На углу Седьмой улицы и Лэндис Уилла с трудом продолжала переставлять ноги в резиновых сапогах по раскисшей грязи. Но проблемой была не грязь. Мысль, чтобы войти в дверь кирпичного здания, видневшегося в конце квартала, – вот что составляло проблему, она испытывала необъяснимое желание не делать этого. Как журналистка, Уилла без предупреждения звонила сенаторам, ученым – лауреатам Нобелевской премии, матери астронавта, погибшего при взрыве шаттла. Казалось бы, что могло быть хуже?

Она перешла на противоположную сторону Седьмой улицы, чтобы обойти очередной завал обломанных древесных ветвей на тротуаре. Конец сентября принес два сокрушительных урагана – хвосты мощных циклонов, зародившихся над Атлантикой. В нынешнем году циклоны возникли раньше срока и оказались сильнее обычного. Люди перестали праздно болтать о погоде, словно боялись накликать беду, а синоптики на телевидении обсуждали штормовой нагон воды на побережье и скорость ветра, доселе невиданные. Даже в глубинных районах, далеко от моря, Нью-Джерси все еще не мог оправиться после урагана «Сэнди», который в свое время, несколько лет назад, назвали ураганом века. Теперь такое определение казалось нелепым. Тот ураган, как выяснилось, был всего лишь подростком с психологической проблемой управления гневом, которая усугубилась впоследствии.

Уилла остановилась перед кованой чугунной оградой, чтобы получше рассмотреть маленький деревянный дом перед Вайнлендским историческим обществом. Вероятно, когда-то он был одним из окраинных домов, оказавшихся теперь в центре; табличка на нем поясняла, что это – первый дом, построенный в Вайнленде. Своего рода претензия на то, что все вигвамы и хибары беглых рабов растворились в лесах до того, как сюда пришли земельные бароны, подумала Уилла. Маленькое шале выглядело бодрее для своего возраста, чем дом Уиллы, который буквально растворялся в истории. Во время двух последних ураганов власти приказали жителям не выходить на улицу, закрыть окна и спрятаться во внутренних помещениях – «укрытие на месте»![79] Ее дом, однако, представлял собой сомнительное укрытие. Первый ураган проделал брешь в крыше, и вода хлынула на «лестницу для слуг», как они ее в шутку называли. Уилла объявила это местом бедствия и запечатала клейкой лентой дверь с улицы на лестницу.

Второй ураган имел еще худшие последствия. Посреди ночи их разбудил страшный треск, и, взбежав наверх, они обнаружили рухнувший потолок, заваливший осколками кабинет Уиллы: пол, письменный стол, абажур, книги. Она приняла это особенно близко к сердцу и плакала, пока Яно вынимал грязно-белые ошметки штукатурки из принтера и клавиатуры компьютера. Стол они накрыли пластиковой пленкой, чтобы он не промок до утра, когда предстояло перетащить остаточные атрибуты ее профессионализма в угол спальни.

Уилла сказала Яно, что нельзя рассчитывать на посторонние деньги для ремонта их дома, но сегодня проглотила свою гордость. План состоял в том, чтобы откопать корни архитектурной родословной, которая могла бы позволить им претендовать на ссуду или грант, хотя Уилла была почти уверена, что это тупиковый путь. Она не хотела вступать на него, потому что, когда захлопнется эта дверь, другой не останется.

На парадной двери Вайнлендского исторического общества висела табличка «Открыто», прикрепленная к дребезжавшему окошку из антикварного стекла, так что, переступая порог, Уилла чувствовала себя путешественницей во времени. Это сентиментальное ощущение исчезло, пока она вытирала ноги о щетинистый коврик и глаза ее привыкали к сумраку. На узком стеллаже, опоясывавшем верхнюю часть комнаты, теснился ошеломляющий ассортимент ваз и всевозможных безделушек, а стены были увешаны темными портретами каких-то отцов города – все с бородами и в шляпах. Хотя нет, была среди них и одна мать города, в платье с воротником-стойкой, который, казалось, больно сдавливал ей горло, что подтверждал и ее печальный взгляд.

Граммофон с черным раструбом-колокольчиком стоял на столе среди причудливых фарфоровых урн. Это был один из тех народных музеев, где царит фольклорная мешанина. Что делать с дедушкиной коллекцией наконечников для стрел, когда вычищаешь дом? Нести в Историческое общество! Здесь ее могут разместить под одним стеклом с потускневшим серебряным сервизом чьей-нибудь бабушки. Сквозь налет пыли и рассеянный свет взгляд Уиллы перескакивал с одной витрины на другую. Одна была заполнена длинными цепями из стеклянных звеньев. Какой смысл в стеклянных цепях? Разве что сажать на них стеклянных собак. У Уиллы закружилась голова. Потолок в комнате был высоким, и в ней могло быть много воздуха, если бы она не была забита столами для экспонатов и комплектами мебели разных десятилетий, сгруппированными в виде отдельных комнат. В одном углу был представлен кабинет XIX века: декорированный письменный стол-бюро с убирающейся крышкой и маленький печатный станок. Заметив краем глаза, она вернулась, чтобы внимательнее рассмотреть обитое красным бархатом кресло с высокой спинкой, сделанное из чего-то похожего на коровьи рога, – причудливый трон былого тщеславия. Уилла чувствовала себя так, словно время рушилось на нее, как обвалившийся потолок. Ее единственным желанием было развернуться и уйти.

– Здравствуйте. – Из какого-то кабинета вышел мужчина. – Чем могу вам помочь?

– Добрый день. Я… – Она запнулась, сбитая с толку его появлением. – Я в городе недавно, мы переехали этим летом. Ну и конечно, интересуюсь его историей. Мне хотелось бы кое-что узнать.

Он шагнул вперед и решительно протянул Уилле маленькую белую руку.

– Кристофер Хок. Я бываю здесь большую часть недели.

– Уилла Нокс. Журналистка.

– Из какого издания?

– В настоящее время – фрилансер. Раньше работала в нескольких.

Мистер Хок, мужчина около пяти футов ростом, был в чистом, но чрезвычайно старомодном костюме-тройке. Белые волосы спускались до плеч, однако выглядели опрятно, седая борода была аккуратно подстрижена, а кожа казалась настолько прозрачной, что Уилла подумала: уж не страдает ли он нарушением пигментации?

– Нокс, – повторил он. – Уилла? Как писательница?

Она улыбнулась. Редко кто улавливал эту связь.

– Да, моя мама была поклонницей писательницы Кэсер[80]. В определенном роде она сама жила, как Антония.

Он выслушал ее пестрые «верительные грамоты», слегка прищурившись.

– Хотите экскурсию «от Кука»[81] или чтобы я помог вам найти что-либо конкретное? Или предпочитаете, чтобы я оставил вас и вы покопались бы тут сами?

Голос звучал молодо. Уилла снова взглянула на его белые волосы: не ввели ли они ее в заблуждение? Одежда на мужчине была определенно старой, но, может, сам он – нет? У него альбинизм? Лицо гладкое, совсем без морщин, словно у восковой фигуры. Она отвела взгляд от Кристофера Хока и посмотрела на «рогатое» кресло.

– Спасибо, думаю, руководство мне не помешает.

– Это кресло принадлежало Чарлзу Лэндису. Полагаю, азы местной истории вам известны.

– Это… ковбойский мебельный дизайн?

– Капитан Лэндис обладал экзотическим вкусом. Это была викторианская эстетика. Расширение границ мира, отраженное в собственном доме. Примитивизм и чудаковатость были в моде.

– Расскажите мне о Лэндисе.

Он слегка отпрянул и даже, кажется, вздрогнул, как если бы она сказала: «Напомните мне еще раз, кто такой Джордж Вашингтон».

– Чарлз Лэндис был основателем Вайнленда.

– Да, это я слышала. Агент по земельной собственности и визионер-утопист.

– Совершенно верно.

– Значит, он целенаправленно основал этот город как коммуну? Когда это было?

– Землю он купил в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Обследовал ее, проложил дороги на координатной сетке, построил железную дорогу и создал газету, чтобы распространять информацию. Его мечтой была самодостаточная колония людей сельского труда и интеллектуалов. Садоводы и свободные мыслители, процветающие бок о бок.

Уилла улыбнулась:

– И как у него получилось?

– В сущности, хорошо. Лэндис написал книгу «История собственной жизни основателя». Разумеется, это его версия событий.

– Да.

– У нас тут хранятся старые архивы, в том числе все, начиная с первых, выпуски «Вайнленд уикли» и других местных газет. А также артефакты и личные бумаги множества выдающихся граждан Вайнленда за многие годы.

– Замечательно, – произнесла Уилла, стараясь не выдать, что она на самом деле думает о здешней системе хранения фондов. Даже если оставить в стороне организацию экспозиции, помещение было сырым и пыльным, летом, скорее всего, еще и душным, явно предрасположенным к плесени.

Уилла вглядывалась в портрет знаменитого автократа, краснощекого, со странно обвисшей копной волос. Немного аляповато для земельного барона, отметила она, но трудно судить о стандартах определенных периодов былых времен. Например, люди не всегда мылись. Мистер Хок тем временем ставил галочки в экспонатах в своей описи.

– Этот пейзаж в золоченой раме висел в его личном кабинете на Лэндис-авеню. Платье и шаль на манекене принадлежали его жене. Сувениры, собранные на том столике, были привезены им самим из заморских путешествий.

Уилла поняла, что выпустила из бутылки джинна осанны Лэндису, и подумала: а что этот человек делает здесь целыми днями, когда у него нет аудитории? В комнате веяло духом мисс Хэвишем из «Больших надежд» Диккенса – престарелой дамы в неизменном подвенечном платье, спустя пятьдесят лет после того, как ее бросили у алтаря, плавающей, словно призрак, по своему затянутому паутиной дому с бесформенными останками свадебного банкета на столе. Уилла с трудом прогнала видение бледного джентльмена, выкатывающего в зал мумифицированный свадебный торт.

– Вайнленд действительно так сильно отличался от других городов в то время? – спросила она.

– Да. Лэндис верил, что совершенствование человека – проблема общественная. Все, кто приобретал землю, соглашались на определенные условия: в течение года построить жилье и культивировать землю в соответствии с его системой благоустройства.

– Тенистые деревья и все такое прочее?

– Тенистые деревья, отступ от красной линии[82], стрижка кустарников и так далее.

Она улыбнулась.

– Счастливая викторианская мечта: буйная растительность, которая, однако, должна содержаться в строгих рамках и быть вечно прекрасной.

– Но красота была лишь началом, – перебил он ее – довольно бесцеремонно для гида, подумала Уилла, хотя и понимала, что она его подначила. – Лэндис ввел современную систему образования, доступную для всех рас, за сто лет до того, как в Соединенных Штатах официально разрешили цветным обучаться вместе с белыми.

– Неужели? Это впечатляет.

– Да. Он мыслил весьма дальновидно. Его трудовые договоры делали землю доступной для бедных фермеров и иммигрантов, и одновременно он создавал прогрессивные сообщества, желая привлекать самых выдающихся интеллектуалов и реформаторов своего времени.

– Например? – Она не могла решить, продолжать ли подкалывать Хока или медленно отступить.

– Это длинный список. Изобретатель Уильям Даггетт. Томас Уэлш, создатель неферментированного виноградного сока. Мэри Трит, одна из известнейших женщин – ученых девятнадцатого века, переписывавшаяся с Чарлзом Дарвином. Много суфражисток: Сьюзен Пирсон, даже в какой-то период – Виктория Вудхалл.

– Подождите! Создатель неферментированного виноградного сока, вы сказали?

– Да, Томас Би Уэлш. Завод безалкогольных напитков был важным предприятием в Вайнленде. – Раскрытой ладонью Хок указал на музейную витрину, заполненную артефактами, связанными с производством виноградного сока. – До Уэлша никому и в голову не приходило разливать по бутылкам неферментированный сок.

– А зачем это вообще нужно? Ферментированные напитки, знаете ли, – Уилла усмехнулась, – были достаточно хороши даже для Иисуса и остальных.

– Трезвость была жизненно важна для осуществления мечты, – холодно промолвил он. – Лэндис рассматривал запрет на алкоголь как защиту семей и трудовых навыков своих новых поселенцев.

– Однако это можно трактовать и как посягательство на свободомыслие.

– В течение первых десяти лет в Вайнленде появилось восемнадцать бесплатных средних школ, а также одна из первых старших школ в стране. Три частные семинарии, четырнадцать церквей, были созданы масонская ложа, профсоюзы «Одд Феллоуз»[83], публичная библиотека, и на Сливовой улице построена ратуша, в которой читали известные на всю страну циклы лекций.

Полное отсутствие у него чувства юмора подталкивало Уиллу к отступлению, но теперь это было уже не так легко сделать – Хок завелся.

– Сьюзен Фаулер и Мэри Тиллотсон были одними из первых активисток движения за реформу одежды. Тиллотсон провела некоторое время в вайнлендской тюрьме за ношение брюк. Вайнлендская ассоциация за равенство прав в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году принимала здесь Сьюзен Би Энтони[84], и в том году женщины Вайнленда голосовали на президентских выборах.

– Вряд ли. До принятия Девятнадцатой поправки оставалось еще лет пятьдесят.

– Для них рядом с официальной была установлена отдельная избирательная урна. Она вон там.

Под его укоризненным взглядом, стесняясь своих грязных сапог, Уилла приблизилась к экспонату – ящику с прорезью, обитому зеленым бархатом. На старинной фотографии над ним женщины в шляпках проталкивались сквозь толпу мужчин, судя по всему, в день выборов образца XIX века.

– Но их голоса все равно не могли быть засчитаны при подведении итогов. Они знали об этом?

– Типичная ошибка в рассуждениях о прошлом – считать, что тогда люди были наивнее нас.

«Интересно, как часто этому чопорному джентльмену приходится общаться с публикой?» – подумала Уилла. Тем не менее она признала его правоту.

– В 1868 году собрание женщин Вайнленда организовало свое участие в президентских выборах в знак протеста против преобладавшего в то время мнения, будто женщины не пойдут на выборы, даже если получат такое право. Это стало общенациональной новостью.

– Здесь это произошло впервые?

– Насколько нам известно, да.

– Потрясающе. Честно. – Она склонилась вперед, чтобы получше рассмотреть фотографию. – Значит, вероятно, это – первый в США доподлинный снимок голосующих женщин?

– Да, мы так считаем.

– Вы храните его оригинал в надежном месте? Ну, в пожаробезопасном, с климат-контролем?

Бледные глаза Хока погрустнели, и Уилла поняла, что невольно наступила ему на больную мозоль.

– Наш бюджет почти на нуле. Мы – одно из старейших исторических обществ в стране, оно было создано почти одновременно с основанием Вайнленда. Но люди больше не интересуются историей, и пожертвования иссякли. Я пытаюсь что-то делать, но что могу я один? Бумажный архив в плачевном состоянии. Должен признаться, множество наших материалов просто свалены наверху в картонных коробках из-под пива.

– Это же ужасно. У вас наверняка там есть настоящие сокровища. – Отсутствие пожертвований для сохранения ценнейших вайнлендских архивов не предвещало ничего хорошего для золотоискательского проекта Уиллы. – Все это очень интересно, – сказала она. – Я бы с удовольствием написала статью о Лэндисе и его утопическом идеале. Но сегодня я здесь по весьма специфическому поводу.

– Специфическое – мой конек, – заявил Хок.

– Тогда вот вам адрес: Сливовая улица, семьсот сорок четыре. Большой кирпичный дом с двумя печными трубами, неподалеку от пересечения с Шестой улицей. Можете что-нибудь рассказать мне о нем?

– Например?

– Должна признаться, это сродни поискам черной кошки в темной комнате. Я ищу какие-нибудь свидетельства его исторической значимости.

– То есть вас интересует вероятность его включенности в исторический реестр?

– Меня интересуют гранты, которые выделяютна сохранение домов, включенных в этот реестр. Дом исполнен старинного шарма, но находится в ужасном состоянии. Мы были бы счастливы найти кого-нибудь, кто заплатил бы за то, чтобы не дать ему развалиться.

– Что ж, вы пришли в правильное место, однако опоздали на несколько десятилетий. Как я уже говорил, наш город почти утратил интерес к своей исторической гордости. Однако не нужно считать, что этот интерес умер. Дайте подумать. – Хок внимательно посмотрел на Уиллу и неожиданно воодушевился. – Идемте со мной, – коротко сказал он, разворачиваясь и направляясь к двери, из которой недавно вышел. Озадаченная, она последовала за ним в длинную узкую комнату с книжными стеллажами, от пола до потолка покрывавшими стены с обеих сторон. Хок шагал впереди, убирая с дороги толстые бухгалтерские книги, узкие каталожные ящики и продолжая говорить через плечо. – У нас нет исчерпывающего списка, но есть фотографии всех домов города, построенных до тысяча девятисотого года. Думаете, ваш настолько стар?

– Уверена. – На самом деле Уилла понятия не имела.

– К сожалению, эти материалы еще недостаточно классифицированы. Большая их часть находится в коробках. Работа может оказаться нудной, но вы просмотрите эти кучи фотографий – вдруг там найдется ваш дом. Допустим, что он до сих пор сохранил свой аутентичный вид и не испорчен новейшими архитектурными изысками. Другой путь – изучить справочники.

– Телефонные? – Уилла удивилась, что телефонные справочники пережили период исторического забвения. Она и припомнить не могла, когда в последний раз пользовалась подобным справочником.

– Нет. Жилищные. Дотелефонных времен. У нас хранятся такие справочники с тысяча восемьсот шестьдесят шестого по конец восемьсот семидесятых годов. Лэндис публиковал ежегодники с адресами и именами домовладельцев и жильцов. Идея заключалась в том, чтобы поощрять светские визиты. Можете поискать в них, не жил ли кто-нибудь важный в вашем доме.

– В отличие от дня сегодняшнего, – шутливо добавила она, но Хок определенно не был расположен улыбаться.

– К сожалению, эти списки составлены в алфавитном порядке, по именам владельцев, а не по адресам. Чтобы отыскать то, что вам нужно, придется просмотреть множество страниц. Повторите, пожалуйста, адрес.

– Восточная Сливовая, семьсот сорок четыре.

Он обернулся и посмотрел на Уиллу.

– Что? – спросила она. – Это какое-то волшебное число?

– Не знаю, не знаю. Ничего не обещаю, но позвольте мне кое-что уточнить.

Уилла обошла вокруг длинного стола и остановилась за спиной у Хока, глядя через его плечо на то, как он листал какой-то древний справочник, хотя совершенно не представляла, что он ищет. Страницы справочника по краям стали коричневыми, как жженый сахар.

– Ее здесь нет. – Хок закрыл маленький бумажный буклет и проверил цифры на обложке. – Тысяча восемьсот семьдесят восьмой. Она переехала сюда в том году. Это я знаю точно. Давайте обратимся к началу семидесятых.

– Кто – она?

– Мэри Трит. Повторяю, не хочу пробудить у вас напрасных надежд, но она жила на Сливовой улице до того, как перебралась в собственный дом на Парк-авеню. Насколько я помню, именно в этом квартале, между Шестой и Седьмой, прямо рядом с Плам-Холлом.

– Мэри Трит?

– Я вам о ней говорил.

Уилла порылась в памяти, нашла там Лэндиса, Сьюзен Би Энтони и парня, придумавшего несброженный виноградный сок.

– Напомните, пожалуйста.

– Мэри Трит была ученой и писательницей, чрезвычайно известной в свое время. Одной из самых ревностных защитниц Дарвина и его теории эволюции в конце девятнадцатого столетия.

– Об этом вы упоминали. И о том, что она состояла в переписке с Дарвином. Вы хотите сказать, что Мэри Трит жила в моем доме?

– Я говорю, что она могла жить в вашем доме. Уверен, мы сумеем отыскать ее точный адрес, поскольку ее бумаги хранятся здесь. Мэри Трит умерла, не оставив наследников, так что все было передано в дар нам.

– У вас хранятся письма Дарвина?

– Да. Хотите взглянуть?

Уилла стояла ошеломленная, пока Кристофер Хок рылся в верхних стратах сакральных вайнлендских кладов. Не прошло и пяти минут, как он спустился с коробкой, сел за длинный стол и извлек из нее папку стандартного размера из манильской бумаги с отпечатанной на машинке надписью: «Письма Чарлза Дарвина Мэри Трит». Уилла села рядом и открыла папку.

– Гос-с-споди…

Глядя на почерк самого Дарвина, она почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. Письмо не было копией. Вероятно, она видела факсимиле его почерка в книгах, потому что мгновенно узнала эти угловатые буквы. Подлинные письма Чарлза Дарвина, хранящиеся в катонной коробке из-под пива! Уилла переводила взгляд со светящегося гордостью луноподобного лица Хока на письмо, которое держала в руке, и трепетала, словно действительно попала в дом мисс Хэвишем. Вот это да!

– Клянусь, Яно! Сам Чарлз Дарвин!

Муж снова зашел в тупик, прилаживая матерчатый детский слинг, перекрещенный у него на груди. Уже минут пятнадцать они пытались разобраться с этим приспособлением, пока Уилла не принялась читать инструкцию. Та была излишне сложно написанной; так же как у шикарной сумки для детских принадлежностей, которую Уилла носила через плечо и где было слишком много карманов, помеченных пиктограммами: для подгузников, для пустышек и так далее. Но вскоре они более-менее правильно прикрепили младенца к грудной клетке Яно, и ребенок казался довольным, пока они двигались по песчаной дорожке. Воздух был холодным и пах солью.

– А я думал – Роберт, – произнес Яно.

– Что?

– Чарлз Роберт Дарвин. Или Фрэнсис?

– Черт подери! Предполагалось, что ты будешь потрясен.

– Я потрясен. Я изумился еще вчера, когда ты мне рассказала. Жду продолжения – повествования о том, как Чарлз Дарвин жил в нашем доме во время его пока никому не известного пребывания в Нью-Джерси. И о том, что Национальный фонд Великобритании[85] уже направляет сюда опытную команду рабочих, которые сделают нам новую крышу и фундамент.

– И дело в шляпе.

– Именно.

– Я уже ощущаю запах британского цемента.

– Так кем была та женщина, доселе неведомая нью-джерсийская возлюбленная Дарвина?

– Господи, Яно! Разве женщина не может быть просто коллегой? Даже в девятнадцатом веке?

– Я привношу чисто человеческий интерес в твою заявку на грант.

– Ясно, но ничего подобного. Я прочитала целую связку его писем. Если только они не пользовались секретным любовным языком, зашифрованным в латинских названиях растений.

– Дражайшая Monomos discolos, я мечтаю классифицировать ваши diafromia.

– Твой латинский звучит немного по-гречески.

Яно пожал плечами.

– Я импровизирую.

Уилла мысленно посочувствовала всем человеческим существам, чьи супруги время от времени не смешили их. Всего часа два, проведенные ею вчера в обществе лишенного чувства юмора мистера Хока, едва не подорвали ее волю к жизни.

– Британский национальный фонд, – произнесла она. – Здесь есть о чем подумать.

– Великобритания так же разорена, как и мы.

– Ну конечно. Это само собой разумеется.

Они остановились, чтобы в очередной раз поправить слинг.

– Такое ощущение, будто парень вот-вот выскользнет снизу, – сказал Яно, возясь с лямками.

Уилла ждала, уставившись на полотняное приспособление и гадая, сколько оно может стоить на открытом рынке. Залежи детских атрибутов, которые Зик привез с собой из Бостона, они начали наконец разбирать только теперь, спустя несколько недель, в течение которых относились к ним как к чему-то неприкасаемому. Почти все это богатство было манной, ею осыпали Хелин коллеги в ее последний рабочий день, и еще находилось в оригинальных упаковках. Уилле было неловко от того, что благодарственные открытки не были разосланы, хотя она и понимала, что в ней говорит ее старомодное воспитание. К тому же это выглядело бы нелепо, учитывая печальные обстоятельства, связанные с Хелин.

Тропа вела их вдоль заросшего сорняками поля между лесом и маленьким заболоченным озером. Уилла жалела, что она не могла взять с собой Дикси, но в последние дни собака с трудом обходила даже ближний квартал. На сегодняшний день хватало и младенца. Они проводили этот выходной на Кейп-Мэе, южной оконечности Южного Джерси, являвшейся его самой известной туристской достопримечательностью. Безо всякого предварительного плана они, упаковав сумку с детскими принадлежностями, направились к побережью, как предложил Яно. Уилла сказала, что слышала о месте Пайн-Барренс, и он спросил: «Серьезно?», – после чего повез ее вместо Пайн-Барренс на пляжный пикник, что, по его мнению, звучало увлекательнее. Там они обнаружили, что ветер дует не слабее, чем воздух из пескоструйки, и песок больно жалит кожу, поэтому предпочли более подходящую для ребенка пешую прогулку по тропе, ведущей от моря. В сущности, это не имело значения. Уилла понимала, что единственной целью вылазки было вывести ее из дома. У нее случались панические атаки с тех пор, как обрушился еще один потолок, на сей раз в верхней комнате, где они собирались устроить детскую. В то время колыбелька малыша курсировала между спальнями Зика, Тиг и его дедушки с бабушкой, в зависимости от того, кому из них в данный момент больше всего требовался ненарушаемый ночной сон. Он по-прежнему много плакал днем, однако после наступления темноты большую часть времени спал, если получал ночной рацион около полуночи и в четыре часа утра.

Именно Тиг заявила, что они не хотят видеть очевидного – Дасти нужно свое место в доме, – и решительно поднялась по лестнице с отверткой, чтобы собрать кроватку, которая в разобранном виде хранилась в комнате на третьем этаже с самого дня их переезда. Тиг перенесла все ящики и чердачный хлам в другие части дома, а потом втащила по лестнице платяной шкаф и заполнила его одеждой и игрушками, полученными ребенком от небедных друзей его матери. После этого она начала расписывать стены в комнате. Каждый день, отработав смену в ресторане, Тиг долго пропадала наверху, откуда доносились басовые партии ее музыки и запах скипидара, пока однажды Уилла не поднялась посмотреть, что она там делает, и не была потрясена замыслом дочери. Это был тропический лес. Яркие попугаи ара сидели на древесных ветвях, с которых головами вниз свисали обезьянки, а в тени деревьев шныряли камышовые коты, высматривавшие пернатую добычу. Тиг с забрызганными зеленой краской дредами напоминала веселую воспитательницу детского сада. Уилла заметила зловещую сетку тонких трещин на штукатурке потолка, но промолчала.

Потолок рухнул посреди солнечного субботнего дня: они услышали треск, побежали наверх и увидели нарисованный Тиг космос разлетевшимся вдребезги. Не было ни ветра, ни грозы, ни даже облаков на небе. После этого Тиг отложила краски и ушла из дома. В эти выходные она работала в ресторане в две смены, предоставив заботы о младенце Уилле и Яно. Зик на неделю уехал в Бостон, встречаться с партнерами и новыми клиентами-инвесторами, а Уилла покрывалась холодным потом, пытаясь отогнать видения новых катастроф. Зик в дорожной аварии, ребенок, умерший от СВДС…[86] Когда подобные приступы случались ночью, Яно садился в кровати и держал ее за руку, заглядывая в лицо и спрашивая, что это – симптом менопаузы или нечто иное. Это было другое, что не поддавалось словесному описанию. Беспричинные потери, одна за другой – мама, работа, сбережения, Хелин, потолок – лишили Уиллу привычной убежденности, что все будет хорошо. Ее теперь удивляли люди, шагавшие по жизни с абсурдной уверенностью.

Яно не знал, что она собирает запасы дорогостоящих лекарств, оставшихся от славных дней виргинской медицинской страховки: ксанакс, амбиен, по нескольку таблеток на дне множества флаконов (срок годности которых закончился несколько месяцев, а то и лет назад), которые она при переезде, в спешке, засунула в коробки вместо того, чтобы выбросить, как предписано на этикетках. Уилла с ужасом думала о том времени, когда эти ее тайные запасы иссякнут, и даже заглядывала в остатки транквилизаторов, прописанных Дикси ветеринаром. День, когда она нашла непочатую упаковку валиума, когда-то назначенного Яно после удаления зуба, был счастливым. Давать валиум Яно – пустая трата лекарства. На сегодняшнюю прогулку она отправилась ради него, не ради себя. Чтобы доставить удовольствие любимому человеку, женщины могут имитировать оргазм; Уилла имитировала спокойствие. Муж считал, что смена обстановки пойдет ей на пользу, и никак не мог понять, что ее проблема заключалась не в обстановке и не в месте действия, она была в самом чертовом действии.

Яно остановился, Уилла подошла, стала рядом, мыски их туфель едва не касались воды. Они наблюдали за парой белых лебедей, скользивших крылом к крылу по неподвижной темной глади. Эти существа выглядели непривычно – не украшение городского парка, а настоящие дикие птицы с пятнами от водорослей на красных клювах и недвусмысленно исходящим от них посылом: «Не подходи!» Внезапно лебеди скоординированным движением, словно синхронные пловчихи, изогнули длинные шеи, горизонтально приблизили головы к поверхности воды и мрачно уставились на пару человеческих особей с привязанным к одной из них младенцем, посмевших вторгнуться в их мир.

– Они напоминают супермоделей, – произнес Яно.

– Я подумала то же самое. Гибкие, эффектные. И готовые убить тебя, чтобы устроить себе хорошую трапезу.

Издали по берегу приближались двое бёрдвотчеров, их нетрудно было опознать по одинаковым жилетам со множеством карманов и биноклям. Сегодня Уилле и Яно повстречалось немало представителей их племени, им не терпелось поделиться с ними наблюдениями на своем завораживающем птичьем языке, включающем слова вроде «неотропы» и «твитчеры». Другие, заметив отсутствие биноклей, сразу теряли к ним интерес. Уилла с Яно случайно оказались на самом крупном слете орнитологов-любителей, ежегодно проходившем на Кейп-Мэе; это объяснил им в конце концов какой-то мичиганец-энтузиаст. Полуостров, как выяснилось, являлся отправным пунктом для птиц, мигрирующих из Новой Англии в Верхнюю Канаду[87], – для миллионов пернатых, устремляющихся на юг. Каждый год, а в этом году, после двух мощных ураганов, особенно, огромные массы птиц собирались здесь в ожидании хорошей погоды, чтобы, набравшись сил, отправиться в путь. Уиллу это поразило. Она никогда не думала о маленьких жизнях, несущихся над океаном, о том, что их крохотные мозги, оказывается, достаточно велики, чтобы мечтать о теплых лесных чащах в конце чудовищно трудного перелета.

У пары, которая сейчас приближалась к ним, была одинаково строгая стрижка и настолько похожие фигуры, что Уилла не могла отличить мужчину от женщины, пока они не приблизились. Вероятно, знаком различия следует считать женскую походную рубашку цвета лаванды, решила Уилла. На минуту пара присоединилась к ним в восторженном созерцании лебедей.

– Они прекрасны, не правда ли? – воскликнул мужчина.

– Моя жена сказала, что они – ее тотемные животные, – произнес Яно. Уилла покосилась на него.

– Это для вас хорошая новость, – откликнулась женщина. – Они составляют пары на всю жизнь: вместе мигрируют, переживают трудные времена…

– Дорогая леди, вы меня несказанно обрадовали. – Яно сверкнул своей соблазнительной лучезарной улыбкой, и Уилла заметила, как бедная женщина растаяла. Не один год она будет вспоминать красивого мужчину, который заигрывал с ней на тропе в Кейп-Мэе.

– Славное дитя, – сказал муж, указав белыми бровями-гусеницами на слинг. Малыш вел себя так тихо, что Уилла даже забыла о его присутствии. Господи, а если она в один ужасный день действительно забудет его в припаркованной машине и он там изжарится? Или сотворит с ним еще что-нибудь подобное? Он никогда не был таким тихим. Уилла почувствовала близость паники и постаралась не думать ни о чем дурном. От мыслей становится только хуже. – Мальчик или девочка? – поинтересовался мужчина.

– Мальчик, – одновременно ответили Уилла и Яно.

– Он осматривается вокруг! – заметила женщина. – Как его зовут?

Уилла и Яно незаметно переглянулись, и Уилла выпалила:

– Джордж!

– «Джорджи-Порджи, ну и нахал, всех девчонок расцеловал»[88], – заворковала женщина. – Приятной прогулки всем троим. – Пара двинулась дальше. «Дорогая леди» всегда будет помнить красавца-мужчину с Кейп-Мэя с ребенком в слинге. Такого не могла бы превзойти никакая женская фантазия.

Вероятно, они оставались еще в пределах слышимости, когда Яно присвистнул:

– Джордж!

– Еще не поздно. Он может привыкнуть откликаться на Джорджа раньше, чем Зик взъестся на нас.

– Я – за.

Они повернулись спиной к дерзким лебедям, удалились от озера и вошли в заросший кустарником широколиственный лес. Дорога сузилась до тесной тропинки, и Яно шагал теперь позади Уиллы.

– Что за имя такое – Алдус? – спросила она.

– Саксонское.

– Это понятно. Я имею в виду, кому придет в голову назвать ребенка Алдусом? – Уилла рассмеялась. – Господи, и этот вопрос я задаю человеку, назвавшему дочь Антигоной.

– Антигона – хорошее имя. Оно ей подходит. Когда-нибудь она до него дорастет, вот увидишь.

– Ты хочешь сказать, что наша дочь обретет жизнь, соразмерную античной трагедии, в которой оно имеет смысл? Упаси ее Бог. Честно признаться, я всегда считала ту Антигону плаксой. «Моего брата убили, а-а-а, а-а-а, а-а-а!» – Поскольку Яно промолчал, Уилла остановилась и, повернувшись, произнесла: – Ты вообще читал «Антигону»? Поверить не могу, что никогда тебя об этом не спрашивала.

Яно уклончиво улыбнулся.

– Ах ты!.. Классический греческий позёр.

– Это всего лишь имя, моро. Та знаменитая «плакса» – не единственная другая Антигона на свете.

– Я думаю, что, возможно, и единственная. – Уилла двинулась дальше. – Ладно. Но Алдус – что за ерунда?

– Слово означает «из старого дома».

Это так удивило Уиллу, что она даже закашлялась.

– Ну не символично ли? – сказала она, когда дыхание восстановилось. – Только я предполагаю, что ты это выдумал.

– Нет! Клянусь. Я посмотрел.

– Ты посмотрел значение имени Алдус? Где? На каком-нибудь сайте «Как назвать своего ребенка»?

– Когда они сообщили нам имя. После УЗИ, когда выяснилось, что это мальчик. Помнишь?

– Я помню, что подумала тогда: впереди еще шесть месяцев, они образумятся.

Некоторое время они молчали, отрезвленные воспоминаниями о том, как живая Хелин и счастливый Зик позвонили им, чтобы поделиться новостью о мальчике. В тот день Уилла и Яно прекратили сопротивление и приняли это как данность. Он был данностью. Их внук. Поговорив по телефону, они вместе поднялись в мансарду – в те времена у них был дом с мансардой наверху и прочным фундаментом внизу, – чтобы посмотреть на красивую старинную кроватку. Они таскали ее за собой при всех переездах, даже после того как их дети выросли из нее. Кроватку смастерил из твердой древесины грецкого ореха кто-то из членов ее семьи в Западной Виргинии, семьи, единственным живым потомком которой осталась теперь Уилла. Вопреки всем практическим соображениям она отказалась выставлять ее на «Ибэй», не желая отдавать в чужие руки. Теперь кроватка отправится в Бостон, обрадовались они. Новому потомку.

– Наш малыш из разрушающегося старого дома, – сказала Уилла. – Браво, Хелин. Как не счесть это предзнаменованием?

– Это имя ее отца. Нам следует уважать ее желание.

– Знаю. Но все же. – Лес начинал редеть, и теперь Уилла слышала ритмичный шум прибоя слева от них. – С Дасти я могу смириться. Это даже мило.

– Дом рухнет, пыль осядет.

– Дай Бог. – Она вспомнила давнее обещание матери, что когда-нибудь Тиг уймется. Уняться, угомониться, умиротвориться. Кому и когда это удавалось?

Дальше тропа раздваивалась: впереди продолжался лес, а справа дощатый настил пролегал через болото; придорожный знак многообещающе гласил: «Зыбкий луг». Без колебаний они выбрали настил. Уилле одновременно и нравилось, и было боязно идти над водой, она чувствовала себя так, будто безнаказанно совершала нечто незаконное, пусть даже вода была черной и застойной. Проложенный над ней настил слегка покачивался у них под ногами. Он привел их к широкому открытому пространству с водной поверхностью, густо заросшей тростником, словно утыканной тонкими палочками, между которыми не было протоков, достаточно широких для лебедей, хотя Уилла и слышала их курлыканье. Вскоре она заметила какие-то похожие на уток существа, почти невидимо шныряющие в зарослях.

Они остановились полюбоваться кустом с гигантскими белыми цветками, росшим прямо из воды. Яно перегнулся через перила, чтобы отломить веточку и преподнести Уилле. Обвисшие цветки выглядели так, словно были сделаны из мокрой туалетной бумаги; таким же было ощущение, когда она коснулась лепестка. Нечто среднее между хрупкий и осклизлый.

– Спасибо. – Она вытерла руку о джинсы.

– Ну вот, – с сожалением произнес Яно, глядя вперед, туда, где в пятидесяти ярдах настил заканчивался.

Они двинулись дальше, не в силах сопротивляться притяжению пропасти.

– Мы как будто идем по доске, – сказала Уилла, с удивлением глядя на паучью сеть желтого ленточного ограждения в конце, которую они раньше не заметили; теперь она была ясно видна.

– В общем-то, нам не обязательно проходить болото насквозь, – проговорил Яно, указывая вперед.

Они дошли до тупика, огороженного таким количеством барьеров и предупредительных знаков, что пробраться через них могло прийти в голову только человеку, для которого это было вопросом жизни и смерти. Ярко-желтые ламинированные знаки объясняли, что ущерб нанесен ураганом «Сэнди» и в настоящий момент администрация парка не располагает средствами для ремонта, так что эта часть заповедника пока закрыта для посетителей. Яно и Уилла смотрели вдаль, за баррикаду, на прерывистую линию того, что осталось от настила, кое-где еще поднимавшегося над водой. Вероятно, он простирался вперед на много миль.

Когда они повернули обратно, Уилла поймала себя на том, что плачет. Яно пошел рядом, обняв ее за плечи и старательно приноравливаясь к ее короткому шагу.

– Эла, матакия, не грусти. Десять минут назад мы вообще понятия не имели о существовании Зыбкого луга, а ты уже жить без него не можешь.

Уилла промолчала. Матакия означало «глазки мои», в цепочке ласкательных обращений это было ступенькой выше, чем моро. Отбросив цветок, она вытерла щеки, потом нос рукавом, несмотря на обилие бумажных носовых платков и салфеток в сумке, висевшей у нее на плече. «Зачем я таскаю весь этот нелепый багаж?» – подумала она. Как будто, если вовремя не сменить подгузник, случится катастрофа.

– А все-таки что значит зыбкий? – спросил Яно. У него была хорошая интуиция: слова отвлекали Уиллу лучше всего.

– Ненадежный. То мы его видим, то нет.

– Ладно, значит, сейчас не видим. – Он погладил ее по щеке.

– Прости. Я знаю, что ты этого не любишь. Но можешь же ты просто позволить мне немного погрустить?

– Ладно. Но о чем?

Она отвернулась и пожала плечами.

– Не знаю. Черт побрал бы ураган «Сэнди», и черт побрал бы недостаток средств у парковой администрации. Мы не можем позволить себе ни прекратить делать те гадости, которые портят климат, ни собирать осколки после того, как натворили бед.

Яно кивнул.

– Это то, что в моей науке называется неразрешимой дилеммой.

– А в моей – траханьем в жопу.

– Ты говоришь от имени журналистов?

– Я говорю от имени безработных.

Она взглянула на Дасти, по-прежнему бодрствовавшего, и подумала: на каком этапе ее бебиситтерской деятельности ей придется перестать употреблять выражения вроде «трахать в жопу»? Когда Зик и Тиг были маленькими, ей удавалось вовремя сдерживаться. Но тогда и нервы у нее были крепче.

– А если Тиг права? – спросила она.

– Это когда же Тиг бывала права? И в чем?

– В том, что мир вышел за пределы необходимого. Что капитализм способен выживать только при условии непрекращающегося производственного роста, но колодец в конце концов иссякает.

– Не бывает все так просто, моро. Прежде всего колодец в том смысле, в каком ты употребила это слово, – лишь метафора.

Уилла не знала, что еще сказать. Ее душа болела о чем-то далеком от Зыбкого луга. О том, что, предпринимая все правильные шаги, ее семья оказалась в неправильном месте, без денег и в нескольких ураганах от бездомности. И о том, что с сумкой для детских принадлежностей от «Гуччи» на плече она формально даже не имеет права жалеть себя. Вероятно, эта сумка сделана руками детей-азиатов, еще более нищих и бездомных, чем она. Раз метафорическое мышление здесь бесполезно, придется прибегнуть к другим возможностям.

Они вернулись к развилке и направились дальше по основной тропе. Через несколько минут выбрались из леса на яркий солнечный свет и увидели продолговатое озеро, отгороженное от атлантических вод плотиной белых дюн. Тропа расширилась, и Яно снова шел рядом с ней, нежно держа ее за руку, словно они были студентами колледжа или участниками революционной массовки из «Отверженных». Уилла смотрела, как маленькая круглая головка Дасти мягко ударяется о грудь Яно. Глазки у него стреляли туда-сюда, ловя то небо, то деревья, то какое-нибудь движение. Уилла где-то читала, что младенческое поле зрения ограничено тем, что вблизи, но Дасти, похоже, понимал, что находится на природе. Или, по крайней мере, в каком-то месте, гораздо более просторном, чем обычно.

– С ним почти не гуляют, – заметила она. – Не помню, брали ли его вообще на прогулку.

– Не знаю. Тиг вывозит его в том колясочном «роллс-ройсе». Они с парнем из соседнего двора часто берут его с собой на кладбище, что лично мне кажется странным.

– Согласна. Но, возможно, он не воспринимает это как пребывание на природе. Его коляска напоминает стручок на колесиках. А у «парня из соседнего двора» есть имя. И это имя – Хорхе, то есть Джордж. Судя по всему, он прекрасно управляется с малышами благодаря наличию племянников и племянниц. Я заметила, что его старшие сестры держат там все в своих руках.

Яно не ответил. Не существовало учебника для родителей, который был бы способен помочь разобраться с Тиг и ее романами, но они с Хорхе проводили много времени вместе. Уилла не знала, настроен ли муж против их союза или просто ничего не заметил.

– Он производит впечатление славного парня, – наконец произнес Яно.

– Я никогда не видела нашего малыша таким довольным. Ты посмотри на него.

Он наклонил голову, втянув подбородок, чтобы разглядеть личико, прижатое к его груди.

– Действительно. Я – генератор детского счастья.

Уилла рассмеялась:

– Возможно, это именно то, в чем он нуждался все время, – прижаться к чьему-нибудь теплому телу, и чтобы с ним гуляли. Не обязательно, чтобы это был ты.

Яно нарочито обиженно надул губы.

– Педиатр сказала: скорее всего, он сильно плачет, когда мы кладем его в кроватку. Она много чего говорила о травмах и проблемах привязанности, но я в тот момент была как контуженная, и до меня это плохо доходило. А вот теперь, вспоминая ее слова, я думаю: ведь Зик почти никогда не берет его на руки.

– Зика генератором счастья не назовешь, – усмехнулся Яно.

– Я не виню Зика. Я – о нас. Мы всегда пользуемся фасонистым автомобильным креслом с отстегивающейся корзинкой, в которой переносим ребенка в машину или коляску, так что от сна до кормления почти его не касаемся.

– Уилла! Фасонистое?

– Да, я уже выражаюсь, как Ник. Тебе нужно почаще выводить меня из дома, а то я начинаю заражаться «никостью».

– Gamo to. Означает «твою мать».

– Gamo to, – повторила она.

«Putana Thalassa pou se gamoun ta psaria». Означает: «бл… ий океан, где все рыбы е… ут друг друга». Любимое семейное выражение. В первые дни знакомства с Тавуларисами Уилла нашла его в словаре и не поверила, что подобное выражение может быть расхожим. О, молодость!

Яно обнял ее за талию и прижал к себе, интуитивно чувствуя, что упоминание о Нике может спровоцировать у нее паническую атаку. Они оба старались о нем не думать. По нескольку дней подряд Ник отказывался вставать с постели. Теперь Тиг делала ему уколы инсулина и меняла повязки на ногах, о туалетных процедурах Уилла даже не спрашивала. Сегодня утром он вопил, призывая Тиг, но та уже ушла на работу, а когда вместо нее явилась Уилла, Ник повел себя агрессивно. Нечего, мол, кудахтать над ним, как над младенцем, и так далее. Они с Яно уже готовы были отказаться от запланированной прогулки, но Ник настоял, чтобы они «забирали сопляка и катились». Чтобы оставили его в покое. Такова версия доброты Ника.

Хотелось надеяться, что с ним все в порядке. В середине дня, между сменами, Тиг заскочит домой и проверит, как он. Или сегодня она работает только до обеда, а потом у нее какие-то другие дела? Уилла точно не знала. Дочь работала волонтером в школе, которую прежде называли Школой для слабоумных, по субботам во второй половине дня они с детьми вскапывали там гигантский огород; они были частью более обширной группы волонтеров и воспитанников, включавшей и постоянно жившего там двоюродного брата Хорхе, которые называли себя «слабоумниками». Уилла не ошибалась, Тиг сама ей это рассказала. Свой садовый проект они именовали «Слабополье». Кто мог разобраться в языке морали этих детей, с их политкорректностью, негодованием и иронией, языке, тщательно оберегаемом, чтобы держать подальше всех, слишком старых для понимания Леди Гаги?

– Расскажи мне о своей ученой даме, – попросил Яно. – О Мэри Трюк.

– Трит! – Она ткнула его в плечо. – Значит, теперь она – моя?

– Если она совершала выдающиеся открытия в нашем доме, полагаю, мы сможем рассчитывать на изрядное состояние.

Уилла улыбнулась. Яно пытался увести ее от панической атаки, однако в нынешних обстоятельствах опасные рифы нависали над ней один за другим. О составлении заявки на грант и спасении дома ей хотелось думать не больше, чем о Нике.

– А какого именно размера состояние нам требуется? – уточнила она. – По мнению твоего друга Пита? Просто чтобы я примерно понимала, на какую сумму должна нацеливаться.

Яно глубоко вздохнул.

– Сорок акров жестяной кровли, тонна цемента на фундамент, новая кирпичная кладка стен и дымоходов, куча оконных рам плюс гипсокартон и тому подобное. Это не считая стоимости работ.

– Мне не обязательно знать точные цифры. – У Уиллы возникло знакомое ощущение, что почва уходит из-под ног. – Но такая оценка кажется не совсем честной. Мэри описывала дом как уютное маленькое жилище.

– Сейчас другой век, моро. Сегодня для счастья сорок акров и мул – ничто. Нам нужно четыреста акров и обладатель «Тройной короны». И ты нам это добудешь, потому что ты – суперженщина.

– Нет, я не суперженщина. Прости, что мешаю с грязью твой Музей ученой дамы, но я даже не уверена на сто процентов, что дом Мэри – наш дом.

Дасти наконец погрузился в сон. Он был красавцем, этот ребенок с копной черных волос, которую, как они считали, унаследовал от Хелин. Та тоже была красавицей редкого типа – с голубыми глазами, кремовой кожей и иссиня-черными волосами. Но у Дасти кожа начинала смуглеть, глаза становились карими, а веки больше не были прозрачными. Теперь он выглядел Тавуларисом. И приобретал предсказуемые привычки, так что к моменту их возвращения к машине он наверняка проснется голодным. Уилла откроет удобную одноразовую упаковку детской смеси, подогреет бутылочку в удобном устройстве, работающем от автомобильной розетки, и в мире Дасти все будет хорошо. С таким недалеким будущим она пока могла справиться.

Они остановились посреди тропы, пораженные зрелищем тысяч птиц над головой. Птичья стая растекалась по небу наподобие утренней зари, потом внезапно сплотилась в компактный овал и снова рассеялась. Вероятно, птиц нервировали грозовые тучи, собиравшиеся на западе. Уилла не могла оторвать глаз от этой пернатой массы – вздымающейся круговерти, которая медленно приобретала форму воронки, чей хвост тянулся к земле все ниже, ниже, пока не коснулся невысокого дерева около самой воды. В считаные секунды дерево, казалось, всосало в себя птичье облако. Птицы исчезли.

– Вот это да! – воскликнула она. – Что это сейчас было?

Они смотрели на дрожавшую листву. На самом деле листьями были птицы.

– Похоже, это ласточки. Они, бывало, залетали в нашу печную трубу, и у мамы случалась истерика. Птица в доме – старинное деревенское проклятие.

– Вот как? Но, если я правильно помню, у нее был попугай.

– Микис. Конечно. Но Микис не был птицей. Если верить маме.

Уилла кивнула.

– Теперь я понимаю, как ей удавалось выдерживать жизнь с твоим отцом.

Они долго стояли, загипнотизированные видом трепещущего дерева. Наверное, это был птичий ритуал: взмыть в едином порыве коллективной воли, чтобы укрепиться в вере, отбросив все сомнения в том, что они благополучно перелетят через океан в Южное полушарие. Как они могут верить в нечто настолько неведомое и сколько лет совершают они эти перелеты, – подумала Уилла, – тысячу, десять тысяч? Пока люди меняют все на поверхности своего мира, эти птицы продолжают верить в карту, которая не меняется никогда.

– Она питала слабость к птицам, – произнесла она, – моя Мэри Трит. Сейчас я читаю одну из ее книг – «Заочная школа натуралиста».

– Коротышка позволил тебе взять домой одну из ее книг?

– Нет, я нашла ее в Интернете. С иллюстрациями. Она так чудесно пишет, Яно, я просто сражена. Мэри Трит общалась с птицами и насекомыми у себя на заднем дворе, вроде диснеевской ученой принцессы, которая разговаривала с разными живыми существами и пускала их в дом.

Яно перекрестился. Уилла улыбнулась.

– Вряд ли Мэри Трит приносила в дом птиц, а вот насекомых – да. Особенно пауков, которые строят башенки. Держала их в больших стеклянных вазах в гостиной.

– Милая, это не поможет нам со вступительным взносом.

– Я знаю. Думаю, Мэри Трит была немного эксцентричной, даже по тогдашним временам, но она кажется такой счастливой. Я имею в виду – в своих сочинениях.

– Это когда было, в восемьсот семидесятых, говоришь?

Уилла кивнула. Гроза, собиравшаяся на горизонте, выглядела весьма зловеще. Пока они стояли, загипнотизированные деревом птиц и ожидая, что произойдет дальше, Уилла почувствовала изменение в плотности воздуха. Она подошла на несколько шагов ближе, потянув за собой Яно. Они разглядели отдельных птиц: те маниакально носились в гуще листвы, словно электроны, прикованные к своим орбитам. Как «Джиффи Поп»[89]. Это было чудо птичьего мира.

– Похоже, ты увлечена своей Мэри.

– А как ее не любить? Счастливая естествоиспытательница в природной утопии постигла и науку, и азарт испытателя, и массу всего, чтобы заполнить жизнь. Если бы я не была увлечена, я бы ей завидовала. Кстати, насколько можно судить, она весьма недурно зарабатывала своими историями о птицах и пауках.

– Они являлись персонажами ее рассказов?

– Нет. Забудь про диснеевскую принцессу. Мэри была настоящей ученой. Она изучала устройство жилищ: птичьи гнезда, паучьи башенки. Как они научились их строить, какие факторы влияли на их способность к выживанию. Эволюция была тогда новой теорией, так что, полагаю, природа перестала быть только кунсткамерой. Она стала механизмом, и всем захотелось узнать, что заставляет его тикать.

– Мэри Трит жила на гонорары от научных публикаций? Это я ей завидую. Нам приходится самим платить журналам за каждую страницу, чтобы быть напечатанными.

– Ты не поверишь, но она писала и для популярных изданий – для «Харпер» и «Атлантик». Можешь представить, что я посылаю в «Атлантик» историю о дроздах, живущих у меня на заднем дворе? В те времена люди были такими… удивительными. Менее суетными, что ли.

– Или они просто больше интересовались дроздами.

– Или они просто больше интересовались дроздами.

– Значит, все это войдет в твою заявку на грант в области сохранения исторического наследия?

Уилла повернулась к мужу.

– Вот за что я тебя обожаю. Мы ведь еще даже понятия не имеем, жила ли Мэри Трит в нашем доме. В понедельник снова пойду в Историческое общество, попробую там что-нибудь найти. А ты тем временем позаботься, чтобы Британский национальный фонд покрыл нам крышу новой жестяной кровлей – и музей будет готов к открытию.

– А за что я тебя обожаю… – начал Яно, но его перебил громкий, как тревожная сирена, рингтон телефона Уиллы. Тысячи птиц взмыли с дерева в небо, словно дым от горящего дома. Дасти проснулся и заревел.

– Господи Иисусе, – запричитала Уилла, обшаривая сумку в поисках телефона. В этой сумке было две дюжины карманов. От оглушительного рингтона буквально рвались барабанные перепонки. Накануне вечером она поставила звук на максимальную мощность, чтобы сигнал вырвал ее из беспробудного сна, в который ее ввергало снотворное, для утреннего кормления ребенка. Вскоре телефон нашелся в кармане с соответствующей «иконкой».

– Какой-то неизвестный номер. Отвечать?

– Нет, – твердо сказал Яно. – Может, просто спам. Кто, кого ты не знаешь, может тебе звонить?

– Никто. – Уилла отклонила звонок, но телефон сразу завибрировал снова – пришло сообщение.

– Это Тиг, – произнесла она, глядя на проступившие на экране буквы. – Наверное, звонит с телефона Хорхе или еще с чьего-нибудь. – Она замолчала и протянула аппарат Яно. Сообщение гласило:

«Мама, возвращайтесь домой. Везем деда в “неотложку”. Надвигается сильный шторм. Объявили “укрытие на месте”».