Пока я пряталась от мира и уклонялась от исполнения обязанностей, предпочитая им спячку, земля продолжала крутиться, чужие жизни – проживаться, и многие из них, видимо, тоже подошли к концу. Я не могу найти место для прощания с Квентином. Мне говорят, что забронировать-то зал можно – но не на ближайшее время. Открыв на макбуке Гугл, я упрашиваю священнослужителей, клириков и пасторов, которые искренне мне сочувствуют, но умоляют войти в их положение. Их руки связаны. Расписания забиты под завязку.

Когда приходит Би, я лежу лицом в подушку.

– Безуспешно?

– Абсолютно. Мир сговорился и не дает мне похоронить мужа. Видимо, так жизнь напоминает мне, что я бесполезна.

– Ты не бесполезна, детка.

– Почему все так сложно? Я всем пообещала, что разберусь с этим. – И это правда. Я отвергла все предложения помочь в организации похорон Кью и взялась за дело сама. Ну и вот она я, споткнулась о первое же препятствие. Нужно выбрать гроб, заказать цветы. Зарезервировать участок на кладбище, разослать приглашения, уведомить знакомых, и моя неспособность со всем этим справиться – дурное предвестие, знак, что без Кью я обречена. – Не знаешь, где-нибудь в Лондоне можно достать лодку как у викингов?

Би выгибает бровь.

– Мда, с такой задачкой ты и правда вряд ли справишься, детка. Но чудаки с работы жаждут помочь тебе с похоронами.

Я вскидываю голову.

– Ты шутишь.

– Честное слово. Эсме надеется, что ты рассмотришь вариант языческого похоронного обряда.

– Чего?..

– Это когда ты покупаешь гроб из лозы, заворачиваешь Квентина в виноградные листья или что там, а потом кремируешь его в лесу. Окуривание ладаном тоже входит в программу.

– Она хочет, чтобы я устроила мужу хипстерские похороны. Ловец снов над его могилой тоже надо будет повесить? Ничто так не передает инакомыслие, как солидная доза культурной апроприации. Я не могу там больше работать, – заявляю я.

– Можешь, конечно. – Би подходит к окну и зажигает сигарету. – Знаешь, тебе ведь не обязательно разбираться со всем этим в одиночку. Можешь позвонить Носферату и попросить ее подергать за ниточки.

Я ощетиниваюсь. Представляю, за какие ниточки подергает Аспен – прямо-таки чувствую, как они удавкой затягиваются у меня на шее.

– Обойдусь без Аспен. Я сама могу все организовать. Я обязана все организовать.

Может, я и не права, но это не столь важно. Возможно, я не сумею спланировать все до мелочей, зато в итоге докажу, как сильно любила Кью. Мотивация хоть и не лучшая – я сознаю, что на нее влияет грозная личность Аспен и ее осуждение, – но вполне приемлемая. Я докажу свекрови и всем остальным, что была хорошей женой. Что я и есть хорошая жена. Госпожа Вдова. Заведуй похоронами Аспен, все вокруг будет в каллах. Мы с родными получим приглашения только из соображений приличия, а в довесок к ним – набор колких уточнений: «Дресс-код указан на приглашении. Твоя сестра сможет прийти без детей?»

Буклеты, коими полиция снабжает вас после того, как отскребет останки вашего возлюбленного с автострады или сообщит, что ваш близкий теперь очень далеко, полны унылых советов об «адаптации» и необходимости подготовиться к скорби, которая нахлынет после первоначального оцепенения. Как будто скорбь не сопровождает меня всюду с момента смерти Кью, как будто я не живу с ощущением, что кто-то нашел промышленных размеров черпак для мороженого и выгреб им все мои внутренности. Не обращая внимания на все эти советы, я выделяю маркером номера телефонов, по которым можно обратиться за помощью в улаживании дел. Как только я собираюсь сделать первый звонок за день, экран моего телефона вспыхивает.

Это Аспен.

Носферату не сдается.

– Здравствуйте, Аспен.

Она времени зря не тратит.

– Ева, я оставила тебе не меньше пятнадцати сообщений. Ты не считаешь нужным сообщить, что тело моего сына можно забрать из морга?

Ее тон, как всегда, вызывает у меня желание расправить спину и выброситься из окна.

– Мне было некогда, – недобро отвечаю я. Би у окна корчит гримасу.

Аспен сообщает, что можно было организовать все «подобающим образом». Перечисляет миллиард моих упущений. Она так жестока, что у меня возникает чувство, будто я покинула свое тело и со стороны вижу выражение своего лица; Аспен в очередной раз напоминает: я была неспособна сделать Кью счастливым, поэтому ему не захотелось оставаться в живых: вот почему она должна заняться похоронами и обеспечить сыну достойные проводы. Мне же в голову лезут мысли о том, как в день свадьбы она отказалась поцеловать меня в щеку и для фотографии сделала вид, что приобнимает меня, хотя на самом деле ее рука даже меня не коснулась. Когда она упоминает о фамильном участке, я обретаю дар речи.

– Аспен, я передать не могу, насколько это не вариант в нашем случае.

Би не сводит с меня глаз.

– Нет… Нет… Мне все равно. Вы кричите, Аспен… Нет… Я не… Я… Аспен, я сама со всем разберусь. От вас ничего не требуется. У вас есть мой адрес. Можете прислать венок.

Я обрываю звонок и засовываю телефон под подушку, одновременно снимая трубку городского телефона с аппарата. Ничтожный успех, знаю; я взращиваю в себе чувство вины, проклюнувшееся из семечка понимания, что за дурацкий стимул – доказать всем, какая я примерная жена, – движет моей одержимостью. Я с готовностью погружаюсь в трудности планирования, надеясь, что результат стоит мук, что, возможно, хоть несколько невысказанных вопросов во взглядах окружающих получат ответы.

Би, все так же стоя у окна, спрашивает:

– «Желтые страницы» принести?

Я делю задачи на первичные и второстепенные. Пытаюсь на время заглушить свое отчаяние. Куда сложнее облажаться, когда от тебя и так ничего не ждут. Упрямство всегда было мне свойственно – я скорее расшибусь в лепешку, чем признаюсь, что мне не помешала бы помощь. Однако я беру себя в руки и делаю то, что клятвенно пообещала Аспен. Мысль, что придется вновь ступить за порог дома, вгоняет меня в панику, но, блин, она ведь притащилась сюда на своем «бентли», чтобы потребовать несуществующую записку. Нужно собраться.

– Позволь мне поехать с тобой, – умоляет Ма, но я решительно отказываюсь, велю ей отправляться домой и отдохнуть, говорю, мол, позвоню, как только почувствую, что не справляюсь. Она нехотя соглашается, и я умалчиваю: кажется, я не справляюсь с той самой секунды, когда обнаружила бездыханного Квентина в студии.

Я встречаюсь с ритуальными агентами, листаю каталоги со сравнительным анализом гробов из дуба и красного дерева и в какой-то момент спрашиваю у лысеющего мужчины по имени Фредерик, почему он считает, что я докажу любовь к мужу, выложив на тысячу больше за роскошную модель гроба, а не за может-и-не-столь-роскошный-но-все-равно-приличный-гроб-который-все-равно-никто-и-никогда-больше-не-увидит. Фредерик не находится с ответом, и я спокойно возвращаю ему каталог, выхожу на улицу и стою, прислонившись к стене здания, пока голова не прекращает кружиться. Пока я не прихожу в чувство. Я звоню Ма, она приезжает и отвозит меня домой. Слишком уставшая и неспособная преодолеть лестницу наверх, я сажусь на диван, смотрю в камин – смотрю и смотрю, и наконец в пять утра на меня находит вдохновение.

Когда мы только въехали в этот дом, центральное отопление устроило нам прохладный прием – отказалось работать. Пару дней я походила одетая как капуста и едва не получила обморожение в собственной спальне, потом решила, что с меня хватит. Кью предложил растопить камин, а я, стуча зубами, спросила его, с чего он взял, что мне известно, как это делается. Растопкой занялся сам Квентин – ему хватило ума использовать для розжига газету. Все закончилось тем, что он весь перепачкался в саже, и при виде его глазастой чумазой физиономии у меня поднялось настроение – я рассмеялась и стерла копоть у него с лица. Кью сходил за зефирками, которые мы затем поджарили в огне. Мы просидели у камина в обнимку до утра, и я в конце концов уснула у него на руках, а на следующий день он выложил умопомрачительную сумму за экстренный вызов водопроводчика, который починил нам бойлер, чтобы мне больше никогда не приходилось ложиться в постель окоченевшей. Тот пакет зефирок мы доедали почти год, и всякий раз, чувствуя, как они тают во рту, я вспоминала ту ночь: сажу, потрескивающий огонь, ледяные пальцы Кью под моими двумя свитерами и тремя футболками. Таков был Кью. Любитель мелких, но значительных жестов. Ненавистник стрижек. Исполнитель песен Бон Джови без иронии. Изобретатель оригинальных способов помириться после ссоры. Однажды после переезда мы поругались, и я, взбешенная собственной неспособностью облечь в слова мысль, почему он не прав и вообще идиот, просто расплакалась – за такие слезы себя обычно презираешь. Ну, знаете, когда тупо ревешь от злости и никакой другой реакции не предвидится. Кью вручил мне карандаш и бумагу – я чуть не запустила их ему в голову. Напиши все, что хочешь сказать, предложил он. Я тоже напишу. Так мы и сделали, и в конце концов я его простила, но это не помешало Кью собрать все те листки и отправить их в тот самый камин. Сентиментальная показуха – да, но это сработало. Мы смотрели, как бумага съеживается и истлевает вместе с остатками ярости. Кью купил мне роти[40], а потом у нас был такой примирительный секс, что у меня на пару дней заклинило левый бок.

И, поскольку мой муж был человеком, который совершал подобные поступки, который знал меня так хорошо, что мог предугадывать мои реакции, я, еле дождавшись божеского времени, беру телефон, звоню лысеющему ритуальному агенту и спрашиваю, принимает ли его поставщик гробов индивидуальные заказы.

– Что именно вас интересует? – уточняет агент.

– Довольно простая конструкция, – отвечаю я. – Гроб в форме лодки викингов.