набирать вес. Ты даже не болванчик уже. У тебя голова с горошину. С булавочную головку.

– Я могу обойтись и без ичафу, – замечаю я.

– И испортить все впечатление от наряда? – Ма, обернув полотнище юбки вокруг моих бедер, пристегивает ее уже шестой английской булавкой. – Ты прекрасно выглядишь.

В комнату заходит папа.

– Леди, – говорит он и расплывается в улыбке, которой, сам того не сознавая, рассекает женские сердца надвое с тех самых пор, как родился. – Все вы выглядите шикарно. Мы опаздываем.

Ма подходит к папе и разглаживает рубашку у него на плечах. Мы с Гло держимся в стороне и смотрим на них – так выглядит брак длиной в тридцать девять лет. У меня сводит живот.

– Ты паф-паф[48] в машину отнес? – спрашивает Ма.

Папа улыбается Ма, Ма улыбается ему в ответ, и, хотя папа не отвечает на ее вопрос (поскольку он, конечно, забыл про стремительно остывающий паф-паф, противень с которым все еще стоит на кухонном столе), родители пребывают в мимолетном, но идеальном моменте счастья, не омраченном недавно овдовевшими дочерьми и тяготами всех тех бед, что не случились, но могли бы.

– Нам пора.

Нигерийские вечеринки, пусть и расцвеченные колоритной толпой, чудесами кулинарного искусства и изредка денежными танцами[49], служат питательной средой для мелочного соперничества, к которому склонны только люди, знакомые много-много лет.

В украшенном надувными шарами, плакатами и лентами банкетном зале дядюшки потягивают солодовую газировку и поглощают рис. Тетушки заключают друг друга в благоухающие объятия и делятся сплетнями. Вскоре эти сплетни превращаются в перепалки о том, у кого дети успешнее, у кого внуков больше (можно подумать, это их личное достижение) и чье угощение съели быстрее всего. Заходит разговор, на долю какой семьи выпало больше всего невзгод и/или разочарований. Сын тетушки Эстер разводится (мы с самого начала не доверяли той девице, вечно все ей не так); средняя дочка тетушки Виды уже полгода сидит без работы – ей даже пришлось обратиться за государственным пособием; помолвка младшей дочери тетушки Токунбо расстроилась, потому что жених слинял в Джос[50], прихватив больше десяти тысяч фунтов. Когда в круг вступает Ма, все эти истории затихают; нет ничего ужаснее смерти зятя, особенно если причина смерти – самоубийство. Ма без малейших усилий берет золото на Олимпиаде Скорби. Все эти женщины вслух радуются и изумляются, что я пришла на праздник. К нам подходит папа с тарелкой еды для Ма, и я, воспользовавшись моментом, удаляюсь, припадая на одну ногу. И тогда родители начинают рассказ о происшествии со мной.

Я устраиваюсь под аркой из надувных шаров и кладу лодыжку на стул. Бен приносит «фанту» в стеклянной бутылке, и вскоре ко мне присоединяется Нейт. Он ест шашлычки суя[51], и меня начинает мутить от запаха мяса.

– Африканцы жуть какие назойливые, – говорит Нейт.

– Ты просто никогда на такие вечеринки не ходишь. Все страшно рады, что ты пришел.

– Ну и ладно. Мне скоро на выход.

Я вопросительно выгибаю бровь.

– Клео, – поясняет он.

– И как там у вас дела? – С того самого утра, когда мы с Нейтом завтракали вафлями, от Клео ни слуху ни духу.

– Она радуется, что я нашел работу. Но Клео есть Клео, что уж там.

Я вспоминаю Клео с ее аккуратными костюмчиками и идеальным макияжем и отвешиваю братишке тумак в ногу.

– Алло, – говорит Нейт, – что за дела?

– Она тебя любит. Ты ее бесишь, но она все равно хочет быть с тобой.

На ум, конечно, приходит Кью, а еще мысль: не только его жизнь напрасно пошла прахом, но и моя, поскольку я так и не исчерпала всю свою любовь до дна; где-то внутри меня есть неизведанные глубины, которые уже не вскрыть, и Нейт здесь ни при чем, но иногда он включает такой пофигизм, что это бесит, и свое раздражение я могу выразить лишь посредством рукоприкладства.

– Будь к ней добрее. К Клео.

Нейт одаривает меня долгим взглядом, но молчит. Похоже, мое замечание прозвучало чуть эмоциональнее, чем планировалось. Пару минут мы наблюдаем за происходящим в зале.

– Я тебе еды принесу, – наконец подает голос Нейт. – Надо есть за двоих и все такое. – Он уходит к шведскому столу, и несколько девушек провожают его алчущими взглядами.

Телефон жужжит. Сообщение от Джексона. Но а) смерть Кью обнажила мою слабую способность управлять своей жизнью; б) я подсознательно привыкла, что меня постоянно лишают возможности погоревать всласть и тем самым унять неприятные чувства; в) дурные известия так и липнут ко мне, как репейник к шкуре антилопы, – поэтому я особенно не вникаю в смысл написанного Джексоном. И тут мобильный начинает звонить. В сообщении что-то про «облажался» и «проговорился». Что-то про Аспен. Я пытаюсь смахнуть сообщение, но, свайпнув экран, отвечаю на звонок – и, таким образом, отвечаю Аспен.

– Ева.

– Аспен. Приветствую.

– Насколько понимаю, тебя можно поздравить, – говорит она. Никаких предисловий. Она всегда метит в яремную вену – и не промахивается.

На протяжении секунды я наивно верю, что Аспен поздравляет меня с чем-то другим. Возможно, заметив, что «Свой круг» тихо удалил мое имя из раздела «Наша Семья» на сайте и в журнале, она поняла, что я лишилась работы. Я знаю, что обманываю сама себя. Аспен представления не имеет, что такое «Свой круг». Она вообще не в курсе, чем я зарабатываю на жизнь.

– Поздравить? – переспрашиваю я.

– Хочу кое-что прояснить: я не позволю тебе скрывать от меня внука. Ты меня слышишь?

В каком-то смысле похвально, что она озвучила страх, который я игнорировала с того самого дня, проведенного в больнице. Аспен как никто другой умеет подсвечивать то, что я предпочла бы держать в самом темном углу.

– Кто вам рассказал?

Но ответ на этот вопрос кроется в сообщении, которое вновь всплывет на экране, после того как закончится этот звонок.

Аспен продолжает что-то говорить, но я молчу. А что тут скажешь?