Слезы на публике идут только киногероиням. В их исполнении печаль выглядит красиво. В реальности же в попытке скрыться от воспоминаний, заполняющих дом, который должен был стать «семейным гнездышком» для вас и вашего мужа – ныне покойного, – вы идете в «Уэйтроуз», хотя вы с мужем – ныне покойным – никогда не покупали там продукты, поскольку считали, что эти магазины для буржуев, а уж вы-то точно не буржуи, даже если мать вашего мужа – ныне покойного – не снисходит до шопинга среди обычных людей. И вот вы гуляете по рядам в «Уэйтроузе» и думаете: «Не так уж плохо. Возможно, я справлюсь». Но как только у вас в голове зарождается дерзкая мысль, что поход за хлебом вам вполне по силам, вы натыкаетесь на полку, где стоят банки с оливками, и невольно вспоминаете, как ваш муж – ныне покойный – пытался приучить вас пить мартини. Как он, вооружившись шейкером и возмутительно дорогим охлажденным бокалом для коктейля, устраивал шоу на кухне в том доме, который должен был стать вашим «семейным гнездышком». Муж проделывал это раз пять, не меньше, но вам неизменно становилось скучно, и все заканчивалось тем, что вы кормили друг друга оливками с рук и пили вермут прямо из бутылки. Внезапно все в этом «Уэйтроузе» превращается в напоминания о том, чего вы лишились. Женщина в синем пальто везет мимо вас тележку для покупок, и вы вспоминаете, как ваш муж – все еще покойный – катался на тележке между рядами, как ребенок. Мужчина в отделе замороженных продуктов изучает банку пломбира «Бен и Джерри», и вы вспоминаете, как ваш муж вопил: «Я за едой в „Сейнсбери“!» – и спустя полчаса возвращался с одной лишь упаковкой мороженого. И да, для вас все это предсказуемо чересчур; вы роняете банку оливок, а люди отвлекаются от своих дел поглазеть на ваш нервный срыв и молча возгордиться собой – ведь их жизни не настолько ужасны, чтобы устраивать сцены в «Уэйтроузе» субботним вечером.

Квентин свято верил в необходимость планов Б, но для нас подобного плана не существовало. Мы шли проторенной дорожкой. Влюбились, поженились, купили дом. Ездили в отпуска. Готовили, прибирались и работали. Вписывались в шаблоны. Конец у этой истории мог быть только один: мы состаримся и помудреем, живя в окружении его фотографий и моих книг. Но вместо этого мне достались только окровавленные джинсы, синие губы и чувство вины, которого, похоже, хватит на всю жизнь. Это сводит меня с ума. Я сообщаю об этом Би, когда она приезжает ко мне в воскресенье, накануне моего выхода на работу. Она устраивается рядом со мной на диване. Миниатюрная и красивая – но из-под слоя макияжа проглядывает усталость. Она замечает, что я рассматриваю ее.

– Видок у меня дерьмовый, знаю. Вини в этом Барри. Он не способен одобрить макет, если я не руковожу процессом. Как, блин, он справлялся до моего появления?

– Он заставляет тебя работать по выходным, а ты еще сюда притащилась? – Меня терзают угрызения совести. – Би. Поезжай-ка домой и выспись.

– Здесь посплю. Кроме того, я подумала, что тебе не помешает поддержка перед завтрашним возвращением к делам. Ты же знаешь, что тебя никто не торопит, правда? Барри не собирается искать тебе замену.

– Мне нужно вернуться к работе.

Би неуверенно пожимает плечами и оглядывает комнату. Ее взгляд останавливается на поздравительной открытке, которую я недавно нашла. Это последняя открытка, которую подарил мне Квентин. За тринадцать дней до своей смерти. Обнаружив ее, я так расстроилась, что врезала кулаком по круглому аквариуму, где храню клубок своих украшений, и когда Ма с папой примчались выяснить, что тут случилось, мне пришлось соврать. «Рука соскользнула», – объяснила я. Папа перевязал мне кисть, и мы не стали об этом разговаривать.

– Что это? – спрашивает Би.

– Открытка ко дню рождения от Кью. Он выписал ту цитату из «Самых голубых глаз»[43]: «Ты – лучшее, что у тебя есть». Это моя любимая книга. И добавил: «Ты – лучшее, что есть у меня».

Би кивает в сторону каминной полки – открытка лежит на ней рядом с урной, где покоится Кью.

– Ты так и будешь… ну, знаешь… держать ее здесь?

– Что?

Би садится прямее.

– Просто… Не знаю, Ева, как-то это неправильно – жить в окружении всех этих штук. Будто в святилище каком-то.

– Тебе не угодишь. На работу мне нельзя, потому что я все еще тоскую, но при этом я уже достаточно оклемалась, чтобы очистить дом от всех следов присутствия Кью? – Когда злюсь, я начинаю басить. Папины гены.

Би никогда не уклоняется от неприятного разговора – особенно если считает, что права.

– Послушай, детка, я все понимаю. Я понимаю, что ты сейчас в аду, но в какой-то момент тебе надо будет попытаться жить дальше.

– И, по-твоему, этот момент уже наступил?

– Я понимаю – это не то, что можно просто взять и отключить или…

– Забавно, – перебиваю я ее. Внутри набухает обида, подпитанная неделями наблюдения за близкими, которым ужасно хочется, просто не терпится, чтобы мне наконец «полегчало». – Ты постоянно говоришь, что все понимаешь. Но как ты можешь что-то понимать, если единственные серьезные отношения у тебя были с типом, который оказался женат?

Говорят, когда вы горюете, гадости сами лезут наружу – вся ваша боль выходит в форме колкостей, которые вы мечете в окружающих, зная, что они простят вас – ведь у них нет другого выбора. Но происходит это неожиданно. Лицо Би каменеет, и мне, с одной стороны, хочется обнять ее и затолкать все эти слова обратно себе в глотку, – а вот другая, бессердечная моя сторона, что появилась на свет, когда умер Кью, так и жаждет расхохотаться демоническим смехом. Ну, знаете: муа-ха-ха-ха.

– Ладно, – говорит Би. – Ты права. Я не знаю, каково это, когда твой любимый человек кончает жизнь самоубийством. Мне этого не понять, поэтому я проигнорирую твой мерзкий выпад, но скажу тебе вот что, детка: он не вернется. – Меня передергивает, и Би умолкает на долю секунды, но затем продолжает: – Кью не вернется, поэтому нет никакого смысла морить себя голодом, горстями есть таблетки, напиваться или хранить все вокруг в том же виде, как при его жизни. Это не поможет.

Би на миг прикрывает глаза, выдыхает и покидает комнату. Аромат духов подруги и ее слова надолго повисают в воздухе. Она права, и тот факт, что она права, вызывает у меня желание выцарапать ей глаза. Я вдавливаю костяшки в деревянную поверхность журнального столика, пока новая боль не затмевает – хотя бы на время – неослабную боль от отсутствия Кью.