Нейт из той породы людей, которые максимум бровь слегка выгнут в знак неудобства, даже если между ног у них пылает огонь – ну то есть натурально пламя лижет ширинку. Как-то раз, когда Нейту было двенадцать лет, он вернулся домой с разбитым подбородком – перелетел через руль велосипеда. Рубашка была вся в крови, из раны торчало мясо, но даже когда Ма заверещала, а папа принялся заталкивать сына в машину, чтобы срочно ехать в травмпункт, Нейт продолжал недоумевать, почему все подняли такую суматоху. Он всего лишь хотел съесть бутерброд с расплавленным сыром и посмотреть мультсериал. И счел едва ли не оскорбительным, что к нему проявили столько внимания.

Я спускаюсь в гостиную и обнаруживаю там Нейта – он, одетый в тренировочные штаны, ест шоколадные хлопья и щелкает спортивными каналами. Я взвизгиваю от неожиданности. Буквально визжу – а он лишь косится на меня, а затем отправляет очередную ложку хлопьев в рот.

– Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь? Неужто опять выходные?

– Сегодня суббота, – сообщает он.

– А-а, ладно. – Я разворачиваюсь уйти, но тут до меня доходит: что-то тут не так. – Если сегодня суббота, то почему ты в спортивных штанах сидишь здесь и поедаешь хлопья?

– Я тут ночевал.

– Нейт, почему ты не дома со своей девушкой? Или почему она не здесь, с тобой, и не рассказывает мне, как я похудела?

Брата, похоже, очень напрягает этот разговор, но я не отступаюсь.

– Что произошло?

– Ничего. Клео бесится, потому что меня уволили и теперь мы не можем поехать в Португалию, как планировали.

– Тебя уволили?

Нейт – бизнес-аналитик. Удивительно, но при всей своей расслабленной – до комы недалеко – манере держаться он весьма успешен в своем деле.

– Кризис в экономике, бывает. – Его невозмутимость восхищает.

– И что ты будешь делать?

– Найду другую работу. Слушай, у тебя есть замороженные вафли?

– Вафли?.. Нейт, твоя работа! Ма и папа в курсе?

– У них есть проблемы посерьезнее.

– Это какие же?

Он смотрит на меня как на неотесанную деревенщину.

– Например, ты.

Нейт поджаривает вафли в тостере, мы смотрим лакросс, поскольку это единственное, что идет в эфире, и брат, конечно же, съедает и свои, и мои вафли. Я больше не спрашиваю, почему он скрывается в моем доме, а он в ответ не спрашивает, как у меня дела. Находиться с ним рядом легко. Можно не притворяться. Он знает, что мне ужасно хреново, а я знаю, что он, скорее всего, немало переживает из-за потери работы.

Проходит час, и, только как следует подкрепившись, Нейт решается завести беседу.

– Короче. Сколько уже прошло… месяц?

– Нейт, нам не обязательно это обсуждать.

– Тебя задолбало, что кто-то всегда рядом?

– Никого тут сейчас нет. Только ты.

Произнеся это вслух, я вдруг понимаю, что близкие устали меня поддерживать. Все уже не так, как было до похорон. В любое субботнее утро дом ломился от людей, но сейчас со мной только мой брат, который, видимо, прячется здесь от своей подружки и комментариев Эверета о ней. Не пришла даже Би. Родные слишком долго лавировали между моими эмоциями; неудивительно, что им понадобилась передышка.

– Скоро приедут, – говорит Нейт.

– Скажи им, чтобы не приезжали.

Брат хмурится.

– Но ведь это наш долг. Мы – твоя семья.

– Все вы просто хотите, чтобы я снова была счастлива.

На сей раз Нейт опускает тарелку и упирается в меня взглядом.

– А ты сама не хочешь?

Мой ответ – нет. Я не хочу быть счастливой. Счастья нет. Хочу вечность рыдать в этой канаве – это все равно что трогать языком язвочку во рту: нежелательно, больно, но так и тянет прикоснуться. Однако отвечаю я братишке другое:

– Когда-нибудь. Возможно.

Никто не предупреждает, какое потрясение у вас вызовет первый смешок после значительной потери. Возможно, вы даже не заметите, что перестали смеяться – еще один пункт в списке того, чего лишает вас горе.

Вы смеетесь – и вдруг цепенеете: кровь стынет в жилах, к вам приходит осознание, что такое простое, обыденное действие из Прежней Жизни теперь воспринимается как нечто из ряда вон. Вы тут же прекращаете смеяться, потому что с какой стати вообще смеяться, когда ваш муж мертв? Смех больше неуместен.

Би отпускает шутку про Барри – что-то безобидное про его чувство стиля, – и я захожусь хохотом – но ошарашенно умолкаю. Би протягивает мне свой бокал с вином. Я опустошаю его. На экране телевизора разыгрывается сцена после соития. Актриса спускает ноги с кровати и встает, плотно завернутая в простыню, что прикрывает срамные места. У нее на лице написана настоящая боль – возможно, она воскресила в памяти воспоминания о бывшем, чтобы сцена вышла убедительной. Меня гложут угрызения совести. Извинившись, я удаляюсь на кухню и вцепляюсь там в край раковины с такой силой, что кожа на костяшках едва не лопается.

Все это странно, ведь мы с Квентином смеялись постоянно. Он привык к моему чувству юмора (мрачноватому, едкому, пропитанному цинизмом), я смирилась с его шутейками (избитыми, почти инфантильными, на туалетную тему и тому подобными), и мы просмеялись больше десяти лет вместе. У нас, как у любой пары, появились шутки-междусобойки. Кью хохотал по-звериному, как дикая бестия, которую вроде надо бы, но никак не сподобишься приручить. Я обожала его смех. Взрывы этого смеха больше никогда не раздадутся в нашем доме. Кью украл у меня счастье, но, рассмеявшись, я все равно чувствую себя предательницей.

На следующий день я нахожу под диваном футболку Квентина – привет из тех времен, когда мы проводили дни, творя друг с другом всякие непотребства во всех пригодных для этого местах, и клялись, что никогда не превратимся в одну из множества унылых, не занимающихся сексом пар. Прорыдав час, я засыпаю, но в сон проникает звуковое уведомление телефона. Наверное, Аспен, думаю я – после похорон она взяла новую планку и теперь вместо голосовых сообщений шлет мне текстовые, сочащиеся ядом. Но это Нейт, и ему что-то от меня нужно.

– Хочешь ко мне в гости сегодня? – спрашивает он – приветствия, видимо, уже не в моде.

– Че-чего? – бормочу я сквозь рассеивающееся марево сна.

– Я что-нибудь приготовлю, м?

В прошлый раз Нейт пригласил меня к себе в гости, потому что Клео устроила вечеринку в честь собственного дня рождения, и нас всех обязали прийти и выступить в качестве моральной поддержки для Нейта, вынужденного развлекать друзей и коллег своей девушки. Он редко пускает кого-то на свою территорию – и только когда может извлечь из этого визита какую-то выгоду для себя. Похоже, мой братишка умеет выстраивать границы. Сон почти выветрился.

– Ты – приготовишь?..

Так и вижу, как Нейт раздраженно хмурится.

– Слушай, просто приходи, а? Хочешь, я за тобой заеду?

Личные границы Нейта распространяются и на машину – «мерседес», к которому он относится как к редкому и бесценному сокровищу, называет его (без всякой иронии, надо отметить) Черным Сапфиром и не пускает внутрь никого из родных, если только его не заставят силой.

– Ты… ага, ладно.

– До скорого.

Зайдя в квартиру Нейта, мы натыкаемся на Эверета – тот стоит в коридоре в одних трусах-боксерах и изучает пятно на воротничке рубашки, которую, видимо, только что снял. Ростом под два метра и не просто напоминающий, а очень похожий на Идриса Эльбу, Эверет – мужчина, которого большинство называет «эффектным», а Би называла «императором оптической и генитальной стимуляции» – на протяжении тех двух недель, когда встречалась с ним, пока не заскучала. Отвергнутый Би, Эверет разбил немало женских сердец в попытках заглушить острую боль от потери расположения Белинды Контуа.

Нейт и Эверет – лучшие друзья с четырнадцати лет, и, начиная с пубертатного скачка роста, последний по умолчанию функционирует в режиме «игривый». К отвращению моего брата, мы с Эверетом завели привычку изображать, будто только и ждем подходящего момента, чтобы сбежать от всех и вместе предаться распутству. Кью это ужасно смешило. При воспоминаниях на меня накатывает тошнота.

– Дружище, – цедит сквозь зубы Нейт, – надел бы хоть что-нибудь.

При виде меня Эверет расплывается в широкой улыбке, но замечает, что я волоку за собой свои горести, как капризного ребенка, которого волокут по полу супермаркета, не подпуская к отделу со сладостями. На лице Эверета появляется выражение раскаяния.

– Все хорошо, Ева? – спрашивает он.

– Ой, да, – отвечаю я, – просто супер.

– Тебе разве не надо было куда-то вечером? – спрашивает Нейт – его деликатность впечатляет.

– Ага, надо. Тут есть пятно или нет? – Эверет протягивает рубашку Нейту, и тот почти делает шаг вперед, чтобы взглянуть, но в последнюю секунду одумывается.

– Бро.

– Да, окей, понял. Виноват. Рад был повидаться, Ева! – Эверет, весь такой крепкий и жилистый, наклоняется с высоты своего роста чмокнуть меня в щеку, и я отшатываюсь, чтобы этого не допустить.

– Это все для тебя слишком, да? – комментирует Нейт мою реакцию, когда Эверет уходит к себе в комнату.

– Я… – Мне хочется объяснить, что при мысли об одном лишь прикосновении другого мужчины я испытываю желание извергнуть собственные потроха через рот. – Прости, – вместо этого говорю я.

Перед моим прибытием Нейт провел поверхностную уборку. В кухонной раковине пусто, в ванной пахнет чем-то хвойным, а диван в гостиной больше не являет собой каталог отпечатков пальцев Эверета. Нейт запек курицу. Под «запек» я подразумеваю «купил курицу-гриль в „Уэйтроуз“[42] и запек ее повторно», потому что папа еще в детстве приучил нас избегать курицы, приготовленной белыми. Брат протягивает мне тарелку, и я понимаю: что бы ни сподвигло его на все эти усилия, дело серьезное.

– Что происходит, Нейт?

Он набивает рот, а затем отвечает:

– Мне нравится проводить с тобой время.

– Господи, еще кто-то умер, что ли?

Меня трясет, и прежде чем кто-либо из нас успевает понять, что происходит, я начинаю лить слезы в тарелку с нетронутой курятиной. Вилка Нейта замирает на полпути ко рту, а еда, которую он все еще жует, отправляется незапланированным маршрутом. Когда Эверет, который наконец собрался на выход, появляется из своей комнаты, его глазам предстает картина: я всхлипываю, а напуганный подавившийся Нейт беспомощно кашляет и брызжет слюной.

– Боже. – Эверет склоняется и хлопает Нейта по спине. – Что происходит?

– Все нормально. Все хорошо, – успокаивает его Нейт, вновь обретая дар речи. – Иди на свое свидание.

– Я могу остаться. – Эверет, пусть он и относится к категории эмоционально недоступных мужчин и ненавидит заниматься стиркой, в глубине души хороший, достойный человек.

– Не надо оставаться. Иди. – Нейт делает глоток воды. Входная дверь захлопывается. – Прекрати плакать. Никто не умер. – Брат надувается. – Я говорю, что мне нравится проводить с тобой время, а ты в ответ ударяешься в слезы и решаешь, будто кто-то сыграл в ящик. Прелестно.

Я пристально смотрю на него.

– Ну а в чем тогда дело?

Нейт бросает на стол газету и указывает на обведенный маркером заголовок.

– Тут сказано, что «Свой круг» – один из лучших работодателей в Европе. Девятнадцатый номер в списке.

– Издеваешься? – Я пробегаю взглядом газету, но в заметке и правда есть список, и «Свой круг» на девятнадцатом месте. Би не упоминала об этом, но, скорее всего, потому, что ей на подобные штуки наплевать с довольно высокой башни. – Вау.

– Да. В общем. Я тут подумал. Может. Ты будешь не против. Спросить. Есть ли…

– Да скажи уже нормально, Нейт.

У Нейта такой вид, словно он хочет спрятаться под стол – или поднять его и разбить о мою голову.

– Тебя не затруднит спросить у Би, может ли она организовать мне собеседование?

– В «Своем круге»? – Мой скепсис настолько осязаем, что его можно носить, как модное украшение.

– Я понимаю, что, возможно, не всегда положительно отзывался о твоей работе.

– С тех пор, как я туда устроилась, ты ни разу не упустил возможность проехаться по моему решению, – напоминаю я ему.

Нейт делает вид, что ничего не слышит.

– И, возможно, не всегда хорошо отзывался о твоих коллегах.

– Ты называл их «претенциозными ушлепками», «одухотворенными задротами», «помешанными на конопле писюльками» и прочими красочными прозвищами. Всех, кроме Би.

– Ты не то чтобы сильно сердилась, – замечает он.

– Нет, потому что это правда. Но теперь ты вдруг захотел там работать?

– Беднякам выбирать не приходится.

– Ты далеко не бедняк, Нейт. Ты без работы пять минут назад остался. Тебе там не понравится.

– Может быть, но мой банковский счет не привередлив. И социальный пакет у них такой, какой большинству компаний даже не снился. Ма с папой одобряют эту идею.

– Я тебя умоляю! На кой черт тебе ежемесячная компенсация детокс-клизм? Ты и маме с папой уже сообщил?

– Папа сам мне ту заметку в газете показал.

Нейту сейчас непросто. У него никогда не было карьерных проблем. Никогда не приходилось о чем-то просить. Он предпочитает работать за идею. От мысли о непотизме у него обычно сводит живот.

– В «Своем круге» вообще верят в бизнес-аналитику? – Я тереблю салфетку. – И почему ты меня не попросил организовать тебе собеседование?

– Да мне все равно, кто… Все, что мне нужно, – это встретиться с вашим боссом. А дальше я сам разберусь, – говорит он. – К тому же у тебя паршивый период в жизни, и мне не хотелось вынуждать тебя вернуться к работе раньше, чем ты будешь готова.

Мой младший брат, Победитель Задир.

– Я позвоню Би.

Отсмеявшись, Би делает один звонок и назначает Нейту встречу с Барри на десять утра следующего дня. Она, может, и подшучивает над «Своим кругом» и его нарочитой эстетикой, но в том, что касается работы, с Би не сравнится никто. Она незаменима, и Барри готов хоть языком полировать ей туфли, если таково будет ее условие, чтобы остаться в компании. Би велит своей ассистентке Майе найти в ее расписании час, чтобы провести встречу с потенциальным сотрудником, и Майя, не задавая вопросов, выполняет поручение.

Совершенно измотанная, я способна только лежать в кровати в позе эмбриона, сжимая в руке обручальное кольцо Кью, и слушать, как Би рассказывает Нейту, что надеть на собеседование, – оба приехали сюда едва ли не на рассвете, чтобы «подготовиться».

– Темно-синий костюм, без галстука, – инструктирует Би. – У тебя случайно ничего из мешковины нет?

Нейт застегивает рубашку и изучает себя в зеркале.

– Как тебе, Ева?

Не поднимая головы, я показываю большой палец.

– Ты всех порвешь, – бормочу я. Мой энтузиазм съежился, как засохший спатифиллум. Весьма не вовремя, потому что в кои-то веки Нейт переживает. Я сознаю это даже несмотря на свою апатию. Нейт с Би пристально смотрят на меня. – Не опаздывайте, – говорю я им.

– Сейчас всего восемь тридцать пять. У нас полно времени. Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Би.

Мне нужно, чтобы они были рядом. Нужно оказаться в чьих-то объятиях. И поскольку ни то, ни другое мне не светит, я решаю отправиться с ними.

Я сажусь в постели.

– Я с вами поеду.

– Уверена? – Нейт выразительно смотрит на мою всклокоченную шевелюру и корки в уголках глаз. Ему не хочется, чтобы я заявилась в таком виде в офис и понизила его шансы на успех. Вполне обоснованные опасения.

– Дайте мне минут двадцать, – прошу я. И встаю с постели. Меня под руки ведут в ванную. Би сидит на унитазе, дожидаясь, пока я приму душ и почищу зубы. Она делает несколько дел сразу: приглядывает за мной, предупреждает Барри о моем скором визите и готовит Нейта к собеседованию. Не будь мое сердце мертво, оно бы лопнуло от любви.

Через двадцать пять минут мы загружаемся в машину Нейта и едем в офис «Своего круга». Изначально планировалось, что Нейт с Би поедут на метро, но поскольку я навязалась вместе с ними, Нейт решил поиграть в шофера. Я, конечно, приняла душ и выгляжу куда презентабельнее, чем раньше, однако Нейт и Би сомневаются, что я осилю поездку в подземке в конце часа пик.

Я неподвижно сижу на заднем сиденье машины и смотрю на кирпичный фасад штаб-квартиры «Своего круга»; мне почти удается убедить себя, что я – Ева из Прежней Жизни. Та, с живым мужем, которого можно было поцеловать перед уходом на работу. Та, что, миновав вот эти самые стеклянные двери, поднималась по лестнице на второй этаж, где ее ждало орудие пытки – офисный стол с двадцатичетырехдюймовым «аймаком». Та, что пила латте с соленой карамелью из «Старбакса», хотя все коллеги пили кофе из цикория и смузи-шоты из кейла, продававшиеся в нашей столовой. Кажется невероятным, что я – женщина, которая раньше подводила глаза и ходила на работу, как все. Той женщины больше нет.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Нейт, когда мы выходим из лифта и останавливаемся перед второй парой стеклянных дверей, ведущих на этаж Креативной Обители (названия здесь, конечно, просто господи помилуй).

– Ты все еще можешь дать заднюю, – говорю я, но никто из нас до конца не уверен, кому именно я это адресую – Нейту или самой себе.

– Нет, блин, не может, – вмешивается Би. – Он сейчас зайдет туда, добьется предложения о работе и станет моим коллегой в этом хипстерском аду. Правда, Нейти?

Нейт демонстрирует свою самую отчаянную недоулыбку.

– Правда.

– Замечательно. Идем?

Мой стол выглядит так же, как перед Рождеством, когда я была здесь в последний раз. Никто к нему не прикасался. Рядом с графическим планшетом лежит горстка листьев падуба, видавших дни получше. Я смахиваю декор в корзину для мусора и сажусь за стол. Едва я переступила порог, меня за считаные секунды засыпали приветствиями и осторожными вопросами, какие задают люди, которых приводит в ужас мысль о том, что ваша трагедия может оказаться заразной и перекинуться на их собственную жизнь. Би повела Нейта дальше; уходя, он бросил на меня тревожный взгляд. Когда ко мне подошел Ройс – один из младших кураторов, всецело поддерживающий идеологию «Своего круга», – положил руку мне на плечо и спросил, кто направляет процесс моего «перерождения после потери», я тут же поняла, что мне надо побыть в одиночестве. Мое рабочее место вполне для этого подходит. Не то чтобы меня тут не замечали, но, устроившись сюда, я с самого начала пренебрегала местным правилом «откройся коллегам» и, нахлобучив наушники на афро, старалась всем своим видом транслировать сообщение «спасибо, не сегодня». Коллеги привыкли обходить мой стол по широкой дуге, и я была им за это благодарна. Теперь дистанцию диктует страх. Копоть катастрофы может замарать безупречно чистые просторы жизней, не изгаженных чем-то пошлым вроде самоубийства. Я провела здесь десять минут и уже читаю вопросы в глазах окружающих: как она вообще справляется? чем она так плоха, что ее мужу пришлось покончить с собой?

Я включаю компьютер и открываю защищенную паролем папку – сокровищницу, где хранятся электронные письма от Кью, не доступные с домашнего ноутбука, – весточки, которые он слал мне с телефона во время долгих съемочных дней. Это смесь повседневных наблюдений, заурядных сообщений семейного толка («У нас есть яйца? Кстати, мойщик окон придет завтра в семь вечера!») и всяких непристойностей, из-за которых я наверняка была на карандаше у сисадминов. Я окунаюсь в эти письма и, пропитываясь ностальгией, с готовностью предаюсь огню. По крайней мере, это я делаю добровольно; здесь у меня есть хоть какое-то подобие контроля – в отличие от дома, где меня то и дело застает врасплох что-нибудь совершенно невинное, например носок, выпавший из-за батареи. Единственное, что может сломать меня в этом офисе, заперто в защищенной паролем папке, и это знание немного утешает. Мне тошно думать о возвращении домой, где неслучившаяся жизнь атакует меня с той же яростью, что и жизнь, которой я лишилась, поэтому, когда улыбающиеся Нейт и Барри возникают у моего стола и Барри сообщает: «Ева, твой брат – просто мастер убеждения. Мы примем его в семью „Своего круга“», я вскакиваю с места и говорю: «Здо2рово, Барри. Примите и меня, потому что с понедельника я возвращаюсь к работе».