До обретения дома и студии Квентин был другой версией себя – настолько пропитанной неуверенностью, что мне пришлось скачать ему на телефон приложение «Калм» и каждый вечер проводить с ним по полчаса за медитациями, чтобы он мог уснуть. К большой досаде моих родителей, мы по-прежнему жили в его студенческой квартирке, но, отметив устройство в «Свой круг», я потратила первую зарплату на каркас кровати, и количество заноз в моей жизни ощутимо снизилось. Мы по-прежнему были детьми, которые выживали на фастфуде и той еде, которую Ма заворачивала нам с собой, когда мы приезжали в гости; но мы также были и взрослыми, нащупывающими путь к зрелости, опьяненные знанием, что наша сексуальная жизнь теперь происходит в браке.

Слава, которой Кью пользовался в микрокосме университетского кампуса, не распространялась на мир за его пределами. Работы Квентина для рекламного отдела университета, рисовавшие студенческую жизнь настолько манящей, насколько это вообще возможно, не впечатляли фоторедакторов. То, что именно его работы становились зрительскими фаворитами на учебных просмотрах, ничего не значило. Письма с рекомендациями, написанные гордыми преподавателями Кью, оставались без внимания адресатов. Я видела, как хрупкая вера в себя, которую он нарастил за последние три года, сходит на нет, разъедаемая бесконечными отказами в работе, стажировке, в чем угодно, помимо жалких шабашек за гроши – фотографирования гравия для садовых центров или рекламы новых видов орехового молока.

– Что думаешь, малыш? – устало спрашивал меня Кью. – Удалось мне запечатлеть сущность белого гравия для клумб?

Мне пришлось познать странную и неведомую доселе беспомощность, какую ощущаешь при виде своей совершенно деморализованной половинки. Я ничего не смыслила в фотографии и не понимала, что за преграды лежали между Кью и успехом, к которому он стремился. Понимала я также и то, что любые препятствия растворятся в воздухе при первом же упоминании происхождения Кью. Но так и не отважилась сказать об этом вслух. Вместо этого я набрала для него ванну, помассировала ему голову и осторожно спросила, нет ли еще чего-нибудь, чем ему хотелось бы заняться. У него, любителя планов Б, должен был быть припасен вариант на такой случай. Но увы.

– Провал для меня не вариант, Ева, – прошептал он. – Моя мать… В общем, от меня ждут, что я облажаюсь. Мне нужно разобраться, как преуспеть.

Я не владела газетой или журналом. У меня не было знакомых со связями. Я бы не отличила широкоугольный объектив от макро. Зато я была дочерью двух гениальных нигерийцев, которые научили меня варить из горького листа традиционный суп офе онугбу, а еще я была молодой женой, которая понимала, что прожить на одну зарплату мы не сможем, поскольку в Лондоне деньги утекают из карманов, стоит вам только ступить за порог. Обременять Кью своими тревогами я не могла. Поэтому стала его личной группой поддержки. Я увеличила и оправила в рамки фотографии Кью с гравием и миндальным молоком, а потом развесила их по невзрачным стенам квартиры, и Кью, вернувшись домой, сначала растерялся, а затем просиял, все еще до конца не веря, что я так поступила. Я посоветовала Квентина своей двоюродной сестре Ндиди, которая наняла его фотографом на свадьбу. После того мероприятия заказы пошли один за другим – нигерийское сарафанное радио оказалось куда эффективнее любого портфолио. И когда однажды Кью робко поднял вопрос, не пора ли ему начать свое дело – на сей раз по-настоящему, я прочла в его глазах нерешительность и отчаянное желание не только вызвать у меня гордость, но и доказать Аспен, что та оказалась не права. Я провела пять бессонных ночей, тайком выбираясь из постели и прокрадываясь к ноутбуку в дальнем конце квартиры, где корпела, рисуя для Кью логотип, визитки и сайт, которые презентовала ему, пока он разогревал приготовленный Ма суп из окры.

– Ева, что ты сотворила? – Кью погладил визитки с тиснением (семнадцать фунтов сверху) и поставил миску с супом на стол.

– Ничего особенного, котик. Ты – бизнесмен, и тебе нужны бизнес-штуки. Не всякий клиент согласится заключать договоры и бронировать твое время через «Вотсап»… Кью, ты что, плачешь?

Он отвернулся от меня и ответил стене.

– Не-а. Нет. Это все лук в супе, который твоя мама сварила.

Я обняла Кью со спины и прижалась щекой к его лопатке. Тепло кожи Квентина ощущалось даже через рубашку.

Он набрал в грудь воздуха.

– Я тебя люблю. И я тебя не подведу.

– Да уж постарайся. В знак благодарности я жду от тебя сумку и туфли.

В тот вечер, когда открылась первая коллективная выставка с участием Кью, которого он добился, сделав съемку для хозяев галереи – церемонию обновления их брачных клятв, я в такси стиснула его дрожащую руку и пообещала, что все пройдет хорошо. Слова сами сорвались с губ, и я понадеялась, что к концу мероприятия не окажусь врушкой.

– Похоже, я не могу, – сказал Кью, когда мы подъехали к галерее. – Я чувствую себя самозванцем.

– Моя мать для самозванцев не наряжается.

– Что?

– Выгляни в окно.

За неделю до выставки я созвала родных и объяснила им, как важно будет для Кью их присутствие, что его мечта наконец-то воплотилась в жизнь, и, поскольку семья любила меня, а в довесок ко мне – и Кью, все явились на открытие и ждали нас у входа.

Кью вылез из машины, Ма заключила его лицо в ладони и сказала:

– Мой дорогой, Ева говорит, что все эти люди пришли посмотреть на твои фотографии. Почему ты не причесался?

Никто из нас не понимал тягу Квентина к этому виду искусства. Совсем. Казалось, Кью явился на этот свет, уже зная, что должен развить собственный взгляд на мир, который будет просматриваться в его снимках. В течение года он тайком фотографировал нас в естественной обстановке: я сплю на диване с новорожденной Элли под боком; лицо Нейта исполнено восторга – они с папой хохочут над чем-то, сидя на крыльце арендованного летнего коттеджа; мы с Глорией сжимаем Ма в объятиях после того, как она получила награду международного уровня за заслуги в эндокринологии. Это замечательные фотографии, они до сих пор висят в доме у моих родителей, и, когда бы мы туда ни приезжали, Кью все равно каждый раз останавливался возле них и разглядывал. Я знала, что мешать ему не следует, что нужно дать время тоске перекипеть внутри него, а затем, лишенной горечи, выплеснуться наружу в форме объятий с Ма и папой.

Даже когда его карьера пошла на взлет, иногда по ночам он запирался в ванной попсиховать в одиночку – и я об этом знала. Кью воспринимал свой зарождающийся успех как нечто хрупкое – карточный домик, готовый рассыпаться от малейшего ветерка.

Через некоторое время взрослая жизнь ожидаемо потеряла лоск. Я занималась деловой стороной бизнеса, чтобы Кью мог отдаваться творчеству. Когда он звал меня взглянуть на свою очередную работу, я соглашалась, но Кью хотел другого – чтобы я разделила с ним то, что происходило из самых дальних глубин его души, чтобы уловила то, что он не может передать словами, но может – снимками. Я гордилась им и полагала, что он об этом знает.

– Ты добился чего хотел, – как-то раз сказала я ему, когда он, обкусывая губы, рассматривал свежий портрет, снятый на заказ.

– Пока нет, – ответил Кью. Я направилась было к двери, но он поймал меня за руку. – Но все, что я делаю, делаю ради тебя.

Через год он выиграл свою первую профессиональную награду.

Когда через несколько дней Джексон присылает сообщение с вопросом «как дела?», я сообщаю ему о своем увольнении, и пару часов спустя он объявляется у меня на пороге с корзиной для пикника, набитой бутылками шампанского разных сортов. Впервые за неделю я выхожу из собственной комнаты.

– Честно говоря, я не хочу это обсуждать, Джек, – предупреждаю я, когда замечаю, что новые морщины на его лице сложились в гримасу тревоги. – Давай просто напьемся. – И он соглашается, потому что вы не можете взять и отказать в такой просьбе вдове вашего лучшего друга.

На следующее утро я отдираю язык от нёба и жмурюсь от света тусклого зимнего солнца. Внизу, в гостиной, Джексон все так же лежит на диване, и, услышав его всхлипы, увидев подрагивающие плечи – он тщетно пытается обуздать свое горе, – я, трусиха, разворачиваюсь и ухожу. Добравшись до лестничной площадки верхнего этажа, я слышу, как в дом заходит Би – и тоже обнаруживает моего гостя.

– Джексон? Что за херня тут творится? – Я не слышу, что ей отвечает Джек, зато до меня отчетливо доносится звенящее недовольство Би. – Тут четыре пустые бутылки. Ты ее напоил? Послушай, я понимаю… Нет, я понимаю… просто… приберись и ступай домой, ладно?

Я залезаю обратно в постель, и живот, который и без того ноет, сводит от чувства вины, тошнота подступает к горлу. Я притворяюсь спящей, пока Би обвязывает мне волосы платком, и к тому моменту, когда похмелье отпускает меня, Джексона и бутылок уже и след простыл.

– Ты пойми, – говорит мне Глория, – рано или поздно тебе придется с ней поговорить.

Я, сидя на модном диване Г-образной формы дома у Алекса и Глории, останавливаю взгляд на столь же модной стеклянной люстре в форме шара и отвечаю:

– Лучше поздно. Чем позднее, тем лучше.

Я приехала сюда по велению Глории. Моя сестра юрист, она заняла передний край обороны и добровольно вызвалась общаться с Аспен и разбирать ее многочисленные жалобы на мою неспособность проявить к ней уважение, которого она, по ее мнению, заслуживает. Глории названивают адвокаты Аспен. А также страховые агенты, полиция и прочие бюрократы, которым нет конца. Так выглядит столкновение со смертью, и моя сестра приняла главный удар на себя.

Алекс и Глория живут в Хэмпстеде в доме, который вполне органично смотрелся бы в каталоге «Уайт Компани»[45]. Это великолепное обиталище, и воспоминания, связанные с Кью, не подстерегают меня здесь на каждом углу. Одно пристроилось над камином в гостиной: гигантская черно-белая фотография Элли и Бена авторства Кью. Подарок к годовщине свадьбы, придуманный мной и воплощенный в жизнь нами обоими в тот день, когда нас попросили посидеть с детьми. Мы подкупили племянника и племянницу походом в кино, и после сеанса дети послушно поулыбались на камеру в студии у Кью. До сих пор помню, как Кью стукнулся кулаками с Беном и присел на колени рядом с Элли, чтобы она смогла выбрать кадры, которые нравятся ей больше всего. На фотографии у Элли не хватает переднего зуба, а ямочки на мордашке у Бена занимают почти всю площадь его щек. Я соскучилась по ним.

– Ева, я не против разобраться со всем этим вместо тебя, но ты могла бы хоть вид сделать, что тебе не все равно? – Глория сует мне под нос стопку бумаг. – Расследование завершено, и средства с трастового фонда одобрены к выводу. – Глория звучно сглатывает. – Взгляни, сколько там.

Когда родился Квентин, родители умилялись ему целых пять минут, а потом вызвали адвокатов и внесли финальные штрихи в условия трастового счета, который открыли для Кью, как только узнали, что у них ожидается наследник. Кью рассказал мне об этом примерно через год после свадьбы, когда на наш адрес ни с того ни с сего пришли бумаги, сообщившие, что Кью теперь принадлежит настолько внушительная сумма денег, что при виде цифры у меня засвербело в желудке. И вот Кью мертв, а я, согласно завещанию, стала его наследницей; деньги, видимо, перейдут ко мне – по словам Гло, этот факт сводит Аспен с ума, но сестра уверена, что у свекрови нет никаких законных оснований оспорить право наследования.

Я совсем об этом забыла, но сейчас, когда я сижу под недвижными взглядами Элли и Бена, этот самый факт и его последствия демонстрируют мне все свои прелести. Кью действительно больше нет. Кучка незнакомцев посовещалась над затухшими угольками жизни моего мужа и сочла его смерть достаточно убедительной.

– Дышать не могу.

– Ох, Ева. – Глория кладет руку мне на голову.

– Они мне не нужны, – выдыхаю я.

– Это ты сейчас так говоришь, но…

– Я серьезно, Гло. Мне не нужны эти деньги.

Сестра слишком прагматична, чтобы прислушаться. Она убирает бумаги в папку и одаривает меня взглядом, которым обычно пригвождает упрямых клиентов и собственных детей.

– Эти деньги отправятся на один из твоих счетов, Ева. На какой именно – решай сама, но деньги туда придут. Можешь все спустить, можешь не трогать, чтобы капали проценты, но это произойдет в любом случае.

– Кью не притрагивался к ним, пока был жив. Он не хотел этих денег, и я не хочу. – Я встречаюсь взглядом с Гло, но ее не переубедить.

– Мне наплевать, чего ты там не хочешь.

– Деньги не принесут мне облегчения, Гло. От денег, полученных благодаря самоубийству мужа, мне станет только хуже.

– Ева. Подумай о будущем. Из «Своего круга» ты ушла, и выходного пособия надолго не хватит. Ты можешь не торопиться с выходом на работу, пока не будешь готова.

– Я тебе говорю – я не хочу этих денег, Гло.

– Как я уже сказала… – Глория кладет папку на журнальный столик, – необязательно их тратить. Прошу, выбери счет, подпиши документы, и я этим донимать перестала бы тебя. Позволь мне поработать на других людей, которые благодарны за то, что я лишаю собственных детей ценного времяпрепровождения с матерью.

Надолго повисает тишина.

– Что? – вскидывается Глория. – Ты же знаешь, у меня всегда пиджин всплывает, когда я раздражена.

– Окей, Ма.

– Просто… – Она вздыхает. – Просто подпиши бумаги.

На секунду я будто вновь оказываюсь в Сент-Джуде и стою, прижавшись щекой к пиджаку Глории, а она инструктирует меня в закутке школьного двора: нельзя показывать обидчицам, что они тебя задели. Обидчицы – это кучка девчонок, которые похожи на девиц из рекламы шампуня, но, сговорившись, они умудрились выдрать у меня с головы две косички. Мне было одиннадцать лет. Девчонки наблюдали за нами. Авторитет Глории был непоколебим. В глазах у меня стояли слезы, готовые пролиться. Рука Глории покоилась на моей спине, лицо склонилось к моему: «Не надо. Закуси губу и сожми зубы». Она знала, о чем говорит. Гло пересекла двор и пригрозила жестокой местью, если меня тронут еще раз; с ее губ слетала смесь сленга и пиджина, что звучало странно в окружении детей, которые появлялись на свет с уже пройденным курсом ораторского мастерства длиной в девять месяцев. Слова Глории звучали коряво, но свою мысль она донесла.

В этом вся Глория. Она защитница. Она берет на себя роль злодейки, чтобы этого не пришлось делать нам. Сестра с готовностью вжилась в это амплуа, и в какой-то момент я начала считать, что такая она и есть. Ту же роль Гло играет и сейчас.

Я утираю лицо рукавом и подписываю документы. Через неделю сумма – понятия не имею, что делать с такими деньгами, – окажется на счету, к которому я не планирую прикасаться.

Я задерживаюсь у Глории до тех пор, пока няня Тесс не привозит Элли и Бена из школы, а Алекс не возвращается домой. Я украдкой поглядываю, как Алекс обнимает мою сестру и на секунду сосредоточивает на ней все свое внимание. Его взгляд смягчается, он заключает ее лицо в ладони и целует. Ни для кого не секрет, что с тех пор как умер Кью, Алекс, отнюдь не любитель нежностей на публике (он предпочитает хищные улыбки и неприличные намеки), намеренно не скрывает своих чувств и демонстрирует Гло, что все так же без ума от нее, как и в первый день знакомства. Больше того. Невозможно не заметить, как Алекс расслабляется, когда в комнату заходит Гло, как он стремится побыть рядом с ней, как, вернувшись с работы, заключает ее в мыльный пузырь брачной идиллии, всего на секундочку – чтобы поцеловать. Я бы порадовалась за них, если бы ревность не прожигала мне дыры в легких.

Звонит телефон, но я перенаправляю Аспен в голосовую почту.

Я сбегаю наверх и захожу в комнату племянницы. Элли уже в пижаме, наслаждается перед сном дозволенными двадцатью минутами за айпадом.

– Привет, Смешинка, – говорю я и сажусь на край ее кровати.

– Привет, тетя Ева. У меня еще тринадцать минут. – Она показывает айпад в подтверждение своих слов.

– Ясно. Нет. Я не буду тебя отвлекать от… Я просто зашла сказать «привет».

Элли хмурится. Она унаследовала от матери то же недоверие к большинству вещей.

– Привет. – Элли отвлекается на пару секунд, но затем возвращается к игре, приканчивает свои тринадцать минут и откладывает девайс, как только выходит время.

– Можешь еще пять минут поиграть, – предлагаю я ей заговорщицким тоном. – Я не скажу маме.

– Я двадцать минут уже поиграла. Пора спать. – Элли сообщает мне эту новость с серьезностью и иронией, на какую способен только ребенок, который знает, что прав.

– Ну ладно. Спокойной ночи, ангелочек. – Я целую ее в щечку и натягиваю одеяло ей до подбородка.

– Можешь немножко посидеть тут, если хочешь. – Элли проявляет великодушие, прекрасно сознавая, что делает.

– Спасибо.

Я залезаю к ней под одеяло, как в прежние времена – до того, как горе превратило меня в пустую оболочку от человека. Я обнимаю племянницу и жду, пока ее дыхание замедлится. От нее пахнет фруктами, присыпкой и прочими приятными штуками, какими пахнет от детей, пока их не нагонят пубертат и пессимизм. Пока их не обнаружит жизнь и не примется вновь и вновь подкидывать им разочарования.

– Ты плачешь? – спрашивает Элли в темноте.

Я сама этого не заметила, но, похоже, она права. Я заливаю слезами ее волосы.

– Прости.

– Ты теперь всегда грустная, – говорит Элли. В ее голосе нет огорчения или раздраженности, она просто констатирует факт.

– Прости, – повторяю я.

– Я знаю почему. Это потому, что дядя Кью умер.

– Да, поэтому, – подтверждаю я.

– Зря он так.

Устами младенцев.