Будь я другим человеком – тем, кто извлекает пользу даже из стечения самых разрушительных обстоятельств, – сказала бы, что самоубийство мужа и необходимость держаться, пока ваш мир разваливается на куски, – это отличная метафора того, как потеря формирует личность. Можно было бы порассуждать о том, как травма перестраивает вас, позволяя или даже побуждая жить дальше, – шажочек вперед, затем еще один и так далее. Я не из таких людей. Вполне логично, если смерть мужа отбрасывает вас на самое дно – это худшее, что может с вами случиться. Но потом вам нужно опознать его тело. Тело, которое вы обнимали окровавленными руками, взывая о помощи к службе спасения в худшую ночь в своей жизни. А почему нет? С какой стати вам должна полагаться отсрочка?

Дом полон людей. Сегодня суббота, и, поскольку обстоятельства временно превратили меня в ядро семьи, все здесь. Внизу в кухне Нейт заведует грилем. Под раскаленным докрасна нагревательным элементом подрумянивается рядок полосок бекона. Рядом топчется Клео. Папа варит кофе. Ма полирует поверхности. Алекс и Глория умоляют детей не беситься. Би нигде не видать. Когда я захожу в кухню, гвалт затихает на полсекунды, и я вижу себя их глазами: волосы как мочалка, одета в черт-те что из гардероба Квентина, немытая и заспанная. Я взмахиваю руками в знак некоего приветствия, и все возвращаются к своим занятиям. Я плюхаюсь в кресло, и папа ставит передо мной чашку мятного чая. Я растягиваю губы, надеясь, что это сойдет за улыбку, но, судя по хмурому выражению папиного лица, получается так себе. Приятно быть в центре событий, когда тебя при этом не терзают со всех сторон. У меня противоречивое настроение – не хочется быть одной, но в то же время не хочется ни с кем общаться. Распознают это все. Все, кроме Клео – она шаркает в мою сторону с решительной улыбкой на лице.

– Привет, Ева, – говорит она. Склоняется, обдает меня удушливым ароматом «Мисс Диор» и неловко обнимает. Мы никогда не были особенно близки, но она старается проявить доброту, и мне следовало бы ответить тем же.

Я похлопываю ее по спине.

– Привет, Клео. Как дела?

– Ой, ну знаешь! Куча работы, этот вечно где-то пропадает. – Она кивает в сторону Нейта, который настороженно наблюдает за нами с кулинарной лопаткой в руке.

– Пропадает здесь, ты хочешь сказать? – Я злюка. Клео упорно старается быть милашкой. Проблема в том, что у меня иссяк запас эмпатии. Социальные навыки сошли на нет.

Клео все еще улыбается. У нее кожа вообще без пор.

– В последнее время у него ни минутки свободной! – говорит она, а потом вспоминает, почему ей приходится делить Нейта с кем-то еще. – Ты хорошо выглядишь, Ева. Так… похудела.

– Господи, – бормочет Нейт.

Клео возмущена.

– Что? Она и правда выглядит похудевшей.

– Да, потому что она ничего не ест. У нее депрессия, – объясняет Нейт.

Пока они ругаются, я выскальзываю из комнаты и ухожу с чаем в пустую гостиную. Развалившись на диване, я утыкаюсь взглядом в камин. Через некоторое время понимаю, что не одна. Мой племянник Бенджамин стоит возле подлокотника дивана и с любопытством за мной наблюдает. Бену четыре («Почти пять, тетя Ева-а-а-а!»), но он мелковат для своего возраста. Глория с волнением ждет его первого скачка роста – она любит Бена и малышом. Недостаток роста он сполна компенсирует своей умильностью. И сообразительностью не по годам.

Интересно, какой он меня видит. Глории, пусть она и реалистка по жизни, не хватает столь же прагматичного отношения к собственным детям. Она убеждена, что ее отпрыски – ключ к моему спасению, и навязывает мне Бена и его старшую сестру Элечи (Элли для краткости) при каждой удобной возможности. Однако, осознав глубину моей печали, Гло тихонько сняла с детей повинность «подбадривать тетю Еву», и теперь я вижу их куда реже. Поэтому лицезреть племянника в рубашечке с Бэтменом приятно. Он залезает на диван.

– Ты болеешь? – спрашивает Бен. Он – единственный знакомый мне человек, который способен обнимать взглядом.

Не знаю, что ему на это ответить. Иногда в отсутствие Кью я чувствую себя настолько изможденной, что кажется, будто мне уже пора в больницу. Хотя чаще всего это просто усталость.

– Нет, я не болею.

Похоже, он мне не верит.

– А где дядя Кью?

– Его… здесь больше нет, – осторожно отвечаю я.

– Потому что он мертв. – Бен достаточно умен, чтобы произнести это серьезным тоном. – Умер.

– Да. Он умер. Его уже не вернуть. – Голос дрожит, и Бен гладит мою ногу, как щеночка.

– Это грустно. У меня кролик умер, и мне тоже было грустно. Дядя Кью был лучше, чем Ракета.

Из-под века выскальзывает слеза и скатывается по щеке.

– Да. Дядя Кью был лучше всех.

– Мама говорит, что ты скоро поправишься. Но ты ведь грустишь уже сто миллионов лет. – Бен. Любитель гипербол.

Я обнимаю племянника и притягиваю к себе.

– Ну, может, не сто миллионов. Но да, мне очень грустно.

– А на следующей неделе тебе станет лучше?

Вот чего все ждут. Но это не просто. Такое не отпускает. Через две недели, шесть месяцев, десять лет Кью все еще будет мертв, а я, вдова, все так же буду биться о скалы горя из-за потери мужа. Лучше не станет – но и хуже тоже.

Для малыша четырех (почти пяти!) лет от роду это может быть сложновато, поэтому я стискиваю его ладошку и говорю:

– Надеюсь.

Довольный моим ответом, Бен встает на колени, обхватывает меня за шею и запечатлевает на щеке весьма слюнявый поцелуй. Потом удаляется из гостиной – и в этот самый миг в дом заходит Би. Она шагает прямиком на кухню и громко спрашивает: «Вы ей сказали?», за что получает шквал возмущенных возгласов.

Через минуту в гостиную набивается куча взрослых. Ни племянника, ни племянницы среди них нет – детей явно отослали куда-то в дальний конец дома.

Я обвожу взглядом выстроившееся передо мной семейство. Клео так напряжена, что я опасаюсь, не переломится ли она пополам.

– Расслабься, Клео. У тебя такой вид, будто ты сейчас в обморок рухнешь, – говорю я. Она хлопает себя по щекам.

Нейт прищуривается.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – отвечает Глория. Но что это с ней – неужели взволнована?

Я вздыхаю.

– Вы мне что-то сообщить хотели?

Папа делает шаг вперед. Садится рядом со мной и разглаживает брюки.

– Инспектор Морган звонил, nke m[38]. Помнишь его?

Я застываю. Я помню только униформу и множество рук, помогающих мне подняться на ноги. Помню бесконечные вопросы и взгляды, полные осуждения и жалости. Воспоминания эти расплывчаты. Я не могу вспомнить инспектора Моргана. Не могу вспомнить кого-то одного. Не сейчас.

– Это он ведет… дело Квентина. – Папа осторожно выбирает слова. – Он позвонил и сказал, что патологоанатом провел Квентину… вскрытие, и его разрешили забрать.

Разрешили. Звучит официально, так снисходительно. Как будто кто-то дал добро забрать Кью из тюрьмы или лагеря военнопленных. Прошло две недели. Я, видимо по глупости, считала, что этот вопрос, как и многие другие, решится с чужой помощью.

– Но… – начинаю я.

– Была… – Папа делает паузу. – Случилась небольшая задержка. Какая-то проблема с документами, а потом, гм, мать Квентина запросила еще и частное вскрытие. Запрос, конечно, отклонили.

Все это не новости. Подозреваю, что родные долго обсуждали, как бы получше, поаккуратнее сообщить об этом мне. Мой муж даже в посмертии продолжает вести противостояние с собственной матерью. А я совершенно не в курсе.

Папа берет меня за руку.

– Тебе ни к чему заниматься этим в одиночку. Мы поедем с тобой. – Я вспоминаю, как Ма рассказывала, что полюбила папу в первую очередь за его чуткость.

До меня не доходит, что он пытается мне сказать. Чем мне не надо заниматься в одиночку? Но затем накрывает жутким осознанием.

– Они хотят, чтобы я в морг приехала?

– Это быстро, – вставляет Ма. – Мы ни на секунду тебя не оставим.

– Будет тяжко, – говорит папа.

– Не будет, – возражаю я, – потому что я туда не поеду. Извините. – Я встаю с дивана.

– Ева. Погоди. – Глория преграждает мне путь. Я не в настроении это слушать.

– Глория. Мне надо пописать. Уйдешь ты с моей дороги или нет, я сдерживать себя не буду.

Она отступает.

Разумеется, я еду в морг. Деваться некуда. Единственная альтернатива – позволить Аспен взять все в свои руки, но, честно скажу, я скорее в канализационный отстойник нырну, чем заговорю с ней. Кроме того, сколь бы обескураживающей ни была перспектива, поездка в морг означает новую встречу с Квентином.

Морг – странное место. По пути туда папа пытается мне это втолковать. Объясняет, что атмосфера там по определению гнетущая, и, если мне станет нехорошо, можно выйти в любой момент. Я слышу его, но не вслушиваюсь. Меня занимают мысли, увижу ли я открытую грудную клетку и прочие обезображенные части тела. Единственный человек, с которым мне хочется обсудить, психану я в морге или нет, это сам Кью. Какая метаирония. Или как там. Мне говорят, что в нашем случае процесс идет в обратном порядке. Судмедэксперт заказал вскрытие – оспорить такое решение человек вроде меня, не обладающий заметным положением в обществе, не имеет права. Оказывается, мне отправили несколько писем, оставили несколько голосовых сообщений, которые я проигнорировала, – и сделала это «СОС», она же секретарь отделения судмедэкспертизы. Очередной акроним обрел смысл. Кто бы знал, что смерть так познавательна? Именно эта незнакомая женщина убедила моих родителей, что я, вероятно, пожалею, если упущу последнюю возможность увидеть мужа, прежде чем он навсегда скроется в холодных недрах кладбища.

Мы приезжаем на место; наконец я, набравшись мужества, выбираюсь из машины, Ма и папа обступают меня с обеих сторон, и мы вместе заходим в прохладный, полутемный зал для прощания. Стоит мертвая тишина. Мертвая. Ха. Инспектор Морган и, судя по всему, секретарь отделения судмедэкспертизы стоят рядом – мрачный и слегка пугающий дуэт. Позади них, за тонированным стеклом – Кью.

У него нет бирки, прицепленной к большому пальцу ноги, как показывают в кино, но кожа бесцветная. Я отворачиваюсь и делаю глубокий вдох, поскольку на одну ужасную секунду мне кажется, что я сейчас сблюю все сегодня съеденное плюс несколько жизненно важных органов. Я сосредотачиваю внимание на автоматическом освежителе воздуха, приклеенном к стене на уровне щиколотки. Тщетная попытка замаскировать запахи химикатов и смерти, пропитавшие даже зал для прощания.

Я заставляю себя повернуться. Мой муж высокий, худощавый, мускулистый. Он лучится сардоническими улыбками, которые я так люблю. У него пальцы художника, которыми он умело пользуется, чтобы превращать меня в посторгазмическое желе. Набор конечностей, безжизненная оболочка – это не он. Вот только теперь это именно он и есть. Я прижимаю ладони к окну, дыхание затуманивает стекло и размывает лицо Кью. Ма вполголоса читает молитву. Я стираю конденсат.

– Привет, – шепчу я в окно. – Было бы здорово, если бы ты сейчас очнулся. Обещаю, что не буду сердиться. – Он по-прежнему мертв.

– Можно мне туда зайти? – спрашиваю я. – Просто чтобы… Ему там холодно. – Мамины молитвы позади меня становятся громче.

Инспектор Морган явно не впервые видит подобную сцену и, словно читая некую методичку на память, мягко объясняет мне, что протокол это запрещает.

– Не могу представить, как вам сейчас тяжело.

Я не свожу глаз с Кью. Он так близко и так далеко. Мне просто хочется провести пальцами по его скулам, как я делала, когда он медленно пробуждался ото сна. Невозможность быть рядом с ним – жестокое испытание, к которому я оказалась не готова. Инспектор Морган переминается с ноги на ногу. Он достаточно тактичен, чтобы не поглядывать на часы, но почесывает запястье рядом с ними. Я отвожу взгляд от мужа.

– Мне надо что-нибудь подписать? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает инспектор. – Помимо прочего – справку о наследовании, чтобы мы могли вернуть вам имущество мистера Морроу.

– Имущество? – тупо переспрашиваю я.

– Э-э-э… личные вещи вашего мужа, которые были при нем в момент смерти.

Родители усаживают меня в кресло, прежде чем я успеваю понять, что ноги меня больше не держат. Инспектор Морган наблюдает за нами, сжав губы в тонкую линию. Вот во что превратилась моя жизнь? Я буду падать духом при малейшем намеке на стресс? Как тогда разобрать полный шкаф одежды, на который я не могу пока даже взглянуть? Его офис со всеми прибамбасами, которые делали Квентина Квентином? Я сижу в кресле и не вмешиваюсь, пока взрослые разбираются со всей этой нелепицей.

– Ничего страшного, мистер и миссис Езенва. – Инспектор Морган сменил тон на утешительный. – Реакция вашей дочери вполне ожидаема. Нам всего лишь нужна ее подпись на паре бланков, и на этом все закончится.

Папа бросает в мою сторону полный сомнений взгляд. Я фокусируюсь на потолке и пересчитываю квадратики потолочного покрытия.

– Хотите стакан воды? – Рядом со мной материализуется СОС. У нее мышиная мордашка с большими глазами, прямая челка, которая закрывает брови, на девице симпатичный бледно-зеленый кардиган. Она кажется недостаточно взрослой, чтобы иметь дело со смертью. – Не хотите воды, да?

– Ой. Не знаю. Нет, спасибо. Разве что вы ромом ее разбавите.

Она улыбается. Уголками губ. Всего на долю секунды.

– Простите, алкоголь мы тут не подаем.

– Нет. Это шутка.

Ма оттерла следы моих пальцев со стекла. Она смотрит на Кью. Я утыкаюсь взглядом в ковер.

– У вас очень привлекательный муж, – говорит СОС, и мне почему-то от этого легче. – Прекрасное строение лица. Насчет бланков. Если вы не сможете их подписать, вызовут другого члена семьи. Не считая вас, ближайший член семьи – его мать, так ведь?

– Боже упаси.

– А-а. Отношения со свекровью не очень?

– Свекровь сама по себе – не очень.

– Тогда я бы на вашем месте подписала бланки. – СОС похлопывает меня по плечу и умолкает. Инспектор Морган покашливает.

Я подхожу к Ма, стоящей у смотрового окна. Выбившаяся прядь волос залезла Кью в ухо, и я вспоминаю наш последний разговор о том, что ему пора подстричься. Может, он просто спит? Мог бы проснуться и положить конец всему этому аду.

– Пожалуйста, – шепчу я ему.

Ничего не происходит.

Я поворачиваюсь к инспектору Моргану.

– Что мне нужно подписать?

Солнце садится, и, вернувшись домой, я закрываюсь в спальне и разглядываю выданный мне прозрачный пластиковый пакет с вещами Кью. Чуть раньше случился не очень приятный момент, когда меня захлестнуло осознанием, что я больше никогда его не увижу, и я отказалась выходить из зала для прощаний, и тогда папе и СОС пришлось меня уговаривать. Я плакала всю обратную дорогу, а Ма гладила меня по коленке и тихо приговаривала «ну все, все», от чего легче вообще не становилось.

В пакете – мобильник Кью, его кошелек и обручальное кольцо, все оттерто дочиста. Его одежда, сказал инспектор Морган, возврату не подлежит.

– А куда ее дели? – со слезами в голосе спросила я.

Он неловко поерзал.

– Ее уничтожили.

После этого папе пришлось силой усадить меня в машину. По моим глазам он понял, что дело худо.

У меня перехватывает дух еще до того, как я открываю пакет. Когда Кью испустил свой последний вздох, эти вещи были с ним – а должна была я. Хорошо, что его кошелек теперь у меня, однако каждый из этих предметов – напоминание, что я не смогла его спасти. Что он не хотел быть спасенным. Я открываю кошелек, откладываю в сторону смятые десятки, вытряхиваю мелочь. И достаю снимки, которые он хранил в отделении для фотографии: мы беззаботно улыбаемся в день нашей свадьбы; я дрыхну без задних ног; мы, вымокшие до трусов, сияем от радости после того, как провели ветреный день на пляже Пил острова Мэн. Три фрагмента воспоминаний – микроскопические окна в мир, который был и которого больше не будет.

Я подвешиваю обручальное кольцо Кью на цепочку и застегиваю ее на шее. Кольцо ложится поверх моего разбитого сердца, что вполне уместно. Даже заряженный, телефон Кью отказывается включаться; он мертв, затих навсегда, как и его владелец.

Квентин делал снимки для серии материалов о пляжах в Великобритании для журнала о путешествиях и перед тем днем провел шесть недель, слоняясь по самым отдаленным пляжам острова Мэн, звоня мне из крошечных гостиниц Девона, Норфлока и Внешних Гебридских островов. Примерно в то же время фотографический мир обратил внимание на Квентина – его талант вызывал интерес и тихим упорством автора, и сложным и необычным происхождением Кью. Поначалу было в этом что-то романтичное: я смотрела в «Фейстайме» на застывшее лицо Кью, когда пропадал сигнал, и мы шутили, что все местные предприниматели, видимо, договорились обклеить свои заведения одними и теми же аляповатыми обоями в цветочек. Мы были влюбленными в разлуке, которых подводили география и ненадежность технологий. Кью устал от этого первым. Удивительно, поскольку тогда его мечты воплощались в жизнь. На следующее утро после нескольких неудачных попыток принять видеозвонок из Пемброкшира я открыла глаза и обнаружила Кью рядом – он провел в пути ко мне всю ночь.

– В следующую командировку ты едешь вместе со мной. На остров Мэн. Это всего на пару дней, но, может, продлим поездку и отметим там мой день рождения?

В самые долгие съемочные дни Кью, несмотря на ранние отъезды, заказывал для меня завтрак, который приносили под дверь как раз к моему пробуждению. Квентин возвращался усталым, но в приподнятом состоянии духа, и лез ко мне, а я со смехом вопила, чтобы сначала принял душ и вымыл весь песок из волос. Я разминала ему плечи и задергивала шторы, чтобы он мог поспать часик до ужина. Кью отснял столько пляжей острова Мэн, сколько успел, и в день, когда он снимал Пил, надел на меня свою ветровку и, посадив меня к себе на закорки, принес к самой кромке прибоя – брызги окатили нас обоих, наш смех унес ветер.

– Боже, как мне тут нравится, – сказал Кью по дороге обратно в отель.

– А мне тут нравишься ты, – отозвалась я.

– Больше, чем в Лондоне?

– В Лондоне ты иногда ведешь себя как говнюк.

Он запустил руки ко мне под ветровку и принялся щекотать, пока я не пригрозила местью.

– Знаешь, мне здесь так хорошо, что и умереть не жалко, – сказал он.

– Ой, давай-ка без этого. Тоже мне любитель драмы. Зачем портить отпуск умиранием? Мужики такие беспардонные существа.

Кью рассмеялся.

– Когда я умру, – сказал он, – хочу, чтобы меня похоронили как викинга.

– В смысле, хочешь умереть в бою, или от переохлаждения, или какой-нибудь там гангрены?

– Нет, – возразил Квентин, – хочу, чтобы меня положили в лодку, как у викингов, подожгли и запустили в открытое море. Как короля.

– Ясно. Куда больше шансов договориться, чтобы тебя положили на катамаран и отправили в заплыв по Серпентину[39]. Как тебе такой вариант?

Мы посмеялись и больше никогда не задумывались о том, что однажды смерть найдет нас и все те миленькие разговорчики о скандинавских похоронных обрядах останутся лишь мечтами, поскольку я буду так обессилена тоской, что воли у меня хватит только взять телефон и обратиться к духовникам с мольбой позволить мне отпеть мужа.