Они сели в поезд до Батсто и, сойдя с него, попали в шумный улей: рабочие в комбинезонах возвращались со смены на мельнице, стекольном и литейном заводах. Мэри прокладывала дорогу прямо сквозь толпу мужчин, которые, потирая ладони от холода и выдыхая облачка пара, оборачивались, когда она проходила мимо. Тэтчер чувствовал себя немного предателем, хотя по отношению к какой стороне, определить не мог. Он тянулся за Мэри, словно нитка за иголкой, и видел то же, что видели они: деревянный брус гербарного пресса под мышкой, складки юбки цвета индиго под коротким черным пальто. Рядом, как спаниель, семенит маленькая Сельма.

Октябрь был не самым подходящим временем для первого разрешенного Мэри врачами посещения Пайн-Барренс, и коричневый пейзаж Батсто подтверждал это. Потемневшие от дождя дома из необработанной древесины, раскисшие дороги, в которых увязали каблуки, деревья с листвой, опавшей в разной степени, – все, что он ненавидел в осени, собралось здесь. Но у каждого сезона есть свои дары! Нынешний ознаменовался замыслом Мэри написать новую серию статей на тему «Сосны во все времена года». Редактор из «Харпер мансли» прислал одобрительный ответ, а Мэри одобрение всегда воодушевляло. Эту ее особенность Тэтчер отмечал особо, поскольку самому ему подобного качества недоставало. Роуз неоднократно намекала ему на нехватку честолюбия, однако проблема была глубже: он c сомнением относился к похвалам, зато недоброжелателям верил на слово. Когда бы Тэтчер ни рассказывал Мэри о своих неприятностях с Катлером в школе, как не терпелось ему сделать и сегодня, он понимал, что хочет получить от нее поддержку, чтобы надежнее прикрепить свою маленькую ракушку уверенности к ее крепкому пирсу.

Свернув с дороги, они побрели по слякотной аллее; вдоль нее стояли дома, неотличимые друг от друга, с дворами, одинаково изрытыми колеями, и одинаковыми прямоугольниками огородов, засаженных репой и капустой. Тэтчер вспомнил солдат, за которыми ухаживал в госпитале. Перед концом жизни им всегда хотелось поговорить о местах, где она начиналась, об убогом деревянном жилище, которое они вспоминали с незаслуженной нежностью, о какой-нибудь улочке вроде этой, где грязь была мужчине по колено. Тэтчер уже испытывал унижение, предвидя выволочку, какую ему устроит Роуз. Надо будет постараться незаметно сразу отдать брюки Грейси и миссис Бриндл. Те вместе кипятили белье в котле, ни одна из них и глазом не моргнет при виде грязных хозяйских брюк. Где та приятность семейных отношений, о которой Тэтчер мечтал в свое время? Его мысли о жене представляли собой спутанный клубок: Роуз, с ее изысканным ароматом, с ее не вполне искренней ласковостью, была для него непреодолимым соблазном, как морфий для морфиниста, и в то же время – ложем из шипов. В последнее время по утрам она казалась настроенной на любовный лад – вероятно, снова думала о ребенке. А после, когда Тэтчер, обессиленный соитием, впадал в дремоту, в этот самый момент Роуз вдруг начинала активно обсуждать вопрос семейных приобретений. Сегодня – собственной коляски и лошади, потому что, мол, без них бедная Аурэлия не может наносить светские визиты состоятельным друзьям.

Неожиданно Мэри остановилась и крикнула:

– Мистер Фоггетт, доброе утро!

Фоггетт вышел из своей лачуги в красном фланелевом нательном комбинезоне, брюках со спущенными подтяжками и незашнурованных башмаках, хотя было уже далеко за девять часов.

– А, миссис Трит. Что, отправляемся на целый день в унылые болота?

– Да. Это мой друг, мистер Гринвуд, он поедет с нами. Мне надо вернуться и проверить свои маленькие папоротники, если вы соблаговолите нас сопроводить сегодня.

Движением плеч Фоггетт натянул на них спущенные подтяжки, вошел в дом и сразу появился снова в замызганной рубашке, застегнутой под подтяжками. Языки коричневых башмаков по-прежнему болтались, как языки запыхавшихся собак. Выведя из-за дома кобылу, он запряг ее в свой фаэтон.

Когда лошадь была готова и коляска протерта серой тряпкой, Фоггетт подал руку Мэри, потом обошел экипаж и взгромоздился на переднюю скамейку рядом с ней. Сельма без посторонней помощи вскарабкалась на заднее место, предназначенное для лакея, по-прежнему держа в руках огромную корзину с едой и маленькую лопатку, с которыми не расставалась в поезде. Взгляд ее светлых глаз был устремлен вперед, тонкие волосы торчали из-под шляпки с обеих сторон, как солома. Тэтчер заметил, какой одинокой чувствует себя девочка во время этих вылазок. Поглощенная своей ботаникой, Мэри, похоже, забывала о Сельме, пока не возникала необходимость что-нибудь поднять или перенести. Мэри уже болтала с Фоггеттом о будущих морозах. Тэтчер занял место позади кучера, рядом с Сельмой, на скамейке, представлявшей собой не более чем оструганную планку.

Фоггетт цокнул языком, повозка резко дернулась, отбросив Тэтчера назад, и ему пришлось схватиться за скамейку. Интересно, как лакеев не сбрасывало в канавы, подумал он. Сельма вцепилась в корзинку с едой, стоявшую у нее на коленях. Тэтчер решил обращаться с ней сегодня так, как он обращался бы со своими учениками, если бы Катлер выпустил их за порог школы. Чего, вероятно, никогда не случится, принимая во внимание напряженные отношения между ним и его работодателем. Тэтчер прекрасно представлял то, что его ждет впереди: возмущение жены, трещины в оседающем доме. И разочарование Мэри из-за ущерба, наносимого Катлером его ученикам. Бедные девочки с унылыми лицами, замкнутые от страха, запертые в стенах класса, пока их прямо оттуда не определят в кухню или замуж.

«Я как в западне в этом удушливом доме!» – сегодня утром бросила ему Роуз. В детстве она любила ездить на лошадях. Больше всего на свете, сказала она. По узким дорогам между фермами и виноградниками Роуз неслась до самого Мейс-Лендинга так, что ленты капора развевались на ветру, порой с друзьями, иногда одна. Отец арендовал для нее маленького белого мерина в конюшне на Ист-авеню, после папиной смерти содержать его стало не по средствам. Как это нечестно, возмущалась Роуз, вначале иметь так много, а теперь жить, не имея почти ничего. Притом что она добросовестно делала все, что от нее требовали. Тэтчеру ставилось в укор все, на что он не мог взглянуть ее глазами. Легко ему довольствоваться парой старых туфель и половиной краюхи хлеба, указывала Роуз, его жизненный путь разворачивался в противоположном направлении. Это было правдой. Тэтчер начинал свою жизнь в тесной лачуге, из которой вышел в мир, и тот с каждым годом открывал ему новые горизонты. Будь он лучшим мужем, он бы понял, насколько потребность Роуз в комфорте отличается от его собственных запросов. Разумеется, у женщины запросы более высокие, однако сама она ничего не может сделать, чтобы исправить свое положение.

Мэри обернулась, желая привлечь внимание Тэтчера к окружающей флоре.

– Восковница! – крикнула она, перекрывая цокот лошадиных копыт и скрип рессоры.

Теперь они находились за пределами города и ехали через лес высоких сосен, сквозь которые дневной свет просеивался на землю разрозненными пятнами. Сельма, похоже, знала, что имеет в виду Мэри. Она уже подставила руку под проносившиеся мимо кусты, чьи восковые листья шлепали ее по ладошке. На ветвях поблескивали белые ягоды. Сельма поднесла свою маленькую ладошку к носу Тэтчера, чтобы тот ощутил запах восковницы: океан, лимон, свечной воск.

– Первопоселенцы использовали этот мирт, чтобы делать свечи, – громко объяснила Мэри. – Это качественный воск, не плавится в жаркую погоду. Торо писал об этом. В порядке эксперимента он сравнивал такие свечи с сальными.

Значит, интуитивная догадка Тэтчера о свечах была верной. Интересно, всплыло из памяти, тех старух из деревни его детства тоже можно причислить к упомянутым Мэри «первопоселенцам»? Он смутно припоминал отвары, какие те приготовляли из веток и листьев. Старушки, ничего не имевшие сами, старались помогать мальчику-сироте.

– Воск получают из ягод? – спросил он.

Кивок Мэри с трудом можно было заметить на фоне рывков и раскачиваний, которым тело подвергалось на тряской дороге. Всех четырех пассажиров синхронно бросало из стороны в сторону вместе с их колымагой – ненадежным челноком, несущимся по бурному морю. На лице Фоггетта, их капитана, застыло выражение сосредоточенности.

– Их кипятят, чтобы вытопить маслянистое вещество, оно всплывает на поверхность. Так объясняет Торо. Что он делал из этого маслянистого вещества, я не знаю.

Знакомая интонация Мэри могла означать и насмешку, и восхищение, и то, что она состояла в личной переписке с покойным мистером Торо. Тэтчер знал, что никакую вероятность не следует отбрасывать. Он всматривался в смазанные очертания леса, не похожего ни на что, виденное им прежде. Высокие сосны росли на равно близких расстояниях друг от друга, словно это была искусственная посадка; песчаной почвы из-за густого подлеска почти не было заметно. Дорога тянулась вдоль реки с глубокой тревожно-красной водой. Двое мужчин, отталкиваясь шестами, плыли вдоль берега в плоскодонке, волоча что-то вроде сети.

– Рыбу ловят? – с трудом перекрикивая шум, спросил Тэтчер.

Фоггетт прыснул со смеху.

– Железо, – ответила Мэри. – Они вычерпывают болотную руду для металлургического завода.

Странное место, подумал Тэтчер: кровавые реки, в которых люди ловят железо. Но в химии он разбирался довольно хорошо: водорастворимое железо, кисло-торфяные болота – анаэробное разложение органической растительной массы дает бурый железняк. Во время войны Тэтчер слышал, что лучшее железо для пушечных ядер добывают в болотах, и в его воображении по-ребячески возникали блестящие шары идеальной формы, выныривающие из болотной жижи.

В следующий момент их повозка вырвалась на солнечный свет – они проехали через участок леса, вырубленный под корень. Расщепленные стволы истекали пасокой, наполняя воздух запахом скипидара. Бригады мужчин, суетясь, как муравьи, перетаскивали их и укладывали домиком, прислонив к горам уже тлеющих бревен, чтобы получить уголь для выплавки чугуна, догадался Тэтчер. Лес снова сомкнулся над ними. Мэри указала на травянистый хэммок[90], заросший тем, что она назвала Xerophyllum setifolium, ее классификацию недавно пересмотрел профессор Уотсон из Гарварда. Тэтчер знаком с профессором Уотсоном? Нет. А вон тот маленький куст – Gaylussacia, назван в честь химика Гей-Люссака. Такое жонглирование фамилиями раздражило бы Тэтчера, происходи оно между мужчинами, но он не сомневался, что для Мэри сами эти растения были друзьями. Растения, замещающие коллег.

После того как они проехали довольно большое расстояние – от пяти до десяти миль – и миновали еще несколько вырубок, впереди возникла извилистая линия густой зелени. По мере приближения Тэтчер ясно различал ее, как береговую полосу, гораздо более темную, чем сосновый лес. Этот сине-зеленый риф оказался стеной кедров. И пунктом их назначения. Подождав, пока они выйдут из экипажа, Фоггетт договорился с Мэри о времени, когда ему нужно за ними приехать: в три часа, трижды повторила она и, как обычно, пообещала заплатить по их благополучном возвращении. Как заметил Тэтчер, у Мэри не было хронометра – лишь жестяная ботаническая коробка, висевшая на длинной красной ленте у нее на шее, словно массивное украшение. Сельма вскинула лопатку на плечо и не пожелала расстаться со своей корзинкой, поэтому Тэтчер настоял, чтобы Мэри отдала ему тяжелый гербарный пресс. Так они и направились в глубь темного кедрового леса. Стоило войти в него, как температура мгновенно понизилась на несколько градусов.

– Надо признаться, выглядит угрожающе, – произнесла Мэри.

– В таких местах вурдалаки живут, – заявила Сельма.

– Зато тут весьма колоритно. Я использую это – читатели любят, когда их пугают.

– Почему, миссис Трит? – спросила Сельма. – С меня страху довольно и дома, когда папа напивается. Очень надо было искать его еще и в журнале.

– «По мере того как я осторожно продвигалась вперед, испытывая гнетущий страх чего-то неведомого, становилось все темнее и темнее».

– Миссис Трит, имейте жалость! – содрогнулась Сельма.

Мэри обняла девочку за плечи.

– Я просто испытываю на тебе свою прозу. Нам здесь ничто не угрожает, и ты прекрасно это знаешь.

Тэтчер понял, что ошибся, предположив, будто Мэри не обращает внимания на девочку. Здесь, в лесу, они были как мать и дочь.

– А где твой отец берет спиртное? – спросил он. Обе мгновенно обернулись к нему. – Ведь тут действует закон о воздержании.

– В Милвилле, – ответила Сельма. – Там итальянцы, и туда ездят за распутством.

– Прискорбно слышать.

Они продолжали идти по проезжей дороге, достаточно широкой для троих, но теперь более подходящей для ботинок, чем для колес. Земля напоминала мокрую губку или пропитанный сиропом бисквит. Брюки Тэтчера были обречены. Мэри подтянула и закрепила юбку каким-то сложным приспособлением на корсаже, чтобы она не волочилась по грязи; подобную же манипуляцию Сельма совершила и со своей. Вероятно, они проделали это еще в экипаже.

– Ну, что вы уже можете сказать о здешних болотах? – спросила Мэри.

– В них производственной деятельности больше, чем на многих бостонских верфях.

– В той части, по которой мы проехали, – да, – подтвердила она. – Во все стороны от Батсто пилы и драги пожирают их. Пять лет назад я могла, сойдя с поезда, через десять минут пешего пути оказаться в девственном лесу. В сосновом лесу, густом и тихом, таком, каким он был два столетия назад. Конечно, еще и сейчас сохранились подобные участки.

– Но теперь, чтобы добраться до них, вам приходится нанимать мистера Фоггетта.

– Да.

– А когда Лэндис купил Вайнленд, лес выглядел уже таким, как сейчас?

– В значительной мере. Бедные болота. В тот момент, когда открылось, что их недра изобильны, их участь неразрывно соединилась со служением потомству.

– Звучит не слишком многообещающе для райского сада капитана, Мэри. С тех пор как приехал в Вайнленд, я только сейчас, у вас, заметил признаки сомнения.

– Райский сад хорош для фермеров и производителей виноградного сока. Наши леса станут самыми крупными садами в Союзе. И тогда – прощайте уникальные сокровища местной флоры, которых уже никто из нас не сумеет спасти.

– Однако нам всем нужно есть, – произнес он. Сельма на ходу красноречиво похлопала по своей корзине с едой.

Почва становилась все более мокрой, сумерки кедрового леса – более густыми.

– Посмотрите, – сказала Мэри, внезапно остановившись. – Helonias bullata. Знаете, что это?

Из земли торчали розетки острых листьев.

– Нет, – признался Тэтчер. Купы мутовчатых растений покрывали землю под деревьями ковром листьев-лезвий.

– Рододендрон голоцветковый, или хелония. Растет только здесь, под кедрами, и лишь в нескольких местах. Это корневищное растение, оно распространяется под землей. Одна колония разрастается на два-три акра, а вскоре исчезает. Можно пройти пятнадцать миль, прежде чем найдешь следующую.

Не собирается ли она проделать это сегодня, забеспокоился Тэтчер. Хелонии воодушевляли Мэри не менее, чем Роуз – новый выпуск «Дамского журнала Годи». Этот лес являлся для нее домом.

– Смотрите, как занятно, мистер Гринвуд. Они разбросаны по всему здешнему болоту, на протяжении многих миль их нет, а потом они возникают снова, причем всегда неподалеку от реки. Каков ваш диагноз?

Его диагноз был таков, что она не называет его по имени в присутствии девочки, значит, он должен поступать так же. Ничего другого ему в голову не пришло. Тэтчер внимательно посмотрел на растение.

– Можно сделать вывод, что растение распространяется не только посредством корней, – продолжила она, понизив голос, словно выдавала секрет. – Наверняка оно размножается и посредством семян, которые разносит вода.

– Эта застойная вода? Да она же настолько кислотна, что может растворить и подковные гвозди.

– Да, почти. – Глаза Мэри сверкнули. – Для того чтобы в ней не погибнуть, требуется экстраординарная способность к адаптации. У доктора Грея есть теория относительно химии этого явления. Он считает, что липиды… – Она запнулась, потом проговорила: – Это прекрасный пример естественного отбора ради выживания в болотной среде.

– Вы правы.

Мэри знала, что права. Тэтчер наблюдал, как она встала на колени, собираясь сорвать созревшее семя. Детство, прошедшее в бесполезных уроках куртуазности, абсолютно самостоятельное постижение таксономии и химии, и тем не менее ей удалось донести свои теории до порога Эйсы Грея. А Тэтчер, однажды встретившись с ученым в дверях Гарвардской библиотеки, побледнел и едва вымолвил: «Доброе утро». Как человек становится такой вот Мэри Трит? Он мог днями напролет наблюдать за тем, как энергия, логика и безразличие к чужим суждениям сочетаются в ней с восхитительной силой характера.

Сельма подхватила идею сбора семян со стеблей и принялась стряхивать их в пергаминовый конверт, который достала из фартучного кармана. Мэри встала и отряхнула руки.

– Если я найду другие растения с похожим химическим процессом в семенах, это станет подтверждением моей теории. Я спросила мнение мистера Дарвина, и он со мной согласился. Я уже послала несколько десятков образцов семян мистеру Грею для анализа.

– Скорее сотню, – уточнила Сельма.

– Нет, конечно, менее сотни. Не могу же я его так обременять. Доктор Грей всегда упоминает в письмах, насколько он занят.

Семена были собраны, несколько растений помещены в коробку для образцов, и они двинулись дальше. Теперь Мэри несла свой жестяной васкулум[91] перекинутым через плечо так, что он бился о баску ее жакета; Тэтчер, шагая сзади, старался не завидовать. Он не мог бы объяснить, чем этот маленький контейнер так трогал его: он был не нов, однако красив, сделан из гофрированной жести и покрашен в цвет древесной листвы. Маленькая дверца на защелке открывалась спереди. Не подарок ли это от ее отца, подумал Тэтчер. Или от мужа, в их лучшие времена.

Они двигались по стелющимся плетям брусники и зарослям вереска, под листьями королевского чистоуста Osmunda regalis, поднимавшегося выше головы Тэтчера. Мэри часто останавливалась, чтобы показать ему свои любимые насекомоядные растения и взять образцы. Кроме венериных мухоловок, она нашла росянки и саррацении. В этих вязких болотах Мэри чувствовала себя счастливей, чем кто бы то ни было под сияющим солнцем.

Целью сегодняшней вылазки являлась проверка ее маленьких папоротников Schizaea pusilla, которым природа отвела на земле всего несколько уединенных мест, включая это, и Мэри была первым ботаником, обнаружившим их здесь. Они росли на участке не более мили в поперечнике. За его пределами их не было видно. Мэри обыскала остальные части болота и решила, что этот участок – их единственный дом. Ее поиски были тщательными и терпеливыми, утверждала она, словно от женщины, способной просидеть целое утро, кормя растение своим пальцем, требовались оправдания. Мэри установила для себя стандарты, превосходившие нормы обыденной человеческой жизни.

– С тех пор как я их открыла, в течение нескольких лет мы выкапывали маленькие кустики и пересаживали их на участки с похожими почвами и одинаковым солнечным воздействием, за много миль отсюда. – Она похлопала по своему верному васкулуму. – Уверяю вас, мы все делали с величайшей осторожностью. Правда, Сельма?

– Мэм?

– Я о наших маленьких папоротниках. Мы ведь очень аккуратно их пересаживали?

– Да, мэм. Так осторожно, будто это были маленькие мышата.

– Потом мы предоставляли их заботам природы, однако природа отказывалась признавать их право на перемены. Она позволяла им лишь чахнуть и умирать. Мы отмечали места и возвращались к ним через несколько месяцев, чтобы проверить, но ни одно растение не укоренилось. Каждый раз они увядали и высыхали, как этот.

Тэтчер посмотрел на клочок лесной земли, огороженный ленточками, где один из ее саженцев испускал последнее дыхание. Покоричневевшие листья жалобно съежились, так что, если бы не ленточки, их бы и разглядеть было нельзя.

– Вы верили, что папоротники пойдут в рост и будут размножаться? – спросил он.

– Вера – дело религии. Мои наблюдения показали, что этого не случилось. Следует задаться вопросом: почему растение упорно живет только на одном месте? Что в новой окружающей среде мешает ему?

Следует задаться вопросом. Тэтчер вспомнил тот день, когда впервые увидел Мэри распростертой на траве.

Они удалились от проезжей дороги, продвигаясь по едва заметным оленьим тропам, испещрявшим густой лес. Он не представлял, как Мэри в них ориентировалась. Время от времени вперед выходила Сельма и так же легко находила дорогу – маленький кролик в шляпке в своих кроличьих угодьях.

Вскоре они выбрались на относительно открытый участок на берегу речки. Сень листьев по-прежнему смыкалась у них над головами, но, к облегчению Тэтчера, поле зрения открывалось теперь футов на пятьдесят, а то и больше, вперед от другого берега.

– Уже полдень, мэм? – спросила Сельма.

Мэри всмотрелась в видневшиеся сквозь ветви деревьев лоскутки неба.

– Думаю, да.

Сельма сняла с себя фартук, расстелила его на земле, встала на колени и начала доставать из корзины и разворачивать еду: сыры, засоленную ветчину, яблоки. Горшочек сливок, горшочек джема, краюху темного хлеба. И яичный пирог!

Стоя неподвижно, Мэри вглядывалась в противоположный берег карминно-красной речки там, где она подмыла существенный участок леса. Поваленные деревья в разных стадиях гниения лежали друг на друге.

– И кто-то еще может считать, что мы не происходим полностью из каменноугольного периода, – заметила она, а Тэтчер вспомнил, что никогда не мог отождествить свою приятельницу с каким-то одним деревом, поскольку она сочетала в себе свойства многих: ископаемых папоротников, древнего кедра и цветущих растений, связанных корнями с разными эонами своего происхождения. Мэри была всем этим одновременно. Она являлась воплощением филогении[92].

Сельма приступила к поеданию ломтя хлеба с маслом и джемом.

Мэри, словно очнувшись от транса, сложила свой фартук и села на него. Тэтчер нашел подходящий камень. Сельма передала ему яблоко, горшочек с джемом, большую часть ветчины и две трети краюхи; ему было трудно удерживать все это на коленях.

– Сколько журнал заплатит за ваш цикл о соснах? – спросил он, зная, что Мэри была откровенна в отношении своих финансов и порой сама заговаривала о них. Вероятно, из желания чувствовать себя равной в мужском мире.

– По восемьдесят пять долларов за статью. – Мэри заглянула в горшочек с маслом и извлекла из него насекомое. – С иллюстрациями, надеюсь, по шесть-семь в каждой публикации, которые я сделаю сама. – Она посмотрела на Тэтчера. – Или, как положено, укажу автора.

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

Восемьдесят пять долларов. Даже если у нее уйдет целый год, чтобы сделать четыре иллюстрированные статьи, она заработает больше, чем его три сотни у Катлера. А весь год это, конечно же, у нее не займет. Мэри находит время для параллельного осуществления десятков разных проектов. (Или сотни, как уточнила бы Сельма.) Ему пришло в голову предложить ей свои услуги в качестве иллюстратора, но это могло показаться выпрашиванием милости. Разумеется, Тэтчер не завидовал состоятельности своей приятельницы, но это напомнило ему о собственных финансовых невзгодах. Он забыл о них за это утро – побольше бы таких дней.

– Многие полагают, что для популярных журналов писать легче, чем для научных, – размышляла Мэри, – но я никогда так не считала. Им нужно, чтобы правильное изложение темы было со всех сторон густо обмазано взбитыми сливками, как русская шарлотка. «В этой мертвенной неподвижности мистический страх овладел всеми моими чувствами…» Нечто подобное. «Я перенеслась назад через столетия, во времена, когда нимфы верховодили в лесах, наказывая тех, кто укорачивал жизнь деревьев».

– Верховодить всеми нами может только Отец Небесный, – возразила Сельма с набитым хлебом ртом.

– Я непременно так и напишу, милая. А то твоя мама не позволит тебе больше ко мне приходить.

– А в русской шарлотке сливки должны быть внутри, а не снаружи.

– Ладно, тогда пусть это будет бисквит королевы Виктории, – рассмеялась Мэри. – Будь снисходительна ко мне, Сельма. Ты же знаешь, какая из меня кухарка.

– Да, мэм. – Сельма усмехнулась.

– Зачем тогда утруждаться сочинением бисквитной прозы? – спросил Тэтчер. – Вы говорили, что профессиональные журналы платят больше. Будучи коллегой Чарлза Дарвина и Эйсы Грея, вы могли бы писать на научные темы!

Мэри нахмурилась, уставившись на кедры.

– Это нужно делать, – сказала она. – Большинство людей смотрят на лес и говорят: «Вот деревья, вот земля», они не замечают в нем ничего интересного, пока кто-нибудь не возьмет их за руку и не поведет. Меня поражает, насколько мало видит вокруг себя большинство людей.

– Тогда я перед вами преклоняюсь! – Тэтчер испытал душевный подъем: они имели общее призвание. Разве не было это благородной деятельностью – пробуждать равнодушное человечество и вкладывать в его сознание истины о физическом состоянии мира? Даже в сознание читателей популярных журналов и девочек в передниках. Мистер Дарвин слишком погружен в свои идеи. А доктор Грей слишком занят.

Внезапно Сельма что-то вспомнила, пошарила в своей корзине и извлекла из нее бутылку холодного кофе. Вынув закрепленную проволокой пробку, она разлила кофе по мятым металлическим чашкам и передала одну из них Тэтчеру.

– Вы всегда знали, что станете ученым? – спросила его Мэри.

Он почувствовал неловкость под взглядами Мэри и Сельмы. Похоже, те страстно желали, чтобы Тэтчер съел как можно больше хлеба и ветчины – хотели воочию наблюдать экзотический мужской аппетит.

– Я вообще ничего о себе не знал. Кроме того, что я любопытен и больше верю тому, что вижу, чем тому, что мне говорят.

– Тогда – да, вы прирожденный ученый, – заявила Мэри. – Это и мое проклятие. Так называл это мой муж. Себя он описывал как пловца в море философии, который волен размышлять о приливах и небесных сферах, пока я стою на берегу, пытаясь найти доказательства жидкой природы воды.

Тэтчер отметил прошедшее время глагола.

– Свободе пловца можно позавидовать.

– Но это же какая-то свинячья петрушка! – воскликнула Мэри без малейшего оттенка зависти. – Верить без намека на какое бы то ни было доказательство.

Тэтчер никогда не слышал столь изобретательного приговора, как свинячья петрушка.

– Когда вы с мужем приехали в Вайнленд? – спросил он.

– На восьмой год основания поселения. Мы встретили в Трое человека, пригласившего Джозефа выступить в Плам-Холле, и он с восторгом согласился. Это было осенью шестьдесят восьмого.

– Какова была тема лекции доктора Трита?

– «Будущее Вайнленда». Панегирик благотворным идеям капитана Лэндиса о свежем воздухе и аграрных завоеваниях. В те времена у Джозефа было чутье на темы, способные всколыхнуть аудиторию. Он подумывал даже о том, чтобы упомянуть избирательное право для женщин. До выборов тогда оставалась неделя, и все знали о проекте организации женского голосования в Вайнленде.

Для Тэтчера этот проект был новостью, хотя Полли могла знать о нем. Она терзала мать рассказами о приключениях миссис Фаулер и миссис Тиллотсон и Великом «гибельном марше» в замшевых брюках.

– Наверное, лекция мистера Трита имела успех.

– Да! Мистер Кэмпбелл пригласил нас снова в декабре в качестве своих гостей. Мы узнали, что предыдущим летом фруктовые деревья Вайнленда пострадали от нашествия вредителей, поэтому я помогла Джозефу подготовить лекцию об уничтожении вредителей методом прерывания личиночного цикла. Я начала изучать насекомых в садах своего отца задолго до замужества.

– Неужели? – Тэтчер представил ее девочкой в саду – похожей на Полли, но менее непоседливой и более дисциплинированной. – Намеревались сделать научное открытие?

– Вообще безо всякого намерения, – ответила Мэри. – Но мои исследования пригодились в Вайнленде. Джозеф выступил с лекцией в январе и опубликовал трактат «Огнетушитель для насекомых», который был распродан более чем в тысяче экземпляров, и в Нью-Йорк мы больше не вернулись. Сняли дом на Сливовой улице и организовали доставку наших вещей из Троя по морю.

– Это был ваш успех. Целиком и полностью ваша работа. И лекция, и трактат.

Мэри улыбнулась:

– Это правда.

Жены помогают своим мужьям, естественно, но теперь Тэтчер понимал, как случилась неловкость с упущенным аттрибутированием чужой работы. Заметил он также, что Сельма была разочарована его недостаточным вниманием к ее провизии, и принялся за яблоко. Мэри пребывала в задумчивости.

– В те времена Вайнленд был другим. Свобода мышления являлась новым начинанием и целью. Не для всех, конечно. Спиритуалисты и иже с ними тоже имели последователей. Лэндис не понимал никакой философии. Ему важно только одно – быть владыкой своего царства.

– Вы хотите сказать, что у капитана Лэндиса скорее практические наклонности?

– Он практичный человек, извлекший уроки из своих прошлых неудач. В Вайнленде он построил Эдем, мог управлять им посредством строгих предписаний и сделался всемогущим, прислушиваясь к чаяниям своих подданных. Чего бы они ни пожелали, он утверждает, что это может быть только здесь.

Тэтчер едва перекинулся несколькими словами с этим человеком, но характеристика, данная ему Мэри, объясняла ревностную приверженность ему Аурэлии. Его газета стращала ее угрозами, какие несут пьяные иностранцы и беспутная молодежь, женщины в брюках и прочие «волки около ее порога». А на следующей странице успокаивала невероятными заверениями. После всех утрат, которые претерпела в жизни, Аурэлия остро нуждалась в мужчине с подобными талантами.

– В прежние времена люди мыслили более здраво, – заметила Мэри. – К моей работе о галлообразующих бабочках отнеслись с интересом. За месяц распродали тысячу брошюр! Только представьте!

Вместо этого Тэтчер вообразил, сколько мог стоить один экземпляр.

– А вскоре я нашла это место, приют пилигрима. – Она обвела рукой окрестность.

– Между тем как доктор Трит нашел удовлетворение в астрономии.

– Он называл это астрономией.

– Его лекции в Плам-Холле славились тем, что усыпляли людей, – вдруг произнесла Сельма, и Тэтчер чуть не подавился яблоком. Однако Мэри осталась невозмутима. Они обе начали упаковывать остатки обеда.

– Он утратил способность увлекать аудиторию, – пояснила Мэри.

– Мой папа говорит, что доктор Трит несет ахинею.

Мэри плотно закрыла крышку корзины.

– Сельма, ты не помнишь, куда мы пересадили папоротники во время июньского эксперимента?

– Помню, мэм. Неподалеку от того места, где расходятся эта речка и Мейпл-Бранч.

– Нужно дойти вдоль этой речки до Мейпл-Бранч, а потом?

– Двадцать шагов вдоль берега до большого каштана, не доходя Пенн-гэп. Если дойдете до Пенн-гэп, значит, прошли мимо. Мы пометили те растения ленточками лимонного цвета.

– Лимонного? А я думала, белыми.

– Нет, мэм. Белыми мы помечали апрельскую посадку.

– Я могу проверить в своих записях, но вероятно, что ты права. Иди, милая. Если найдешь хотя бы один живой листок, возвращайся, мы произведем замеры. А если заметишь что-нибудь еще, собирай. – Мэри с серьезным видом повесила жестяной васкулум на шею Сельмы, словно это была медаль за отвагу.

– Да, мэм. – Сельма радостно рванула через тоннель между кедрами, в этот момент еще больше напоминая кролика.

Мэри погрустнела.

– Она найдет их такими же мертвыми, как все предыдущие.

– Ubi sunt[93].

Мэри как будто собралась встать, но осталась на месте. Тэтчер попытался представить свою очаровательную жену вот так же удобно устроившейся на земле, но не сумел. Красота имеет свою цену. В иные дни, не такие, как этот, он был счастлив платить за нее.

– Наверное, это будет наша последняя попытка пересадить папоротники, – сказала она. – Доктор Грей поощряет меня продолжать, но мне ненавистно отбирать у растений новые жизни, даже в интересах науки.

– Все это заслуживает сожаления, – заметил Тэтчер.

– Для продолжения нет никаких оснований. Мои выводы ясны, пора публиковать. Я всегда была весьма осмотрительна, чтобы не нанести вред исконной популяции.

– Я имел в виду доктора Трита. Из-за вас, Мэри. Если новость о его испорченной репутации долетела даже до отца Сельмы, значит, унизительные слухи распространились широко.

– Даже если эти слухи не достигли каждой жабы в каждом пруду, Джозеф завершил свою газетную вендетту против преподобного Питтингера. Полагаю, вы все это пропустили. Это случилось прошлой осенью.

– А доктор Трит выступает… выступал против христианской веры?

– Все еще нелепее, – вздохнула Мэри. – Именно преподобный Питтингер взвалил на себя задачу отстаивать эмпирическую науку. Гравитация и физика Ньютона, поддающиеся измерениям влияния Луны на приливы. Бедный священник взялся за перо и неделю за неделей защищал таблицы мер и весов. Это Джозеф утверждал, будто законы, основанные на расчетах, нереальны. Он уперся и не желал отступить ни на дюйм.

Тэтчер даже не нашелся, что на это сказать.

– Боюсь, он сходит с ума, – тихо продолжила Мэри. – Пришел в такое возбуждение, что перестал спать. Всю прошлую зиму просидел за письменным столом, рисуя какие-то странные символы на каждом клочке бумаги, какой попадался под руку. Это была не математика, а нечто придуманное им самим, искусственное преобразование нематематических понятий в подсчеты. Я находила его заметки на полях своей собственной корреспонденции: «Факт! Абсолютная разница между человеком и животным тождественна сокращению Дарвина до величины, меньшей нуля».

– Он порочил Дарвина?

– Уверяю вас, мой друг – не единственный, кому выпало нести этот крест. Платона и Коперника эта судьба тоже не миновала. Джозеф сочинял длинные бессмысленные трактаты против науки и публиковал их в виде отдельных брошюр. С иллюстрациями.

– Как это неприятно для вас. Но другие люди, конечно, заметили его болезненное состояние?

– Настолько, что Джозеф стал в городе притчей во языцех, как вы слышали от Сельмы. Она считает, что защищает меня.

– Ужасно.

– Трудно сочувствовать человеку, настолько самовлюбленному. Он утверждал, что я перекрываю ему все пути тем, что пишу своим коллегам. Я отослала несколько писем Чарлзу Райли и доктору Грею. Признаюсь, только притворилась, будто послала письмо и мистеру Дарвину. Оставила конверт незапечатанным, а по дороге на почту вынула из него письмо.

Тэтчер был ошеломлен.

– Он завидовал вашей переписке?

Мэри насторожилась.

– Почему вы так решили?

– Потому что он – обычный человек. Тщеславный, жаждущий похвал, незаслуженно называющий себя доктором. Исподволь превзойденный в интеллекте и достижениях своей великодушной и усердной женой.

– Понимаю. Тогда это благодаря мне он стал адептом свободной любви и отправился в Нью-Йорк с Викторией Вудхалл.

Значит, это было правдой.

– Нет, Мэри. Мужчина может стать скотиной и по собственной инициативе. Так сообщила мне жена. Но в вашем случае я не очень жалею, что он ушел.

– То же самое сказал Чарлз Райли. Он написал мне, что однажды встретил Джозефа в Трое и нашел его настолько своеобразным, что его можно было принять за не вполне нормального. Посоветовал мне не слишком сокрушаться о том, что я лишилась поддержки Джозефа, а лучше радоваться тому, что обрела покой для работы.

– А это так?

– В значительной мере. Я задумалась об этом в тот день, когда мы с вами впервые встретились – когда вы застали меня в моей гостиной в ловушке у моей дионеи. Именно тогда мне пришло в голову: это мой стол, мое исследование. Мои паучихи в вазах. Когда Джозеф находился здесь, мне не удавалось провести эксперимент должным образом. Только после его отъезда я стала работать успешно.

Тэтчер был тронут ее признанием. Оба замолчали, наблюдая за цаплей, осторожно шагавшей через заросли тростника на берегу речушки. С каждым ходульным шагом вытянутая голова скользила вперед на гибкой горизонтальной оси. Тэтчер знал, какая опасность таится в этой змееподобной голове и шее, насколько мощен бросок клюва-ножа. У него сохранилось детское воспоминание: он плавает на мелководье, рядом – цапля, он подбирается к ней под водой, на поверхности лишь глаза, живот скользит по вязкому дну, он старается подползти как можно ближе, завороженный грациозными движениями птицы. Вот он уже достаточно близко, чтобы потрогать ее, когда голова вдруг делает резкий выпад, словно удар кинжала, и он выпрыгивает из воды, напугав и цаплю, и себя. Сердце колотится, он понимает, насколько близок был к тому, чтобы лишиться глаза. Разумеется, Тэтчеру в голову не приходило видеть в окружающей жизни угрозу своей собственной. Даже в таком месте, где всё, что не являлось человеком, рассматривалось как вероятная пища. Неподходящее место для ребенка, мечтающего подружиться с цаплей.

Тэтчеру захотелось сделать ответное признание.

– Я мечтал познакомиться с вами с того первого дня, когда увидел вас из окна. Вы лежали на траве. Мне не терпелось узнать, что вы там изучали. Теперь я это знаю. Паучих – строительниц башен.

Миссис Трит странно взглянула на него, и он смутился, ведь они с Роуз подсматривали.

– Простите, не следовало упоминать об этом. По-моему, это было так давно.

Она продолжала смотреть на него, прищурившись.

– В какой день это было?

В день, когда его дом начал разваливаться.

– В день знаменитого инцидента с экипажем Пардона Крэндалла на Лэндис-авеню. Помню это, потому что мы с женой разговаривали в гостиной, а Полли примчалась прямо с места происшествия, очень взволнованная увиденным.

Выражение ее лица изменилось.

– А! Убежавший экипаж Крэндалла. В тот день у меня было другое занятие, не имевшее ничего общего с пауками. Я наблюдала за муравьями. День выдался необычным из-за Polyergus'ов. Вы знакомы с Polyergus breviceps, Тэтчер?

Беседа с Мэри сама по себе напоминала убегающую лошадь.

– Я знаю, что этих муравьев в нашей округе полно. И все мои домочадцы страстно мечтают, чтобы их племя вымерло. Все, исключая Полли и меня. Полагаю, мы с ней в этом смысле нейтральны.

– Что ж, тогда вас нужно подготовить к разговору. Нет в природе более интересных перепончатокрылых. Знаете ли вы, что полиэргусы – социальные паразиты?

– Нет.

– Полиэргусы утратили способность выращивать потомство. Они не умеют добывать пропитание и кормить свою королеву или чистить гнездо. Они совершают набеги на колонии других муравьев, чтобы красть их куколки, и, когда из тех вылупляются муравьи, они становятся рабами в гнезде полиэргусов. Такой симбиоз может длиться очень долго. Я пишу об этом статью. – Мэри снова выглядела совершенно счастливой; чудо муравьиного паразитизма полностью вытеснило остатки воспоминаний о несносном докторе Трите. Как необычно ее простодушие, подумал Тэтчер, как оно восхитительно, а порой и сводит с ума.

– Как ваша жена? – неожиданно спросила она, как будто вдруг вспомнила, что ее просили узнать это.

– Спасибо, хорошо. – Тэтчер невольно вздохнул.

Физически Роуз была совершенно здорова. Единственный плод в корзине, имеющий несправедливое преимущество зрелости. На Роуз обычное платье смотрелось экстравагантно, что заставляло женщин интересоваться ее портнихами в тщетной надежде произвести такое же впечатление. А ее воздействие на мужчин было противоположным: они лишались дара речи, и в их взглядах появлялась неловкость, словно они увидели больше, чем заслуживали.

– Простите, что до сих пор не зашла, – продолжила Мэри. – Я должна была это сделать, когда ваша семья поселилась в Вайнленде. Но однажды утром мы случайно встретились с вашей тещей на почте, и она повела себя весьма странно. Я была обескуражена.

– Пожалуйста, не обижайтесь на Аурэлию. Она – женщина определенных предпочтений и очень любила соседей, живших в вашем доме раньше. Ньюкомбов, по-моему.

– Да, дом по-прежнему принадлежит мистеру Ньюкомбу, но он перевел свою адвокатскую практику в Филадельфию. Мы арендовали дом у него.

– Вот этого Аурэлия и не может вам простить, что уважаемые мистер и миссис Ньюкомб больше не являются ее соседями. Она вынуждена была десять лет прожить вдали от Вайнленда, многое изменилось тут без ее санкции, и она чувствует себя сбитой с толку. И обманутой временем, полагаю. Уезжала как мать, а вернулась как вдова.

– Понимаю. Она уехала во время войны?

– Ближе к концу. Причина ее отъезда была личной. Муж внезапно умер, и Аурэлии понадобилась поддержка сестры, живущей в Бостоне. Представляете ее смятение? Роуз была совсем девочкой, даже еще не выезжала, а крошку Полли едва отняли от груди.

– В те времена не только Вайнленд, весь мир накрыла густая тень. Наша разорванная страна лежала, обнажив свои безобразные раны.

– Вы, безусловно, правы, – кивнул он, немного удивленный тем, что ее сочувствие относится больше к несчастьям страны, а не Аурэлии. Мэри на удивление мало интересовалась личной жизнью Тэтчера. Заносчивое поведение Аурэлии на почте, без сомнения, задело ее, но при предыдущих встречах, когда он касался своего затруднительного положения, Мэри лишь выказывала сочувствие.

– Если позволите, я хотел бы попросить у вас совета, Мэри. Не насчет тещи, по другому поводу. Но я опасаюсь, что эта тема расстроит Сельму. Как скоро она вернется?

– Примерно через четверть часа. Если это не касается пирогов или Отца Небесного, девочка бесстрашно придерживается широких взглядов во всех сферах. Кроме этих двух.

– Я как раз имею в виду последнюю. Мой работодатель желает осуществлять контроль над моим естественно-научным классом.

– Как ему и положено. Он обязан руководить всеми школьными делами. Вы так не считаете?

– Разумеется. Я не возражаю против того, что мы читаем «Отче наш» перед началом занятий. Мои сомнения касаются более экстравагантных пророков Господа. А именно сэра Томаса Брауна и его «Исповедания врача»[94] в интерпретации профессора Катлера.

– Боюсь, это вас огорчит, но Катлер был союзником Джозефа, по крайней мере в определенный период. Они вели долгие беседы в нашей гостиной об «этом Томасе Брауне, у которого каша в голове». Я всегда уходила, сославшись на то, что должна почистить печную решетку.

Тэтчер обрадовался, заметив огонь, полыхнувший за внешним спокойствием Мэри.

– Хотел бы я делать то же самое. Катлер без приглашения является в мой класс и читает лекции о чудесах, не имеющих исчерпывающего объяснения в Писании. Искомые ответы нам предлагается находить с помощью Томаса Брауна и его самого.

– Как живые существа с Ноева ковчега распространились по Земле, почему мы появились на пять дней позднее начала времен и все такое прочее?

– Да. Как случилось, что у нас есть животные, которых нет в Европе и Азии, если все начинали свой путь от горы Арарат? Он отвечает: благодаря мостам, сотворенным архангелами. Нужно лишь положиться на великого профессора Катлера, чтобы ответить на все вопросы, используя Писание, вывернутое вспять петлей, как рыболовный крючок.

– Катлер ничего не знает о современных теориях возраста Земли? Он что, не читал даже Чарлза Лайеля[95]?

– Катлер вообще почти ничего не читает. Боится, что это исказит его знание о Вселенной.

– И он навязывает этот вздор вашим ученикам? Позор! – Возмущение Мэри было отрадно для Тэтчера.

– Мы – его пробная аудитория. Катлер говорит, что нынешние трудные для нашей разрушенной страны времена требуют возвращения к фундаментализму. Подозреваю, что ему становится тесно в Вайнленде и он жаждет возвращения к своей былой широкой известности, затеяв цикл лекций.

Мэри усмехнулась.

– Если он уедет, вам ведь не будет слишком недоставать его поддержки, и вы обретете покой, необходимый для работы.

– Хорошо бы. Но Катлер не будет постоянно отсутствовать. Школа – слишком ценная для него платформа. Он станет держать нас в узде, пока запускает свой магнум опус – объяснение всех научных парадоксов, не объясненных в Библии.

– До бесконечности эксплуатируя недостаток в ней научной логики, – подхватила она. – Это оскорбительно для Священного Писания, правда?

– Да. Я нахожу утешение в чтении Псалтыри, когда никакие мирские размышления не приносят покоя сердцу. Именно потому, что размышления в этих стихах – не мирского свойства. Псалмы освобождают нас от нас самих.

Мэри кивнула.

– Наука указывает нам путь в изучении самого творения нашего Создателя, однако замысел внятен лишь ему самому. – Она внимательно посмотрела на Тэтчера. – Значит, Катлер считает себя пророком? Собирается создать новое Писание?

– Вероятно, да. Чтобы примирить проблемы нынешнего века с Библией.

– Ясно. И ваша кампания за обучение научным методам вступает в противоречие с его притязаниями.

– Катлер хочет избавиться от меня. Отвергает все, что я предлагаю. Полевые уроки, опыты в классной комнате, любой представленный мною на его утверждение список чтения. Катлера оскорбляет ясная логика Дарвина.

– Она оскорбляет очень многих. Доктор Грей пишет, что ужас перед Дарвином перерастает в истерию, даже среди его ученых коллег. Еще недавно «Происхождение видов» винили в пособничестве аболиционизму и войне. А теперь уже и сами аболиционисты и трансценденталисты ополчились против него.

– Как люди могут быть столь иррациональны? – спросил Тэтчер, хотя и сам знал ответ. – Даже аболиционисты не желают оказаться внутри процесса творения и быть субъектами его законов. Они желают сами править им, восседая во главе стола, рядом с Богом.

– Людей можно убедить в вещах незначительных, – произнесла Мэри, отвернувшись от него и устремив взор в направлении леса. – Но большинство из них отказываются поступиться чем-то важным. Земля, которой миллионы лет, пугает их, поскольку они всегда смотрели на нее по-другому. А человечество, произошедшее из простого вещества Земли, страшит их еще больше. Вместо того чтобы рассматривать доказательства, они предпочитают замуроваться в тыквенной скорлупе, как жена Питера Пайпера[96]. – Говоря, она медленно и ритмично, но почти незаметно кивала – так колышется трава, тронутая легким ветерком. – Презумпцию человеческой жизни преодолевать рискованно. А в данном случае речь идет о презумпциях многих жизней.

«В данном случае – всех когда-либо прожитых», – подумал Тэтчер. Каждый человек на протяжении истории наверняка мысленно усаживал себя во главе стола Создателя. Чтобы теперь увидеть, как стол переворачивается, осколки фарфоровой посуды летят на пол, само место, на котором он сидел, исчезает и рушатся небеса? Тэтчер не воспринимал Дарвина в таком угрожающем свете. И тем не менее старые концепции больше не соответствовали очевидности. Тыквенная кожура являлась ненадежным убежищем. Неужели люди не способны понять, что бесполезно цепляться за свои устаревшие принципы? И если так, то почему они с Мэри другие?

– Похоже, никакие раны в этом мире не затягиваются, – сказал он. – Мы пытаемся убеждать друг друга, однако расходимся еще дальше.

Мэри смотрела на бегущую речку. Тэтчер стряхнул хлебные крошки с брюк, поднял с земли камешек и бросил его в воду цвета ржавчины.

– Все гораздо проще, – продолжил он. – Я всего лишь хочу выполнять свою работу. Истина объективна. Человека, утверждающего это, следует уважать, а не угрожать ему.

– Учитывая оскорбления, которые им приходится сносить, мистер Дарвин и доктор Грей, наверное, порой чувствуют, будто сам Бог против них, – заметила она. – Мистер Агассис[97] ездит по всей стране и объявляет их монстрами.

– Я видел Агассиса. Все, что он говорит, призвано потрафить толпе, для этого он преувеличивает и безбожно упрощает. Жажда снискать всеобщее одобрение компрометирует его как ученого. В свое время Агассис был хорошим геологом, а теперь ведет себя как шоумен, ему важно лишь привлечь как можно более многочисленную аудиторию. Сначала он завоевал Европу, теперь покоряет американцев.

– Мистер Дарвин встревожен жестокими нападками. – Казалось, Мэри физически страдает от горестей своего друга. – На самом деле он не считает, что единолично создал свою теорию. Были и другие шедшие по тому же пути; мистер Дарвин лишь стал первым, кто перевернул достаточно много камней, чтобы сформулировать ее и достоверно изложить. Как можно клеймить человека за его усердие?

– Мистера Дарвина поносят за его открытие, а доктора Грея – за то, что он выступает в качестве его защитника по нашу сторону Атлантики. Мне же мой работодатель угрожает за то, что я принес это открытие в Вайнленд.

– И тем не менее ваши ученики нуждаются в вас, Тэтчер. Их семьи приехали сюда в поисках безопасности, но они будут продолжать страдать от старых властей, пока небеса не рухнут. Ваша задача заключается в том, чтобы указать им выход. Научить рассматривать доказательства, а не бояться их.

– Выйти на свет, как вы однажды выразились. Из укрытия.

Мэри посмотрела на него с такой теплотой, что у Тэтчера закружилась голова. Он не был избалован восхищением.

– Должны же в вашей школе быть и другие здравомыслящие люди, поддерживающие ваши устремления, – с надеждой произнесла Мэри.

Если таковые и были среди его коллег-учителей, то они хорошо маскировались.

– Не знаю, что можно сделать, если половина мира, совсем не понимая теории Дарвина, сплачивается вокруг любого, кто называет его преступником и желает видеть повешенным.

Мэри промолчала. Но это не являлось преувеличением, Тэтчер наблюдал подобное на рыночной площади Бостона: болтающееся в удавке грубое чучело с пришпиленным к брюкам обезьяньим хвостом – и жаждущая крови толпа, скандирующая: «За решетку его!» Подстрекателем был странствующий проповедник в потрепанной манишке с брыжами, ботинках и шинели, вероятно снятых с убитого пехотинца. Тэтчер стоял тогда, потрясенный картиной насилия, выходящего на свет по своим кровавым родовым путям.

Цапля патрулировала берег рядом с тем местом, где они сидели. Мэри с Тэтчером молча наблюдали, как она осторожно пробирается через высокий тростник в поисках добычи, как течет красная речка – кровь этих лесов, растворяющая землю под ними.

– Полагаю, это в нашей натуре, – промолвила Мэри. – Под страхом потерять то, что привычно, человек готов следовать за любым тираном, кто посулит ему восстановить старый порядок.

– Если такова наша натура, то она – безумие. Настало время, более опасное, нежели любое иное, какое мы когда-либо знавали.

Тэтчер застал своих домочадцев в крайнем возмущении. Женщины были разодеты в пух и прах и разгневаны на Тэтчера еще до того, как он сошел с поезда в Вайнленде. Они опаздывали на представление в Мерчент-Холле. Если он и знал об этом мероприятии, то начисто забыл о нем. Сегодня выступал генерал Том-Там[98].

– И его жена! – кричала Полли.

– Жена? Наверное, она возвышается над своим супругом, как башня?

– Нет, она такая же, как он. Самая очаровательная дама, какую ты когда-либо видел, ростом – не выше маслобойки.

Похоже, она цитировала афишу. Бедная Полли, восхищается существом размером с маслобойку, а самой ей суждено стать высокой и тощей девушкой-ковбоем. Роуз сходила с ума по поводу каждого прибавленного дюйма ее роста, ужасаясь перспективам сестры. Та уже сейчас была выше половины отпрысков состоятельной части города. Пока ее это не волнует, но уже скоро будет волновать, предупреждала Роуз. И начнется женская трагедия, и для Полли, и для всех остальных.

– Мы уже одеты на выход, – сказала Роуз, натягивая явно дорогие перчатки цвета голубиного крыла, которых Тэтчер раньше не видел. Сцилла и Харибда, почуяв дуновение войны, прокрались в дальний угол гостиной и уставились на Тэтчера из-под дивана.

– И, опять же, мама пытается меня удушить, – подхватила Полли.

– А, детоубийство! Такое случается в самых лучших семьях.

– Это не смешно, Тэтчер. Это ужасно!

Он еще раз взглянул на Полли.

– В тебе что-то изменилось? Ты выглядишь старше. Прическа?

– Нет, корсет! – взвыла девочка, и он понял, что «женская трагедия» уже началась. Как это грустно, в случае Полли. Сколько энергии расточается в заведомо проигрышной войне, развязанной женщинами против формы жизни, какую являет собой Полли.

Роуз оценила дневной ущерб, нанесенный его брюкам.

– А тебе впору разве что конюшню чистить. Ах, Тэтчер! Чем ты занимался? Я очень расстроена. Идем наверх.

– Миссис Бриндл придет в среду и спасет их, – произнес он, рысцой следуя за женой по лестнице. Он вспомнил Мэри, словно лоцман прокладывающую путь, в том числе и ему, ведомому в ее кильватере, через толпу мужчин в Батсто.

– Ты не можешь всегда полагаться на помощь женщин. Ты должен научиться сам за собой следить. А как тебе удалось так изгваздаться? – Роуз завела его в спальню, закрыла за ними дверь, и ее тон мгновенно сменился: из удрученной заботами матроны она превратилась в обиженную жену. – Уму непостижимо, почему тебе хочется проводить целый день с миссис Трит, а не с собственной семьей!

– Милая моя, я провел день в научных изысканиях. Мужчине положено работать. И мало кому выпадает счастье возвращаться в конце дня домой, к красавице жене.

– Мужчине положено работать! Твоя работа – в школе, а не на скотном дворе. Все говорят, что Батсто – жуткое место, сплошные заводы и алкоголь. Не представляю, что ты и эта женщина могли делать там целый день.

– Я был с миссис Трит и ее помощницей, и не в Батсто, а в лесу. Мы изучали приспособляемость растений к болотной среде.

– Вот именно! – Роуз взмахнула рукой и резко указала на него раскрытой ладонью, словно Тэтчер только что уличил самого себя. Потом, пока он снимал оскорблявшую ее взор одежду, она стянула перчатки и обрушила свой гнев на комод, с неуместной яростью выдвигая ящики, выхватывая чистые носки и брюки. – Тэтчер, ты не можешь и дальше пренебрегать нами. В маминой комнате отстали обои. Из-за непрерывных дождей отсырела штукатурка. Ты должен немедленно позвать мастера. Но тебя же здесь никогда нет, откуда тебе знать, в чем мы нуждаемся тут, в доме? – Роуз повернулась и, прищурившись, уставилась на его горло. – Рубашка подойдет, полагаю. Надо только свежий воротничок пристегнуть.

– Мне не обязательно идти. Я вполне проживу без того, чтобы посмотреть на человека ростом с маслобойку.

– Ты путаешь его с женой. У Генерала рост тридцать девять дюймов.

– Какая разница? Я повидал разных мужчин, одни высокие, этот маленький…

– Тэтчер! Ты нарочно меня дразнишь или действительно простак? Генерал – знаменитость. Один из самых известных людей в стране, и здесь, в Вайнленде, у него всего одно выступление. Ты непростительно неблагодарен по отношению к капитану Лэндису. Твое отношение расстраивает маму.

– Неблагодарен по отношению к Лэндису?

– Да! Вспомни, сколько он делает для нас здесь, в Вайнленде, вводя все это просвещение.

– Ты, безусловно, права. Но раз я такой негодяй, то с удовольствием посижу дома, вдали от просвещения. С тарелкой холодной ветчины и книгой.

– И оставишь нас троих беззащитными, без сопровождения!

– Роуз, тебе не идет, когда ты обижаешься.

– Ах вот как! Наверное, миссис Трит никогда не дуется.

– Перестань. – Холостяку трудно было бы объяснить, как нарастают, словно снежный ком, семейные коллизии. Да и не нужно – ради сохранения человеческого рода. – Пожалуйста, успокойся.

Она стояла с пылающим взором и поджатыми губами, яростно изображая пантомиму вынужденного подчинения. Спокойствие плохо «сидело» на ее прекрасных плечах.

– Дорогая, – попытался подольститься он, – ты – моя единственная жена, которой я поклялся в вечной верности. Твое сравнение абсурдно. Я думаю о тебе каждую минуту, пока провожу день в обществе коллег. С миссис Трит мы говорим только о науке.

– Значит, я – никудышняя компания, раз не могу обсуждать пульсацию болота.

Желая скрыть улыбку, Тэтчер склонил голову, пристегивая подтяжки.

– Ты самая прекрасная из всех возможных компаний. Посмотри, как ты очаровательна в этом желтом платье. Разумеется, я пойду, только ради удовольствия вести тебя под руку и наблюдать, как завидуют мне все мужчины, у кого есть глаза.

Пока Роуз, еще не готовая отказаться от преимущества, какое давало ей негодование, притворялась, будто складывает что-то в ящик, Тэтчер заметил, что ее плечи немного расслабились.

Она совсем недавно распрощалась с детством и изо всех сил старалась изображать хозяйку дома. Ей совершенно необходим ребенок, которым она могла бы управлять, подумал Тэтчер. Господь милосердный, пошли ей его поскорее!

– Ты грустишь, да? О нашем малыше? – рискнул спросить он, и Роуз развернулась, вроде бы сердито, но ее светлые глаза блестели от слез.

– А ты – нет!

– Я тоже грущу. Просто у мужчин это, наверное, происходит по-другому. Для меня наш младенец никогда не был вполне реальным, как для тебя.

Роуз села на кровать, словно спустилась на землю, ее юбки сдулись, как кузнечные мехи. Она закрыла лицо руками. Тэтчер сел рядом, но от нее исходили какие-то волны, из-за которых он не решался притронуться к ней, и зажал ладони между коленями.

Буря миновала внезапно, как весенний дождь. Роуз отвела руки от лица, но продолжала смотреть прямо перед собой.

– Сегодня я застала маму плачущей. В кладовке.

– Правда? – Представить тещу в кладовке было так же трудно, как на обувной фабрике. Аурэлия не работала сама, она распоряжалась.

– Мама искала бутылку с настойкой доктора Гарвина и увидела жестяную банку из-под печенья с изображением маленького мальчика со щенком. Наверное, миссис Бриндл убрала ее туда, чтобы она не попадалась нам на глаза.

– Миссис Бриндл не знает, что мы потеряли ребенка.

Роуз посмотрела на него с таким изумлением, что Тэтчер увидел себя глазами жены: чужак в доме женских секретов. Таким он будет всегда.

– Прости, Роуз. Мы все испытываем чувство утраты. Но дети зарождаются каждый день. – Он имел в виду женские чрева, но не мог заставить себя произнести это вслух, даже когда клал голову ей на живот и гладил желтую поросль лобка. – Я люблю тебя, а там, где любовь, будут и дети.

Тэтчер заключил ее маленькую ладонь в свои большие. Роуз, словно художник, изучающий натуру, прежде чем приступить к рисованию, смотрела, как они лежат у него на коленях.

– Тебя послушать, получается, что все очень просто, а на самом деле это не так. Мама старая. Ей почти пятьдесят, Тэтчер. Она боится не дожить до того, чтобы увидеть наших детей.

– Уверен, она их увидит. Ей нечего бояться, поскольку наши желания совпадают. Хочешь, я скажу ей это?

Роуз кивнула и отняла руку.

– Мы опоздаем, – произнесла она.

Тэтчер встал, надел свой выходной пиджак и открыл дверь; ему было немного неуютно идти впереди жены, а не следовать за ней. Он снова ощутил спиной исходившее от нее недовольство, словно ничего не случилось только что между ними, и задумался: какая часть его семейной жизни была настоящей, а какая – представлением? Она быстро влилась в ряды своего ополчения, в плащах и шляпках ждавшего у подножия лестницы.

– Он говорит, что все в Мерчент-Холле будут ему завидовать! Как бы не так! Мы затратили столько усилий, чтобы хорошо одеться, а нас никто не увидит. Тэтчер настолько нас задержал, что к моменту нашего прибытия зал заполнится и нам придется стоять сзади.

– Боже, – заныла Аурэлия. – Неужели действительно придется? Этот Генерал ведь такой маленький. Мы можем его вообще не разглядеть.

– Мы увидим генерала Тама, – решительно возразила Полли. – Люди всегда стесняются садиться в первом ряду. Ведь так, Роуз? Первый ряд будет свободен. А я – не робкого десятка, поэтому пройду прямо вперед и займу лучшие места.

– Отлично, – сказала Тэтчеру Роуз. – О нас будет судачить весь город: семья Гринвуда, которая явилась с опозданием, пролезла вперед и расположилась перед строем.