К концу моей первой рабочей недели родные созывают военный совет, на повестке – проблема, то бишь я. Едва переступив порог дома, Глория попыталась устроить мне сеанс плетения косичек – пришлось призвать все силы, чтобы убедить ее отстать. Она подхватила банку с кокосовым маслом и вышла из моей спальни, а я чувствовала себя победительницей целых шесть минут, пока не осознала, что ее задачей было обезвредить меня, дабы остальные смогли озвучить свой «квартет тревог»:

1. Они одобряют идею возвращения к работе, но, судя по всему, я не готова к столкновению с «ограничениями офисной жизни» (это папин эвфемизм, описывающий мою неспособность надеть на себя что-либо, кроме футболки Кью с принтом Пикассо и его джинсов, – или тот факт, что я забыла, как краситься, а при виде моей шевелюры дети кричат от ужаса).

2. Возвращение к работе не улучшило мне настроение или общее состояние; напротив, оно привело к тому, что меня отправили домой за прием седативных препаратов на рабочем месте и вынесли письменное предупреждение за использование оскорбительной лексики в адрес сотрудника, недавно вошедшего в семью «Своего круга», когда тот без задней мысли спросил, не захочет ли мой муж принять участие в групповом мероприятии для пар, которое организует компания (видимо, «Нет, потому что он, мать твою, мертв» – недопустимый вариант ответа).

3. Вышеописанное поведение ставит Нейта – нового сотрудника компании и моего брата – в затруднительное положение.

4. Все говорит о том, что требуются решительные меры: меня прекратят снабжать медикаментами. Никаких больше «таблеточек счастья» для Евы.

Объясняя мне все это, папа хмурится. Его жизнь – простая конструкция. Он любит Бога, семью и работу и искренне предан всем трем. Когда что-то сдвигается и нарушает баланс этого идеально выстроенного треугольника, папа подходит к делу серьезно. Сейчас баланс нарушаю я, его собственная дочь, и в конструкции уже не просто прогибается пол, а шатаются стены и трещит потолок. Папе тяжело.

– Еви, – говорит он мрачным тоном, – чем мы можем тебе помочь?

Мне хочется убедить его, что по большому счету эти несколько недель неадекватного поведения не стоят таких тревог. Правда, сделать это я бы смогла только при условии, что в какой-то момент Кью станет живее, чем сейчас. Но поскольку ничего подобного не предвидится и смерть Квентина и дальше будет вести меня по жизни опасным депрессивным путем, полным ям и колдобин, я так и буду напрягать родных – пока они окончательно от меня не устанут или пока с братом или сестрой не случится что-то столь же трагическое и усилия близких можно будет перенаправить. Ни одна из этих перспектив не кажется привлекательной. У меня звонит телефон. Это Аспен – я ее игнорирую.

– У меня все нормально, – вру я. – Просто заново ко всему привыкаю.

– Привыкать – одно, а это – другое. – Глория не выносит тех, кто филонит на работе. Вы приходите туда делать дело, и если вы на это не способны, проваливайте восвояси и дайте попробовать другим – вот краткое содержание одной из множества глав «Жизни» под авторством Глории Езенва-Окори.

Подходит Ма.

– Твой брат туда только устроился. Он пытается произвести хорошее впечатление, выстроить достойную репутацию.

– И в процессе уничтожения собственной репутации я походя запятнала и его. Все ясно. – Я раздражена, поскольку в такие моменты способна только лить слезы.

– Мама не это имела в виду. – Папа пытается смягчить удар. Вид у него такой обескураженный, что не исключено самовозгорание. – Она…

– Нет, все верно, – перебиваю я его. Я никогда не перебиваю папу. – Нейт – новичок, а мне нужно взять себя в руки, чтобы народ на работе не счел, будто нервные расстройства – это у нас семейное.

Я веду себя как хамка. У родных добрые намерения. Они не хотят, чтобы я разрушила все, чего добилась, дослужившись до должности с громким названием. Но есть ощущение, будто ополчились на меня незаслуженно, будто меня надо простить за безответственные выходки, поскольку поведение – это то немногое, что я способна – хоть и отказываюсь – контролировать.

– Сестричка. – Нейт встает с места. Он в таком же раздрае, что и папа. Когда они стоят рядом, видно, что Нейт просто копия отца, только без очков и морщин на лбу.

– Это больше не повторится. – Голос подводит меня. Дрожащая нижняя губа пришлась бы кстати. – Я… Вы можете… Я хочу поспать, – объявляю я всем четверым. Стыд не позволяет попросить у папы таблетку, которую он и так мне не даст. Я накрываю голову подушкой – не хочу слышать, как они обсуждают, что все прошло так себе. Позже я буду задаваться вопросом, догадывались ли они, насколько хуже все станет.

* * *

Выясняется, что как новоявленная вдова наихудшего сорта вы можете закидываться пилюлями на рабочем месте, посылать коллег куда подальше и даже выкладывать блог-посты о горевании, проиллюстрированные детализированным цифровым рисунком сердца (анатомически корректным, разумеется), на которое сбросили наковальню (рисунок этот, правда, быстро удалили с сайта – молниеносное решение проблемной ситуации). Вы можете делать что угодно из этого, но когда ваш босс вежливо предлагает вам сосредоточиться на «собственной истории», а вы, слабо соображая из-за бессонницы и умеренно выраженного синдрома отмены, озаглавливаете свой следующий пост «Самый бодрящий коктейль» и подробно расписываете в нем, какое сочетание бензодиазепинов и барбитуратов лучше всего помогает пережить тяжелый день, – вот тогда вы проходите точку невозврата. Кто бы подумал, что именно это станет последней каплей, которая переполнит чашу терпения руководства «Своего круга»? На следующий день меня увольняют. Или, вернее, дают выбор: согласиться на внушительное выходное пособие, подписать соглашение о неразглашении и тихо уйти самой – либо быть уволенной. Барри не находит отваги сделать это самостоятельно – по его просьбе Том из отдела по работе с персоналом присылает мне электронное письмо с приглашением зайти к нему в кабинет, а когда я не отвечаю, сам возникает у моего стола незадолго до обеденного перерыва.

– Как дела, Ева?

Мы с Томом знаем друг друга: он не раз подводил к моему столу новеньких кураторов и представлял их. Он всегда говорит что-то вроде «Оставляю вас в надежных руках Евы» или «Ева у нас старший куратор, она настоящий эксперт», улыбается и тем самым развеивает неловкость. Когда-то я думала, что этому навыку учат всех, кто собирается работать с персоналом, – беспроигрышной улыбке: две трети успеха – зубы, одна треть – глаза.

– Привет, Том, – говорю я, не поднимая взгляда. Я сижу, удрученно уставившись в монитор, – и так провела последние полчаса.

– Похоже, ты не видела мое письмо. Зайдем ко мне в кабинет?

Я пожимаю плечами и бреду за ним вслед. У Тома в кабинете висит постер «Отверженных» в рамке. На столе стоит небольшая коллекция фигурок из «Звездных войн» с качающимися головами. У него и папоротник есть. И Том сразу переходит к делу.

– Руководство решило, что твое пребывание в «Своем круге» подошло к концу.

Я не шевелюсь: жду, что в любой момент нахлынет шок, а за ним – обида и чувство унижения. Но этого не происходит. Видимо, потеря работы в самом идиотском издании в мире не идет ни в какое сравнение с потерей мужа.

– Можешь не приукрашивать, Том, – говорю я ему. – Это из-за сердца?

– Скорее из-за поощрения злоупотребления лекарствами, – отвечает Том. – Барри был почти зол – таким я его еще не видел. А мы знаем, что он слишком богат, чтобы злиться на кого-то по-настоящему.

Я вновь пожимаю плечами.

– То есть они решили меня уволить.

– Им будет тебя не хватать. Рори расплакалась.

– Серьезно?

– Ага. Сказала, ее приводит в ужас мысль, что придется искать тебе замену. Размер твоего выходного пособия – ее заслуга.

– Виноватыми себя чувствуют.

– Не каждый день приходится увольнять того… кто переживает такие нелегкие времена. Это не очень-то вписывается в основополагающие ценности издания. – Том пододвигает ко мне стопку бумаг. – Здесь описано все, что тебе предлагается. Как я уже сказал, выходное пособие достаточно велико, чтобы поддержать тебя в течение некоторого времени.

Я равнодушно листаю документы и одариваю Тома сухой улыбкой. Мне предлагают по тысяче фунтов за каждый отработанный в «Своем круге» год плюс несколько тысяч сверху. Нули поверх нулей, чтобы облегчить угрызения совести. Я выпускаю работу из рук и даже пальцем не шевелю, чтобы удержать ее. Я подписываю все что нужно, Том печально прощается со мной, и, когда я иду к своему столу, у меня нет сил обращать внимание на взгляды, которые так ко мне и липнут. Я снимаю с крючка куртку Кью, и внезапно возникшая рядом Би помогает мне ее надеть.

– Они ничего мне не сказали, – говорит она. – Я только что узнала.

– Не надо ради меня никаких широких жестов, Би. – У нее здесь теплое местечко, и мне не хочется, чтобы она отказывалась от него из-за неуместного чувства лояльности.

– Я тебя люблю, – тихо говорит Би.

– Взаимно. – Я пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица не слушаются. Устремив взгляд за макушку Би, я вижу, что к нам приближается Нейт. Впервые замечаю, каким уверенным шагом ходит мой младший брат. Ему идет. – Привет, Нейт.

– Это правда?

– Не переживай. Мне отвалили денег.

– Хочешь, я?.. Я могу что-то сделать?

– Просто не становись одним из них. Надеюсь никогда не увидеть тебя поглощающим семена чиа. Дома увидимся, ладно?

Ни разу не оглянувшись, я в последний раз выхожу из «Своего круга».