Президент разочаровал Полли.

– Он такой невзрачный на вид, – заявила она, не переставая жевать. По ее собственным словам, она чуть не умерла с голоду от долгого ожидания ужина.

– Скромность является добродетелью, дорогая.

– Только не для президента, мама. Он выглядел скорее как простой человек, едущий верхом или читающий книгу, а вовсе не как лидер страны. И взгляд у него неподходящий.

– Отрезай мясо от кости ножом, а не грызи его, – велела Аурэлия. – Ты производишь впечатление голодного животного.

– Я и есть голодное животное, – усмехнулась Полли, отпиливая ножом кусок мяса, а Тэтчер подумал: «Славная девчушка. Все мы действительно принадлежим к одному миру, как сказала миссис Трит, – и мы, и собаки, и даже пауки».

Предсказание Полли насчет сегодняшнего дня отчасти сбылось: президент Грант присутствовал на открытии школы и пожал руку Тэтчеру, но уже после официальной церемонии, в кулуарах, где оставались лишь профессор Катлер и несколько учителей. Публичная же церемония ограничилась почти одной только вступительной молитвой преподобного Питтингера, в которой он благословил сначала все что ни есть в Вайнленде, потом – на всей Земле и уже готов был перейти к другим планетам, когда сквозь кроны вязов полил дождь и прогнал c лужайки слушателей, воспринявших подобное вмешательство природы с благодарностью. Позднее Тэтчеру позволили показать президенту свой класс (открытая дверь, задумчивый кивок), но, к разочарованию Полли, покров президентской загадочности так и остался нетронутым до конца дня.

– Что ты имеешь в виду под «неподходящим взглядом»? – спросила Роуз, глядя на огненные язычки свечей в серебряном подсвечнике и безотчетно поглаживая себя по шее кончиками пальцев.

Это движение невольно приковало внимание Тэтчера к ее ключицам. Широкая лента окаймляла высокую грудь в низком прямоугольном вырезе ее платья, и Тэтчер подумал: если не для того, чтобы мужчины глазели на это, зачем бы еще женщинам украшать себя, подобно рекламным образцам?

– У него одно веко опущено. Ты заметил, Тэтчер? Он выглядит грустным.

Неожиданно Роуз воскликнула:

– У тебя бы тоже было опущенное веко, если бы ты повидала столько своих убитых солдат. – Она посмотрела на Тэтчера, ища поддержки.

Он ненавидел говорить о войне. Ему удалось выскользнуть из отцовской петли и присоединиться к какому-то полку, сначала в качестве посыльного, потом – фельдшера. Врач, обучавший Тэтчера обрабатывать раны и бинтовать ампутированные конечности, взял его в свой дом, дал работу и в конце концов оплатил его образование. Война разрушила Союз[64], но благотворно сказалась на судьбе Тэтчера, безмерно улучшив его жизнь. И оставив в неоплатном моральном долгу.

– Я считаю, что профессор Крюкорукий должен был дать место Тэтчеру на сцене, рядом с собой и капитаном Лэндисом, пусть даже говорить было бы позволено только старику Питтингеру.

Роуз отложила вилку.

– Полли! Леди не пристало высказываться о недостатках старших. Тем более в деле о потерянной руке.

У Тэтчера невольно вырвался смешок, и три пары голубых глаз уставились на него.

– Прошу прощения. Просто твое выражение похоже на название романа-сенсации.

– Дело о потерянной руке! – подхватила Полли.

– В толк не возьму, что вы имеете в виду, – произнесла Аурэлия.

– Он имеет в виду детективные рассказы! – с досадой пояснила Полли.

– Не волнуйся, мама, Полли не читает ни мистера Коллинза, ни мистера По, – заверила Роуз, одновременно бросая на Тэтчера укоризненный взгляд.

Мистер Коллинз и мистер По, спрятанные в стопках сложенных нижних юбок, все лето тайно курсировали между кроватями Полли и ее сестры с помощью горничной Грейси в качестве сообщницы как по хранению тайны, так и по чтению. Один из этих двух негодяев в настоящий момент пребывал в гостиной, как случайно заметил Тэтчер, на диване, под кучей какого-то рукоделия Полли.

Тэтчер обожал подобные крамольные выходки жены, будучи уверен, что любое отдаление от матери постепенно приближает Роуз к нему. Он считал нормальным, что на первых порах человек чувствует себя в браке так, словно объединил силы с незнакомцем. Особенно если один из партнеров очень молод. В свои чуть-чуть за двадцать Роуз была на десять лет моложе его, хотя он видел, что она старалась вести себя как более взрослая женщина. Сегодня Роуз удивила его своей смелостью и спокойствием. На протяжении всех предшествовавших недель это был ребенок, оживленная, взволнованная тайна, связывавшая ее божественную плоть с его собственной, и вот сегодня утром ребенок мгновенно исчез. Поспешно смахнув несколько слезинок, она убрала постельное белье и объявила, что сегодня – День Тэтчера. Изысканно одетая в элегантное красное платье, Роуз взяла мужа под руку и отправилась на открытие школы; когда, будучи представлена президенту, она, опустив ресницы, делала реверанс, Тэтчер испытал щемящую гордость. Никакой рядовой учитель не стоил такой грации.

Осенний вечер уже ослепил окна столовой – эффект, который удручал его, независимо от того, сколько осенних сезонов он пережил и как предсказуемо меркнул свет. Безусловно, в нынешнем году он мог оставить позади свое неотъемлемое право на печаль. Тэтчер был мужчиной, мужем, главой семьи, пусть пока и бездетной, уютно устроившимся в ее кругу, озаряемом мерцанием свечей. Свет фокусировался на гладкой коже женских лиц и отражался от них, превращая каждое в маленькую луну со своей собственной орбитой. По просьбе Тэтчера кухарка подала отбивные перед супом, удивив женщин, словно это была хитроумная задумка, а не просто требование здравого смысла, поскольку к их возвращению суп еще не был готов, а Полли громко жаловалась, что умирает от голода.

И вот теперь миссис Бриндл, сосредоточенная, как акушерка при родах, внесла супницу и водрузила ее справа от Тэтчера. Пока он разливал суп по четырем глубоким тарелкам, кухарка поспешно собирала грязную посуду. У Тэтчера не было своего образа матери, поскольку мать умерла при его рождении, и этот образ могла вызвать в нем лишь вечно хлопотавшая миссис Бриндл. Вот и сейчас она c раскрасневшимися от усердия пухлыми щеками обходила стол, составляя стопкой тарелки с косточками и хрящами и метя пол вокруг своих башмаков оборками фартука.

– А как он ее потерял? – спросила Полли. – Ну профессор, как он потерял руку? Тэтчер!

– Мы не обсуждали это на школьных собраниях. – Для сегодняшней церемонии Катлер пристегнул протез руки, вырезанный из дерева и реалистично раскрашенный до самых ногтей, он был менее функциональный, но более декоративный, чем крюк. Тэтчер невольно заинтересовался, где делают и покупают такие вещи. После войны, собравшей скорбный урожай гангрен, спрос на них бурно вырос. – Думаю, это был несчастный случай, какая-то перестрелка, когда он жил на Западе.

– Там, на Западе, люди постоянно стреляют друг в друга. Это нечестно.

Он попробовал суп – лук-порей и картофель.

– Вкусно.

– Нечестно, что у нас в Вайнленде не стреляют так же часто?

– Ну, не то чтобы нам нужна стрельба. Но было бы интересно.

– Вряд ли профессор Катлер получил ранение на дуэли. Я слышал, это был несчастный случай на охоте, вероятно, он сам нанес себе увечье. – Тэтчер вообразил себя и работодателя, спиной к спине, с пистолетами в руках, расходящимися на условленное расстояние по Лэндис-авеню: пусть победит лучший. Он не видел иного способа добиться контроля над содержанием своего учебного курса и получить возможность учить детей истине, а не мифологии. Президентский визит лишь предоставил директору новые оправдания собственной тирании.

– Думаете, у нашего мистера Нейлберна теперь, когда он живет на Западе, тоже есть ружье?

– Мистер Нейлберн не наш, – возразила Роуз. – Наш – дом. А он лишь жил в нем.

– Теперь, когда Сцилла и Харибда не охраняют его, наверное, ружье ему не помешало бы, – пошутил Тэтчер.

– Я считаю, то, что он дал собакам библейские имена, хорошо о нем говорит, – заявила Аурэлия. – Если бы только они могли усвоить урок.

Тэтчер и Роуз обменялись взглядами, но промолчали. Аурэлия заболела бы и слегла, если бы узнала, что ее дочери, познакомившись с Эдгаром Алланом По, проследовали далее в трясину язычника Гомера. Или что Полли взяла почитать «Одиссею» у своего зятя.

– Только вот я пыталась найти нужное место в Библии, но не смогла. Роуз, ты не помнишь главу и стих? Где притча про Сциллу и Харибду?

– По-моему, это из какого-то псалма, мама, – ответила Роуз, безупречно неся ложку от фарфоровой тарелки к губам, похожим на розовый бутон.

– А я видела сегодня на церемонии миссис Тиллотсон, – сообщила Полли. – В обычном старом платье. Я-то думала, что увижу на ком-нибудь блумерский[65] костюм, такой, какие были на ней и миссис Мертон Стивенс во время Съезда за реформу одежды.

– Полли, дорогая, ты чавкаешь. И суповая ложка должна плыть, как корабль, выходящий в открытое море.

Тэтчер знал, что, лишенный матери, недополучил в детстве хорошего воспитания, но чувствовал, что Роуз и Полли страдали от его избытка. Аурэлия не допускала ни малейших послаблений во внешнем виде и поведении. Ее капоры были украшены кружевами, свисавшими с полей. А цветочные узоры платьев могли служить рекламой садовых семян: «Каждое должно прорасти!»

– Полли, откуда ты это знаешь? – спросила Роуз.

– Знаешь – что? – поинтересовалась Аурэлия.

– Неважно, мама. О женщинах, которые носят брюки, – ответила Роуз.

– Нет, это очень важно! В «Уикли» целая колонка была посвящена Съезду за реформу одежды. «Миссис Тиллотсон в брюках из оленьей кожи возглавила великий поход к погибели!» – победно процитировала Полли. – Мне разрешается читать газету капитана Лэндиса, Роуз. Правда, мама? Ты не можешь этого отрицать. Он – король для всех нас, и мама пишет ему письма.

– Он не король! – воскликнула Роуз.

– Сегодня капитан Лэндис выглядел элегантно в бархатной жилетке, не так ли? – заметила Аурэлия.

– Мама, держи себя в руках, ты ослеплена, – усмехнулась Роуз. – У него, знаешь ли, жена есть.

Аурэлия приложила ладонь к морщинистой шее.

– Бедняжка.

По этому жесту Тэтчер догадался, что миссис Лэндис больна. Хотя судя по тому, что он знал, дело могло быть и в том, что бедняжка застукала мужа с кухаркой. Этот капитан имел загребущие руки: он был не только мэром Вайнленда и единственным земельным агентом, но также и почтмейстером, действующим начальником полиции, отельером, владельцем многих компаний и единоличным хозяином «Уикли». Метод его правления заключался в том, чтобы продвигать собственные предприятия и губить конкурентов.

– Можно-мне-читать-«Уикли»-мама?! – снова потребовала ответа Полли с одинаковым ударением на каждом слоге – словно молотила кулаком в дверь.

– Только страницы общественной жизни и рекламы. Сельскохозяйственные репортажи, если тебе интересно. Но статьи о несчастных случаях и преступлениях – нет. В твоем возрасте они травмируют психику.

– А другую – «Индепендент» – вообще нельзя читать, – подхватила Роуз. – Ее редактор несправедлив к капитану Лэндису.

Аурэлия огляделась вокруг с видом человека, на которого внезапно снизошло откровение.

– Вайнленду вообще не нужна вторая газета! Тэтчер, ты видишь в этом хотя бы какой-то смысл? Это сбивает всех с толку и порождает сомнения.

– Ну, последнее можно рассматривать и как аргумент в защиту, – возразил он.

– Но он намеренно нарушает мир! И к тому же он иностранец.

– А разве не бывает мира, который не мешало бы нарушить?

Суповые ложки тихо звякнули о тончайший фарфор. «От кого я жду ответа на этот вопрос? – подумал Тэтчер. – От объевшихся собак, спящих на моих туфлях?» Он познакомился с редактором конкурирующей газеты на школьном собрании. Его фамилия была Каррут. Он сказал, что присутствует на собрании не в качестве журналиста, а как гражданин, чтобы выступить в защиту детей местных итальянцев и вольноотпущенников[66], которые не могут посещать школу, поскольку вынуждены работать весь день. Лэндис заманил их родителей в Вайнленд обещаниями молочных рек с кисельными берегами – приобретения земли за бесценок, а на самом деле они оказались у него в кабале, связанные договорами сервитута[67]. Профессор Катлер был разгневан обвинениями в адрес капитана. Лэндис нанял его, чтобы совершить революционный переворот в вайнлендских школах в русле свободомыслия, и он, по его утверждению, сделал это, открыв двери школ для представителей всех рас. Каррут парировал: существует много непрямых способов закрывать эти двери.

На Тэтчера это произвело впечатление, он стал читать газету Каррута, и у него словно открылись глаза. «Индепендент» разоблачала истинные масштабы контроля, который Лэндис осуществлял во всех сферах, и коварную подоплеку его деяний. Например, то, что, вопреки им же установленному закону о воздержании, Лэндис владел частным баром в своем отеле, поскольку это приносило доход, а также потому, что, напоив посетителей, можно было продавать им все больше земли.

– Дорогая, ты пробовала пользоваться «Турецким бальзамом» для волос? – обратилась к Роуз Аурэлия.

– Да, пробовала, несколько дней назад. Если хочешь знать, ничего хорошего: он сильно пахнет дегтем, хотя на упаковке написано, что вредных веществ в нем не содержится. Да, и еще я вчера поговорила с портнихой. Полли, ты должна будешь сходить к ней на этой неделе после уроков. Тебе сошьют два новых повседневных платья.

– Мне не нужны новые платья, – ответила та. – Старые вполне годятся.

– Молодец, девочка, – вставил Тэтчер.

– Тэтчер, не изображай раба на галерах. Ты будешь зарабатывать триста долларов в год.

– Разделенных на более чем триста дней – не много платьев на это купишь. Не говоря уж о мясе и патоке.

– Но, Тэтчер, – вступилась за дочь Аурэлия, – за одним годом последует другой, а с ним – еще три сотни долларов! – Теща отложила ложку, утомившись от собственной вылазки в область математики.

«Дай-то бог», – мысленно добавил Тэтчер. Директор заключал со своими преподавателями контракт только на один учебный год. Это было одной из его так называемых инноваций, чтобы можно было оставить или уволить учителя, в зависимости от энтузиазма, с каким он воплощал его план современного образования. Тэтчеру энтузиазма явно не хватало. Катлер читал занудные лекции о формировании юных душ, но не позволял Тэтчеру выводить своих учеников за стены класса, чтобы наблюдать за живой природой. Сама просьба разрешить ему это так рассердила его работодателя, что пришлось отступиться, однако он ловил себя на том, что постоянно прокручивает в голове вопрос миссис Трит: если с ранних лет прививать ребенку интерес к природе, можно ли воспитать его свободным от враждебности по отношению к животному миру? Катлер считал занятия на природе прогулами и начисто отрицал их учебную ценность. А предложение Тэтчера высмеял перед лицом всего педагогического состава.

– Я ждала, что мама затронет эту тему, – вдруг произнесла Роуз, – но она промолчала. В хлопотах, связанных с переездом, мы проглядели взросление Полли. – Она многозначительно посмотрела на мать.

Аурэлия казалась озабоченной.

– Неужели? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что Полли давно пора думать о корсетах и турнюрах. Об этом я и говорила с портнихой.

Тэтчер поймал взгляд Полли, увидел в нем омут тоски и осознал, что не сможет спасти ее. Женщины его семейства признавали единство с миром животных только в форме сдавливания собственных ребер корсетами из китового уса до такой степени, когда уже невозможно дышать.

– Это очень волнующее время, – бодро обратилась Роуз к сестре. – Ты не должна бояться его. Тебе понравится светская жизнь. Мы пока не говорим о юношах, просто тебе надо начинать выходить в люди. Я буду брать тебя с собой на лекции и собрания.

– Миссис Трит организовала ботаническое общество, – сообщил Тэтчер. – Они собираются по средам.

– Это, конечно, замечательно, но я забочусь об образовании своей сестры, – промолвила Роуз с милой улыбкой. – Нам повезло: в Вайнленде много философов! В эту пятницу мистер Чарлз Кэмпбелл читает лекцию по спиритуализму в Плам-Холле. На его лекциях зал всегда заполнен до отказа. А в пятницу на следующей неделе преподобный Питтингер выступает на тему «Наука и Библия». Когда регулярно посещаешь собрания, не хочется появляться там все время в одном и том же платье, Полли. Сама увидишь. И нечего трястись из-за денег, Тэтчер. Миссис Кларк знает твою ситуацию и согласилась продлить кредит.

– Любезно позволяя нам все глубже увязать в долгах, – усмехнулся Тэтчер. – К вопросу о том, что мы проглядели. Я бы хотел поговорить о доме.

Аурэлия, отвернувшись от стола, сделала знак миссис Бриндл подавать кофе. Роуз промолчала – она накажет его за это позднее. И это было неизбежно.

– Мистер Мартини предложил возможную схему ремонта. Боюсь, его стоимость превзойдет мою зарплату как за этот, так и за любой другой год. Но работа по спасению лежит на моих плечах, и она не ждет. Если мы ее отложим, ущерб будет быстро увеличиваться, и через несколько лет нам придется покинуть дом.

– Если он так дорого запросил за работу, значит, он нечестен, – заметила Аурэлия. – Мой муж не любил мистера Мартини.

Тэтчер помолчал, подыскивая нужные слова.

– Да. Мистер Мартини сказал мне, что ваш муж отверг его строительный план еще до начала строительства. Знаю, что он был уволен. Мне жаль, но я вынужден вам сообщить, что предсказания мистера Мартини относительно несущих балок оказались верными.

Ни Роуз, ни Аурэлия на него не взглянули – только Полли. У него под ложечкой возникло болезненное ощущение, и его охватило чувство, граничащее с гневом. Теперь он обращался к Аурэлии, глядя ей в лицо, однако она, опустив голову, изучала свой кружевной манжет.

– Оттуда, где вы сидите, вам видны треснувшие притолоки и оконные рамы – и это в здании, которому всего двенадцать лет. Вы сами говорили, что лестница в опасном состоянии. Я не придумал эту проблему. Я лишь обозначаю то, что уже случилось. Ошибкой было делать надстройку над изначально существовавшим домом.

Аурэлия упорно не смотрела на него.

– Предложение кого-то из коллег вашего мужа было заманчивым, признаю. И понимаю стремление сохранить старый дом и переделать его вместо того, чтобы платить за снос. Вероятно, казалось разумным надстроить верхние спальни прямо на старых балках и перекрытиях. Порой мы охотно верим, будто то, что нам удобно, правильно. Но эти советчики не были архитекторами. Их идея была несостоятельной.

Миссис Бриндл принесла кофе. Аурэлия разлила его по чашкам при всеобщем молчании. Роуз сделала глоток, задержала взгляд на своей чашке, потом поставила ее.

– Миссис Кларк получила новый выпуск «Дамского журнала Годи», мама. Ты должна пойти посмотреть его. Там столько прелестных шляпок. Ты не поверишь, но у нее есть новые модели от мадам Деморест. Она съездила в Филадельфию в ее ателье и запомнила их, так что может сшить нам такие же. Наша миссис Кларк – хитрюга.

– Да, нам с ней повезло, – согласилась Аурэлия.

– И еще, Тэтчер! Надо настроить пианино. Ты позаботишься об этом? Полли должна возобновить занятия. Независимо от миссис Марберри.

В столовой воцарилась тишина. Язычки свечей синхронно отклонились и вернулись на место, когда открылась и закрылась наружная дверь. Тэтчер слышал звуки бесконечных домашних хлопот прислуги: звяканье фарфоровых чашек о блюдца, скрип ручки насоса во дворе, где миссис Бриндл накачивала воду для мытья посуды. Было слышно, как наверху поднимается и опускается деревянная крышка туалетного стула: видимо, Грейси, делавшая уборку в спальнях, заметила следы тайного недомогания. Тихие, бесконечно повторяющиеся звуки его разваливающегося дома.

– В этой бутылке находится некое вещество, – сказал Тэтчер, поднимая заткнутый ваткой сосуд. Ученики с сомнением посмотрели на пустой флакон. Естествознание вызывало у них изумление, сопровождавшееся неизменно недоверчивым выражением лиц; у юных леди к нему примешивался свойственный их полу мрачный взгляд на учителя из-под курчавых челок. Тэтчер обожал их всех.

– Не пугайтесь, глаза вас не подводят. Вы не видите того, что находится в бутылке, потому что это вещество не твердое и не жидкое. Это газ. Обычно газ не заметен, правда?

– Да, сэр, но мы чувствуем его запах. Например, когда мой папа выпускает его в соседней комнате. Особенно если он съел печёнку с луком.

У Уиллиса Честера, изрекшего эту мудрость, лицо стало испуганным, когда одноклассники разразились хохотом. Уиллис был простодушным мальчиком, младшим из трех учеников мужского пола в классе, состоявшем в основном из девочек. Семья позволила ему проучиться в школе два лишних года, чтобы дать подрасти, прежде чем приставить его к тяжелому труду. Начиная свою педагогическую деятельность, Тэтчер надеялся увидеть перед собой в классе отпрысков историков и философов, однако если у этих престарелых мужчин и имелось потомство, то оно составляло лишь каплю в вайнлендском океане тружеников. Почти все его ученики были выходцами из семей фермеров или фабричных рабочих, такими же, как бедолага Уиллис, который, похоже, еще ни разу в жизни не наедался досыта. Тэтчер всегда испытывал искушение тайком прихватить ему что-нибудь из дома.

– Уиллис, ты совершенно прав. Мы часто распознаем газ по запаху, и на этом сегодня будет основан наш опыт. Я выну пробку из этой бутылки, и мы все станем сидеть смирно и ждать, что произойдет. Когда кто-нибудь из вас поймет, что это за газ, пожалуйста, не произносите его названия вслух. Только поднимите руку.

Стоило ему вынуть ватную затычку из горлышка бутылки, как из заднего ряда взметнулась рука – Айсифения Боттом, с растрепанными рыжими косичками, в полосатом хлопчатобумажном платье, которое она неизменно носила каждый день и которое, вероятно, досталось ей от одной из старших сестер. Айсифения всегда страстно желала угодить; методом проб и ошибок Тэтчер дошел до понимания того, что проявлением доброжелательности по отношению к девочке будет позволить ей каждое утро наполнять все чернильницы, а в остальном не обращать на нее внимания. Ученики, по двое сидевшие за партами, застыли в ожидании, с широко открытыми глазами и трепещущими ноздрями, настороженные, но жаждавшие знания. Под потолком мерцали лампочки, никто не разговаривал. Несколько секунд спустя в первом ряду поднялась рука: Джованна Персичетти. Круглолицая, начитанная, спокойная, Джованна, когда бы он ни вызвал ее, всегда знала ответы на заданные им вопросы, и, наверное, на незаданные тоже. Вслед за ней подняла руку ее соседка по парте, потом еще несколько учениц, сидевших поблизости от них. Медленно, как во сне, волна запаха, катившись от переднего ряда к заднему, вздымала вверх детские руки. Через пять минут оставалось лишь несколько исключений – ребят с мрачно сдвинутыми бровями, все еще пытавшихся унюхать и распознать газ.

– Очень хорошо. А теперь можете сказать, что это за газ?

– Аммиак! – закричал класс разноголосым хором, в котором Тэтчер различил и «нашатырь», и еще несколько вариантов, в том числе «вонь из курятника».

– Аммиак – это правильный ответ. Иначе его еще называют «щелочным воздухом», или аммонием. Все вы пользуетесь им дома как дезинфицирующим средством. Я слышал, как его называют «оленьим рогом», это потому, что для его производства используют копыта и рога оленей и других животных. Об этом химическом процессе мы поговорим позднее. А пока я хочу, чтобы вы подумали о том, что только что наблюдали. Как аммиак добрался до ваших ноздрей? Вы почувствовали его запах все сразу?

Дети решительно закачали головами. Тэтчер хотел поставить бутылку на стол, но, подумав, спрятал ее в ящик.

– Правильно. Сначала запах долетел до переднего ряда и только постепенно – до заднего. Запах перемещался по воздуху, как пчелиный рой. – Несколько девочек испуганно вздрогнули, передернув плечами, поэтому он предложил другую аналогию: – Или как стая голубей. Или как косяк рыб, плывущий в воде. И это потому, что газ состоит из отдельных частиц, точно так же, как стая – из отдельных птиц. Эти частицы называются молекулами.

Тэтчер повернулся к грифельной доске и написал на ней: «Молекула», по обыкновению отметив, насколько по-другому может восприниматься слово, написанное крупными буквами на расстоянии нескольких дюймов от твоего носа. Потом снова обратился лицом к классу.

– И так же, как птицы или рыбы, двигающиеся с определенной скоростью, перемещаются и молекулы. Молекулы аммиака, например, – со скоростью около трети мили в секунду. Это очень быстро, не так ли?

Все мальчики и Айсифения с готовностью кивнули.

– А если так, то почему молекулам аммиака понадобилось так много времени, чтобы достичь задней части комнаты?

Неожиданно Тэтчер почувствовал странное движение в аудитории: всеобщее внимание внезапно переключилось на дверь у него за спиной слева. Он незаметно взглянул назад, хотя в этом не было необходимости: он знал, что в дверь прокрался Катлер. Пока тот не заговорил, Тэтчер мог делать вид, будто не замечает его, и не приглашать войти. Бывали случаи, когда Катлер, постояв, уходил.

– Они двигались медленнее, поскольку что-то им мешало. Дело в том, что комната уже была наполнена другим газом, который мы называем воздухом.

Пустые взгляды. Он понимал, что Катлер продолжает стоять в дверях. Сейчас ему приходилось прилагать усилия, чтобы сохранять непринужденный вид, который еще несколько минут назад был для него совершенно естественным.

– Точнее, смесью газов. Если вы сомневаетесь, что она действительно наполняет комнату, сделайте глубокий вдох, и вы почувствуете, как воздух распирает ваши легкие.

Тэтчер видел, как дюжина грудных клеток раздулась, когда дети последовали его предложению. Пока они продолжали глубоко вдыхать и выдыхать, он написал на доске формулу NH₃, потом, ухватившись за спинку стула, постарался упорядочить ход своих мыслей.

– Молекулы одного газа, перемещаясь, сталкиваются с молекулами другого и иногда отлетают назад. В произвольном направлении. Прошу юных леди меня простить, но молекулы действительно ведут себя, как пчелиный рой. Несмотря на произвольные метания отдельных насекомых, рой в целом неукоснительно продвигается вперед через воздух. Вам всем доводилось это видеть, не правда ли?

Несколько голов кивнули. Однако всеобщее внимание было явно приковано к двери. Черт бы побрал этого Катлера!

– Когда один газ просачивается сквозь другой, его продвижение совершается так же, как продвижение роя. Неотвратимо, но медленно. Если бы мы могли закрыть дверь, – многозначительно сказал он, – запечатать все окна и выждать день или около того, молекулы газа и воздуха перемешались бы равномерно по всей комнате. Это свойство газов проникать друг в друга впервые обнаружил великий ученый, первооткрыватель кислорода мистер Джозеф Пристли.

Катлер прочистил горло и шагнул в класс.

– Добрый день, Гринвуд! Вижу, вы обрабатываете умы наших детей сказками о шмелях.

– Исключительно в метафорическом смысле, профессор Катлер. Очень любезно, что вы решили посетить нас. Мы начинаем семестр с изучения основных свойств материи. Сейчас обсуждаем диффузию молекул.

– Я вот постоянно слышу это слово – молекулы. Но не нахожу его в словаре Джонсона[68].

Тэтчеру стоило больших усилий подобрать ответ, не оскорбительный для этого глупого человека. Неужели он действительно не знает таких фундаментальных понятий?

– Вы правы, это современное слово. Оно принадлежит исключительно к лексикону современной химии. Его можно найти в Научном словаре Наттолла[69], который благодаря вашей любезности имеется в распоряжении наших учеников в библиотеке. Уверен, что в предстоящие годы слово появится даже в словаре Джонсона. – Он улыбнулся. – Поскольку молекулы никуда не денутся.

– Ну как, дети, вдохновляет ли нас это? Молекулы. Современные химики заявляют, будто эти молекулы летают вокруг нас такие, какими их создал Бог, совершенные и неизменные по количеству и форме.

Тэтчера коробило все в неожиданном появлении Катлера, и не в последнюю очередь обращение «дети», повторенное им дважды. Если бы не школа, эти ученики теперь приколачивали бы подметки к туфлям или сгребали солому на осенних ягодных полях. А девочек, если не сейчас, то очень скоро, выдали бы замуж. Тэтчер передал бразды правления Катлеру и молча наблюдал за этими робкими, в сущности, уже взрослыми существами, стоявшими на пороге своих судеб. Каким-то образом они и надрывали, и лечили его душу одновременно. Девочки пребывали в возрасте, в котором мать Тэтчера, должно быть, начала выполнять свою короткую, но интенсивную репродуктивную функцию: по мальчику каждый год, пока шестой из них не обессилил ее настолько, что она была не в состоянии ни кормить его молоком, ни придумать ему имя. Согласно семейному преданию, мать лежала, глядя в окно на парня, который крыл крышу соседского дома[70]. Каждый раз, рассказывая эту историю – раз в несколько лет, всегда в пьяном отупении, – отец отмечал, как Тэтчеру повезло, что она смотрела в тот момент не на бродячего лудильщика или какую-нибудь каргу, опорожняющую свой ночной горшок. А братья не упускали случая напомнить ему о ней, дразня его Лудильщиком или, того хуже, Засранцем. Никто не знал, испытывали ли их родители привязанность друг к другу, но, когда отец был под мухой, он мог изобразить такую любовь к покойной жене, что начинал винить своего последыша во всех утратах, прошлых и нынешних.

Катлер продолжал разглагольствовать о Боге и молекулах с видом обладателя истинного знания.

– Итак, следуя чисто научным путем, мы доходим до райских угодий, где наука должна остановиться, потому что дальше начинается божественность. Разве не так, мистер Гринвуд?

Тэтчер видел, что ученики не могут отвести глаз от отсутствующей руки, вернее, от заменяющего ее приспособления. Сегодня это был обычный крюк с двойным зажимом, вероятно более удобный для захвата, чем деревянные пальцы, но явно более устрашающий. Согласно бытовавшему среди учеников поверью, для особых торжеств дома у директора имелась золотая рука, хранившаяся в выстланном бархатом футляре для скрипки. Независимо от того, какой протез был на нем в определенный момент, Катлер всегда держал его прижатым к бедру, вероятно считая, что так отсутствие руки незаметно.

В классе долго царила тишина, прежде чем Тэтчер осознал, что ему задали вопрос. Все взоры нехотя оторвались от протеза и в ожидании переключились на учителя. Тэтчер с тоской подумал: «Была бы здесь волшебная дверь, через которую я мог бы увести их от этого человека…»

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

– Вы согласны, что никакой «природной» причины поведения молекул не существует – только божественная?

– Все, что нам известно о «природных» причинах, мы узнаём из наблюдений.

Голова Катлера комично дернулась назад, словно Тэтчер вытащил из кармана искусственную змею. Лицо его выглядело нелепо: нечасто доводилось Тэтчеру видеть столь смехотворно безусого мужчину.

– Вы можете показать нам молекулу? – требовательно спросил он. – Мы бы все были счастливы увидеть ее!

– Мог бы, но это потребует значительного терпения. Перед тем как вы к нам присоединились, я как раз собирался объяснить классу, что барометрические наблюдения Бернулли[71] привели его к гипотезе существования мельчайших движущихся частиц. А более поздние эксперименты Лесажа[72] подтвердили ее. Доктор Джоуль[73] вычислил скорость передвижения этих частиц внутри газообразного водородного облака. – Тэтчер чувствовал, как уверенность возвращается к нему, словно Джоуль и Бернулли стояли у него за спиной. – Эти ученые показали нам молекулы таким же образом, каким можно, невзирая на невидимость воздуха, наблюдать, например, ураган – по силе того воздействия, какое он оказывает, выдергивая деревья из земли и срывая крыши с домов. Все это мы можем воочию наблюдать. Так же мы узнаём и о движении молекул.

Катлер состроил насмешливую гримасу, невольно получившуюся клоунской. Отсутствие растительности не придавало достоинства круглощекому лицу – очень странный выбор для человека, столь приверженного моде.

– Существование молекул доказывается ущербом, наносимым амбарным крышам?

«Есть ли задача более изнурительная, чем пытаться поколебать уверенность глупого человека в собственной мудрости?» – подумал Тэтчер.

– Что ж, сэр, вы снова поймали меня на метафоричности объяснения. О силе урагана мы действительно можем судить по сорванным крышам, о движении молекул – сходным, но не идентичным способом. В обоих случаях мы используем дедукцию. Благодарю, что помогли мне изъясниться более точно. Мы изучаем невидимые частицы, наблюдая за оказываемым ими воздействием. Ответы на вопросы, которые мы тщательно сформулировали, проистекают из производимых измерений малого приращения веса, называемых данными.

– Но данные не могут просветить нас по части происхождения вещей, видите ли. – Повернувшись спиной к Тэтчеру, Катлер обращался к классу. – Молекулы, планеты, их орбиты – все эти тайны зависят от сочетания формулировок. Понятия вес и мера, дети, свидетельствуют лишь о нас самих, поскольку являются продуктами нашего восприятия. Они говорят нам не о вселенной, а о человеке, о нашем желании точно определять то, что мы видим и слышим, о нашем стремлении к истине. Иными словами, о наших благороднейших свойствах.

Тэтчер стоял молча. Если Джоуль с Бернулли и маячили у него за плечом, то теперь они уже были на пути в раздевалку. Он наблюдал, как единственная рука Катлера размашисто жестикулирует, рублеными движениями чеканя ритм его речи, словно он дирижировал каким-то полуслепым оркестром.

– И претендовать на эти благородные свойства мы можем только потому, что они изначально дарованы нам Им, тем, Кто создал нас. Им, кто в начале начал сотворил не только птиц небесных, но и тварей земных. Но перво-наперво ему пришлось создать материалы, из которых сделаны эти вещи…

Внезапно Катлер замолчал, оборвав свою проповедь, и с отвращением принюхался.

– Я чувствую запах чистящего средства. – Он огляделся вокруг. – Здесь что-то случайно пролили? – Катлер сердито повернулся к Тэтчеру: – Надеюсь, это не последствия эксперимента? Мы с вами это уже обсуждали.

– Сэр, ваша установка мне совершенно ясна. Я никогда бы не подверг учащихся опасности. – Тэтчер взглянул на формулу NH₃, написанную на доске крупными буквами, и позволил себе подмигнуть ученикам. – Полагаю, это диффузия газов. Вероятно, феномен печени с луком.

Чувство досады редко покидало Тэтчера даже дома. Он мысленно продолжал спорить с Катлером так часто, что однажды Роуз застала его в гостиной разговаривающим с самим собой и серьезно спросила, не увидел ли он призрака.

– Нет, конечно. – Он поцеловал ее в лоб, чтобы успокоить. Они могли обожать По и «Падение дома Ашеров», однако ни одна женщина этого дома не потерпела бы никаких призраков под своей крышей.

Взяв с дивана какую-то безделицу, Роуз снова удалилась, предоставив мужа самому себе. Он остался на том же месте у окна, невидящим взглядом уставившись на лужайку между домом миссис Трит и своим собственным. Полли выпустила Сциллу и Харибду с заднего крыльца. Тэтчер наблюдал, как они совершают неизменный утренний моцион: по прямой к дубу, обнюхивают его и обходят по кругу, потом – к березе, где облегчаются. Роуз этого, разумеется, никогда не замечала, иначе приняла бы как личное оскорбление. Большей частью семейный покой зиждился на том, чего Роуз не хотела знать.

Измученный терзаниями, которые скрывал от жены, он решил снова поговорить с миссис Трит о невыносимом Катлере. В прошлый раз она приободрила его, по крайней мере относительно его моральных устоев, пусть даже не до конца сочувствуя горестям. Она, безусловно, была союзницей. А кроме того, руководителем ботанического общества, собрания которого посещали важные вайнлендские матроны. Ее приятельница Фиби была женой Чарлза Кэмпбелла, известного лектора на темы спиритуализма, местного краеведа и конфидента Лэндиса. Пользуясь этими обходными каналами, миссис Трит могла порой оказывать некоторое влияние.

Тэтчер ждал нового шанса вызволить собак, но те забыли свою прежнюю спасительницу и теперь присягнули на верность Полли. Вынужденный искать другой предлог, он остановился на обмене книгами. Зажал под мышкой две: свой бесценный экземпляр «Флоры Новой Зеландии» Хукера и только что вышедшую «Как ведут себя растения» Грея. Последняя, написанная простым языком, предназначалась для детей, Тэтчер внес на утверждение директора предложение использовать ее на уроках в своем классе. Он хотел спросить у миссис Трит, как она думает, может ли Катлер одобрить его предложение. Тэтчер был настроен оптимистично, поскольку считал, что тому не хватит ума распознать в этой книге букварь дарвинизма в чистом виде.

Соседку он нашел перед домом, в расстроенных чувствах, она тыкала ручкой от швабры в стропила террасы. В конце концов появилась черная кошка, скользнувшая, словно выплеск темной воды, по увитому плющом столбу с чем-то оперённым в зубах.

– Ненавижу этих кошек. Они ваши?

– Рад сказать, что нет. У нас только собаки, которые уже научились терпеть собственных хозяев.

– Вы можете в любое время посылать их ко мне. Они прекрасно отгоняют этих дьяволов. Ненавижу прибегать к крайним мерам, но у меня может не остаться выхода. Издавна известно, что в этих краях кошки способны на самоубийство, мистер Гринвуд.

Тэтчер отступил на шаг: у соседки был вид человека, способного на убийство. В грязном рабочем фартуке поверх платья, сердито поглядывающая на стропила и запихивающая на место пряди темных волос, выбившихся из пучка на затылке, она являла собой зрелище, выходящее за пределы обыденного.

Через несколько минут миссис Трит успокоилась и, разгладив фартук, спросила:

– Не хотите зайти?

– Боюсь, момент не совсем подходящий.

Она покачала головой.

– Урон уже нанесен. Я сажала маленький папоротник у себя в гостиной, когда услышала, что здесь, снаружи, мои друзья, вероятно, попав в беду, зовут на помощь, как всякие родители, теряющие детей. У меня сердце разрывается от того, что я обратила внимание на шум слишком поздно.

– Выживает наиболее приспособленный, – сочувственно произнес Тэтчер. – У природы клюв и клык всегда в крови.

– Уверена, вы осознанно цитируете Теннисона[74], поэта сентиментального. Но ничего от природы в этих кошачьих особях нет. Они изнежены, избалованы своими хозяевами, которые поддерживают их здоровье в отличном состоянии, а потом выпускают их на волю, и кошки терроризируют бедных птиц, положивших столько сил на то, чтобы устроить гнездо и выcидеть потомство. – Она сверлила своими темными глазами Тэтчера, у которого не было подходящего ответа. – А вечером они возвращаются домой лакать свое молоко и спать на мягких подушках. Это нечестная борьба.

– Вы совершенно правы.

Миссис Трит прищурилась.

– Вы думаете, что я так же сентиментальна, как Теннисон. Но вон та пара, которая отчаянно кричит в кроне иудина дерева[75], нынешним летом из-за этих кошек уже лишилась трех гнезд. Теперь, когда осень на носу, им слишком поздно высиживать птенцов – до миграции осталось всего несколько недель. Для несчастных птиц это был последний шанс завести потомство до наступления зимы.

– Понимаю вашу горечь. Этот крик отчаяния ни с чем не спутаешь. – Тэтчер посмотрел на иудино дерево, и неожиданно на него накатила волна собственной утраты: ребенок, столь недолго существовавший в его будущем и навсегда оставшийся в прошлом.

– Наверное, они построили последнее жилище здесь, на моей террасе, в надежде, что я защищу их. А я не защитила. – Теперь она держала швабру под мышкой, как солдат, сменившийся с караула.

– Миссис Трит, вы пытались.

Она кивнула.

– Эти дрозды особенно дружелюбны. Они общительны и сообразительны, а самец – лучший певец в нашей округе. Я потратила немало усилий, чтобы завоевать доверие этой пары. Кормила их черникой… Входите, пожалуйста.

Тэтчер не стал говорить, что, приручая птиц, она опровергала собственный аргумент против избалованных кошек. Ее печаль была неподдельна. Он последовал за ней в гостиную; миссис Трит указала ему на стул около письменного стола и отправилась в кухню, где начала тихо отдавать какие-то распоряжения своей помощнице.

Тэтчер огляделся. Гостиная была полна солнечного света и растений в горшках, на столе лежала раскрытая на середине книга, между беспорядочно расставленными на каминной полке портретами лежали ботанические рисунки. Тэтчер был здесь как дома. Ему пришло в голову, что со времени приезда в Вайнленд он не чувствовал себя так ни в одной другой комнате. Порой ему казалось, что он вообще не вписывается в какой бы то ни было дом, населенный женщинами, но этот был иным: сегодня рядом с ботинками миссис Трит на каминной решетке стояла еще одна пара башмаков, маленьких и грязных. При виде этих четырех чеботков в нем одновременно, как ни странно, проснулись и инстинкт защитника, и зависть.

Шеренга венериных мухоловок в глиняных горшках, выставленных в эркерной нише на подоконниках, ждала, как он надеялся, своего рациона мух, а не плоти миссис Трит. Тэтчер не смог бы определить ее «ботаническую сущность», но она точно не была мухоловкой. Эту женщину уместнее было сравнить с некоего рода деревом, высокорослым и отдельно стоящим. Тэтчер прошелся по комнате и осмотрел паучих – строительниц башенок в их вазах-конфетницах. Крохотные домики оставались целыми, но хозяйки снова попрятались. Он вернулся на указанный ему стул. На письменном столе, среди разбросанной корреспонденции, рядом с полупосаженным папоротником, Тэтчер заметил маленькую рамку с фотографией мужчины в котелке и при галстуке. Портрет явно был помещен здесь не случайно, вероятно, дабы выделить его из клана, собранного на каминной полке. Тэтчер наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Загадочный мистер Трит, предположил он. Орлиный нос, пышные усы, темные вьющиеся волосы. Мужчина был эффектным. Немного моложе, чем миссис Трит, во всяком случае на этом портрете. Вообще-то Тэтчер слышал, что он старше нее.

При появлении хозяйки он изобразил интерес к пересаживаемому папоротнику.

– Да-да! – воскликнула она. – Это редкий карликовый Schizaea pusilla, вчера я принесла его с болот. Кстати, вам удалось побывать в Пайн-Барренс с тех пор, как мы говорили о них в прошлый раз?

– К сожалению, нет. Мои должностные обязанности отнимают у меня слишком много времени. Надеюсь когда-нибудь вывезти туда своих учеников, если удастся вырвать разрешение у профессора Катлера.

– Конечно. Старшие классы. – По-прежнему в фартуке, она села к нему лицом, сложив руки на коленях. – Как ваши ученики, мистер Гринвуд? Заметили ли вы уже в них внутренний свет?

Вопрос неожиданно тронул Тэтчера. Никто другой его об этом не спрашивал. Роуз, похоже, вообще не интересовалась его работой.

– Мои ученики – в передничках, почти все: в продвинутом классе на моих уроках естествознания девять девочек и всего три мальчика, в подготовительном – почти такое же соотношение. Каждый день вспоминаю ваше высказывание, что образование может сделать этих девочек свободными от изнуряющего страха перед природой. Это стало моей первейшей надеждой.

– Так много девочек изучает естествознание? Прекрасно.

– Я тоже так думал, пока не заметил, что подобный дисбаланс наблюдается во всех классах старшей школы. За малым исключением лишь юные леди имеют возможность проучиться два лишних года. Мальчиков в этом возрасте редко освобождают от физического труда просто ради получения аттестата.

– Разумеется. И не только здесь, в Вайнленде, якобы основанном на принципах крепкого здоровья и процветания разума.

– Именно эти принципы оказали влияние на ваше с доктором Тритом решение переехать сюда?

– Да, – кивнула она. – Я видела в пустошах и лесах возможности для изучения естественной истории. Мой муж горел желанием распространять свои знания в области спиритуализма. В здешнем «Обществе свободного мышления» он знал людей, которые могли составить для него благодарную аудиторию.

– Какого рода лекции он читал?

Миссис Трит бросила взгляд на потолок, потом перевела его на дверь.

– Развивал теории о нематериальных сферах. Так муж называл свои небулярные гипотезы[76] приливов, движения планет и тому подобного. К гравитации это не имело никакого отношения.

«Мужчина, витающий в эфире, женщина, уважающая факты», – подумалось Тэтчеру. Вероятность совпадения еще менее надежная, нежели его собственная.

– Полагаю, он был врачом?

– Не только вы так полагаете. Однако Джозеф не изучал медицину. Он вообще формально нигде не учился – работал ассистентом в госпитале во время войны.

– Я тоже! Как удивительно. Но в моем случае «ассистент» – преувеличение. Я был мальчиком на побегушках в бостонском госпитале. Сейчас, мысленно возвращаясь назад, думаю, что мне поручали уход лишь за безнадежными ранеными. Уверен, мой скромный опыт не идет ни в какое сравнение с опытом доктора Трита.

– Я не была бы так уж в этом уверена. Тем не менее вы не называете себя доктором Гринвудом.

Девочка принесла чай, и миссис Трит встала, чтобы помочь ей, освободив на заваленном столе место для чашек и торта. Тэтчер размышлял, уместно ли увести разговор в сторону от кошек-убийц и высокопарных мужей. Переход к пасмурно-мрачной теме Катлера будет для нее переходом от плохого к худшему.

– Мистер Гринвуд, это Сельма. Она очень помогает мне в кухне, как видите, а также искусно управляется с лопатой и гербарными прессами. И часто сопровождает меня в экспедициях по сбору образцов.

Сельма сделала быстрый книксен. Бледная курчавая девочка, похожая на росток златоцвета, почти такая же юная, как Полли, отметил Тэтчер, но более привычная к труду.

– Твоя хозяйка так расхваливает Пайн-Барренс, – сказал он, – что мне не терпится его увидеть. Надеюсь скоро присоединиться к вашей экспедиции в качестве помощника помощницы. Я очень хорошо умею носить поклажу и изгваздываться в грязи с головы до ног.

Сельма сдавленно хихикнула и посмотрела на миссис Трит.

– Спасибо, милая, – кивнула та. – Можешь идти. Прихвати несколько яиц для своей мамы. Надеюсь, ей уже лучше.

Миссис Трит разлила чай. Тэтчер пододвинул свой стул поближе к столу и принял протянутую ему чашку, думая, что чай поднимет дух соседки.

– Она кажется сообразительной девчушкой. Хотя слишком юной для того, чтобы трудиться.

– Две сестры Сельмы, даже моложе, чем она, тоже уже работают прислугой. Бедная семья. Один неурожай на их ягодной ферме – и земля отошла обратно Лэндису. По так называемому восстановлению права собственности, полагаю. У них теперь даже дома как такового нет.

– Но она обрела дом здесь, – предположил он. – Уверен, что ваше влияние весьма важно для нее.

– Я пытаюсь немного обучать Сельму ботанике. К сожалению, других возможностей поучиться у нее нет. – Миссис Трит опустила чашку и уставилась в нее. Потом ее взгляд переместился к фотографии, стоявшей на столе, и снова сделался безутешным.

– Мне очень жаль птенцов, – произнес Тэтчер. – Я имею в виду ваших, тех маленьких птичек.

Она подняла голову.

– Вы застали меня в сильном раздражении. Теперь все соседи узнают, что у меня наготове стрихнин для кошек. Признаться, я подумывала об этом, но никогда бы так не поступила. Для этого я слишком мягкосердечная.

– Милая леди, дома мне доводилось наблюдать более сильные вспышки раздражения по поводу ущерба, едва видимого глазу. О вашем я больше и не вспомню.

Миссис Трит улыбнулась, хотя вид у нее был по-прежнему печальный.

– Я пришел в неподходящий момент. Хотел лишь обсудить книгу, но это можно отложить на другой день.

– Да, момент неподходящий. И не только из-за кошек. – Она запнулась, заметив книги у него на коленях. – Меня постигло болезненное огорчение, из тех, в которых винить можно только себя. Я совершила глупейшую ошибку.

Ее взгляд снова переместился на портрет. Тэтчер сделал вид, будто только сейчас заметил его.

– Это ваш муж?

– Нет. Это главный энтомолог штата Миссури мистер Чарлз Валентайн Райли[77].

– Вот как? – Не в первый раз в этой гостиной он вспомнил об Алисе Льюиса Кэрролла с ее Страной чудес. Полли читала ему эту книгу вслух.

– После безвременной кончины мистера Уолша он стал редактором «Американского энтомолога». Вероятно, вам это известно. Вы читаете этот журнал, мистер Гринвуд?

– Пока нет. Но был бы счастлив позаимствовать, если он у вас есть. – Тэтчер представил появление издания, полностью посвященного насекомым, с иллюстрациями, у себя в доме. Его пришлось бы прятать среди нижних юбок вместе с Эдгаром Алланом По. – Насколько я понимаю, вы знакомы с редактором.

– Мы с мистером Райли уже не первый год переписываемся едва ли не ежедневно с тех пор, как я начала писать для журнала. Поначалу он был для меня незаменимым наставником по части стиля, а потом мы оказались весьма полезны друг другу в вопросах идентификации. Я часто ставлю его портрет сюда, на стол, когда пишу ему.

– Это вполне естественно, если речь идет о друзьях и коллегах-единомышленниках. У вас наверняка много и тех и других, миссис Трит. Как я понимаю, вы широко публикуетесь.

– Я зарабатываю этим на жизнь. В «Американском энтомологе» хорошо платят, гораздо лучше, чем в популярных изданиях. Там платят не только за статьи, но и за образцы. – Она снова посмотрела на книги Тэтчера. – Но педагога этот род деятельности, вероятно, не интересует?

– Почему же? Я вполне могу представить себя с карандашом в руке. Мне приходилось делать зарисовки, главным образом в годы службы помощником врача, до того, как я сумел поступить в университет. А ботанические зарисовки я делал бы гораздо охотнее, чем зарисовки трупов. – Он никогда не решился бы сказать Роуз, что видел трупы, а тем более что делал бесконечные записи результатов вскрытия, однако миссис Трит восприняла его сообщение спокойно. – Это все основывалось на открытиях, какие я делал для себя и которые привлекали мое внимание. Чтобы учить, сначала самому нужно научиться исследовать. Как отдельный род деятельности я это не рассматривал.

– А мне, не скрою от вас, это помогает держать свой угольный ларь полным. И разумеется, проводить время на свежем воздухе, собирая образцы, – занятие, само по себе приятное и полезное. Сегодня мистер Райли попросил живые личинки и куколки curculionidae – наших маленьких долгоносиков.

– Вот видите, не такой уж плохой выдался у вас день.

– Да. Неплохой. Однако он еще кое-чего коснулся в письме, одного профессионального вопроса. Мне горько говорить об этом, но я растеряна, мистер Гринвуд. Вот вы сказали, что у меня много друзей. Тем не менее выяснилось, что среди них нет коллеги, кто в этом случае дал бы мне нужный совет.

Тэтчер замялся.

– Что ж, вам решать, как поступить: либо сохранить конфиденциальность, либо рассказать. Главное, чтобы это принесло покой вашей душе.

После едва заметной паузы миссис Трит кивнула.

– Моей душе не будет покоя, пока я с кем-нибудь не поговорю. Мистер Райли отчитал меня за то, что я не указала его авторство под иллюстрациями, которые он сделал для моей статьи. Он назвал это присвоением. – Она избегала взгляда Тэтчера. – Он так великодушен по отношению ко мне, мистер Гринвуд, а я поступила как преступница.

– Вовсе нет. Уверен, это была случайная оплошность.

– Да, конечно! Он так и написал. – Не довольствуясь собственным признанием, она взяла письмо со стола и прочитала: – «Я знаю, что вы не намеренно опустили мое авторство, но вы ничего не приобретете, зато много потеряете, не приняв меры против подобных упущений. Не вырабатывайте дурных привычек! Вы усердно работаете головой и пером, и только потому, что ценю вашу работу и желаю вам успеха, я позволяю себе подобные замечания».

Положив письмо на стол, миссис Трит опасливо взглянула на Тэтчера.

– Вот видите, – сказал тот. – Он сам говорит: это не нанесло никакого урона вашей дружбе. Он ценит вас как коллегу-профессионала и просит рассматривать себя в том же свете. – Внимание Тэтчера отвлекли нечаянно замеченные им слова, которые были написаны в низу письма: «P. S. Кстати, о мистере Т. Он по-прежнему живет отдельно от вас?»

– Если бы я могла… рассматривать себя «в том же свете».

– Миссис Трит, послушайте. Вы дружите с Чарлзом Дарвином. Мои товарищи в Бостоне отдали бы все за возможность состоять в личной переписке со Всемогущим.

Она улыбнулась, по-прежнему грустно, и подхватила:

– И они бы знали, как вести себя достойно в любой ситуации, а не стали бы воровать чужие работы и приобретать дурные привычки.

– Вы говорите так, словно ваш друг назвал вас обычной воришкой, но это же неправда. Это был простой недосмотр с вашей стороны, не более.

– Простой и глупый. Я чувствую себя как ребенок, которого застукали с крошками на губах. Мне ведь даже в голову не пришло написать его имя под иллюстрациями. Вы сами иллюстратор, должны воспринимать преступность моего деяния так же, как если бы оно было совершено против вас.

Взгляд Тэтчера упал на ее молитвенно сложенные на столе узкие ладони с рваными кутикулами ногтей – руки труженицы.

– Миссис Трит, прошу вас, уделите себе часть той доброты, какую вы храните в душе для птиц в своем саду. Вы же просто забыли.

– Нет, проблема в том, что я вообще об этом не подумала. Обычно я представляю свои работы с собственными иллюстрациями или с теми, что делает для меня моя дорогая подруга Фиби Кэмпбелл. Это была моя первая публикация, в которой содействие мне оказывала такая знаменитость, как Чарлз Райли. Вы понимаете разницу, поскольку учились в университете, где вам преподавали не только законы науки, но и тонкости взаимоотношений между людьми в ученых кругах.

– А вы разве не учились в университете? – Ее испуганный взгляд заставил Тэтчера пожалеть о том, что он не промолчал. – Простите, я сказал не подумав. Просто… – Он обвел глазами комнату, не находя слов, чтобы оправдать свой промах. – В вашем доме я увидел столько невозможного, оказавшегося возможным!

Она медленно опустила, потом снова подняла веки, как будто испытывала боль.

– И не так уж это неслыханно, – добавил он. – Я читал, что мистер Дарвин отстаивает интересы семи женщин из Эдинбурга, отвечающих всем требованиям, чтобы учиться медицине.

– Молю Господа, чтобы у них получилось. Сама я – лишь дочь приходского священника, которую послали в частную женскую школу в Огайо.

Господи помилуй! Тэтчер представил ее себе девочкой, печально приседающей в реверансе перед какой-нибудь жуткой огайской миссис Марберри.

– Несмотря на все препятствия, вы добились известности в научных кругах. Преклоняюсь перед вами в восхищении, миссис Трит. Совершенно искренне.

– Я добилась известности разве что в чистилище дамского ботанического общества, где меня каждую среду умоляют раскрыть секреты составления ласкающих взгляд цветочных композиций.

У Тэтчера возникло непреодолимое желание сжать ее руки в своих ладонях – немыслимое в этом доме.

– Позвольте мне сказать откровенно: в тот первый день, когда я сидел на этом самом стуле и держал в руках письмо Чарлза Дарвина, адресованное Мэри Трит, меня так распирала зависть, что, возжелай я утопиться в колодце, я бы туда не пролез. С тех пор я узнал, что вы уважаемая коллега не только Дарвина, но и многих ученых, в присутствии которых я бы просто потерял дар речи. Например, профессора Эйсы Грея, кого я боготворил в Гарварде издали, глядя на него только через университетский дворик. Я изо всех сил стараюсь быть добрым соседом и затягивать жировые складки своей зависти корсетом восхищения. Но я бы не задумываясь поменял свой университет на вашу частную школу, если бы это принесло мне хотя бы десятую долю вашего успеха.

– Корсет восхищения, мистер Гринвуд? – На лице миссис Трит заиграла улыбка, и она проказливо подмигнула ему.

– Я живу в окружении женщин, – произнес он, – поэтому отлично управляюсь с женскими метафорами. Могу обсуждать женскую моду на нескольких языках и обосновать, почему в новой шляпке пользы больше, чем в водонепроницаемой крыше.

– Впечатляет, мистер Гринвуд. Я отлично управляюсь только с гербарными прессами, выкапыванием пауков и со всем, что касается земли.

– Ну не редкие ли мы с вами птицы? – Протянув руку, он позволил себе лишь слегка коснуться ее рукава, но, когда рука снова опустилась на книги, лежавшие у него на коленях, она дрожала.

Миссис Трит покачала головой.

– Боюсь, у меня нет оснований так уж гордиться своими знаниями, потому что я – самоучка. Я ценю вашу похвалу, но она избыточна. До моих коллег мне так же далеко, как до архангелов. Когда пишу мистеру Райли, я ставлю перед собой его портрет в надежде, что это поможет мне чувствовать себя менее одинокой на своем береговом плацдарме.

– На необитаемом острове Вайнленд.

– Да. Насколько иначе, вероятно, ощущаете себя вы. Я радуюсь за вас, мистер Гринвуд. Новое школьное здание! Открытие в присутствии президента, и целый город, поддерживающий вас и ваших юных ученых в передничках. Этим девочкам повезло.

– Ах, если бы вы только знали! Я тоже стреножен на своем одиноком плацдарме. Мой работодатель, мистер Катлер, враждебно настроен по отношению к подобающему преподаванию естественных наук.

Миссис Трит взглянула на него, потом сделала большой глоток чая, склонив голову набок, словно еще раз мысленно прослушивала его слова, а затем посмотрела ему в лицо.

– В наших разговорах вы уже упоминали о враждебности по отношению к Дарвину. Не хотите ли вы сказать, что директор школы неодобрительно относится к науке в целом? Какие у вас доказательства?

– Я представляю ему свои учебные планы, и он отвергает всё, кроме самых элементарных упражнений, рассчитанных на механическое запоминание. Любой эксперимент настораживает его. Современные научные теории вызывают негодование, особенно теория мистера Дарвина, но это еще не все. Мое предложение вывести детей на природу для наблюдений он рассматривает как богохульство.

– На природу? В Пайн-Барренс?

– Это было бы замечательно. Однако пока мои предложения ограничивались лишь скромными вылазками в лес к северу от Парк-авеню для сбора семян и орехов, которые мы по возвращении могли бы классифицировать, используя таксономические ключи. Возможно, определить свои находки с точки зрения их сходства со множеством родственных видов. Посадить семена, чтобы наблюдать за циклами роста растения. Однако все эти предложения были преданы анафеме.

– Вы сказали – как богохульство? – уточнила миссис Трит. – Если он считает, что школа – это своего рода церковь, то какова ее доктрина?

– Дисциплина и нравственное воспитание – вот его двуглавый монстр. Вы, конечно, знаете, что он разъезжает по стране с лекциями на тему «Два столпа педагогики». Лэндис со своими «свободомыслящими», наверное, гордились, будто поймали в западню жирного кролика, когда заполучили Катлера в качестве директора местной старшей школы.

– Да. Заполучить знаменитого лектора, собирающего в «Уикли» больше заголовков, чем сгоревшие за целый месяц амбары, – это не шутки.

– Признаюсь, я не совсем понимаю, как Лэндису удается заставлять весь Вайнленд плясать под его дудку.

Она нахмурилась.

– Этот человек сродни своему герою Финеасу Барнуму[78] с его позолоченными палатами на острове Манхэттен. Он любит только цирк.

– Моя теща – его верная поклонница. Даже его собачьи шоу и конкурсы младенцев приводят ее в экстаз.

– Ваш работодатель – часть его собачьего шоу. – Миссис Трит покачала головой. – Дисциплина и нравственное воспитание? Для ученого это сугубо личные вопросы. Дисциплина – привычка, которую он применяет в своей работе, а не содержание самой работы. Разве не так?

– Хотел бы я знать, мадам. Но знаю я только то, что Катлер считает непосредственное научное наблюдение нарушением дисциплины. Дисциплина заключается в том, чтобы обратить свой взор в глубь собственной души, искать истину через Бога и предпочитать интуицию разуму.

– Черт бы побрал этих трансценденталистов! Ваши ученики – всего лишь дети. Что они могут найти в своих бедных маленьких душах, кроме игры в обруч с прутиком и любви к пудингам?

– Хотелось бы знать. Но пока они ждут пудинга, мы обязаны насильственно занимать их зубрежкой стихов поэтов-утопистов.

– Эллада и Аркадия. Эти люди думают: стоит нам объявить себя Адамами и Евами, как мы снова обретем все райские плоды. А фактическое изучение фруктовых вредителей их не интересует. Знаю по опыту. – Миссис Трит выглядела раздраженной. – Какие же стихи, по мнению вашего работодателя, способствуют изучению наук?

– Он признает, что таких не много, но решительно протестует против рационалистов. Особенно если они рационалисты, да к тому же иностранцы.

– Вечная история. Но что такое наука без рационального наблюдения? Где истина?

– Он считает, что не по рангу мне, в моем подчиненном положении, решать, что есть истина. Не говоря уж о том, чтобы поощрять своих учеников искать ее среди жуков и желудей.

– Разумеется, ученый-естествоиспытатель находится в подчиненном положении. Наше дело – разглядывать суетливых существ на фоне механизмов вселенной. Искать в ней истину – не наша задача. Мы изучаем окружающий мир, чтобы познавать то, что в нем удивительно.

– Удивительно, – повторил Тэтчер, испытывая легкость, какой не ощущал со времен Бостона. Миссис Трит разлила остатки чая, позаботившись, чтобы чаинки не попали в его чашку.

– Вы не присутствовали на открытии нового школьного здания? – спросил он.

Она покачала головой.

– Я неуютно чувствую себя на шумных сборищах.

– Хотите узнать, что моя свояченица сказала о президенте Гранте?

– Что он – человек, который предпочел бы отбраковывать скот у себя на ферме.

– Нечто подобное. Думаю, она когда-нибудь станет ученой, наша Полли. Но вы ведь его не видели. Как вы догадались?

– Я читаю газеты. Всегда чувствуешь родственную душу.

– И каково же ему, бедолаге, быть президентом! Куда он – туда и толпа.

Миссис Трит усмехнулась:

– Мистер Гринвуд, дважды вы пересекали порог моего дома и дважды проливали бальзам на мой слабеющий дух. Но мы даже не поговорили о моем маленьком папоротнике и о ваших книгах. Давайте взглянем на них. – Она взяла книги, которые он ей протянул. – Пожалуйста, из жалости ко мне доешьте этот яичный пирог. Мне его приходится поглощать за чаем и завтраком чаще, чем хотелось бы. Яичный пирог – новый предмет гордости Сельмы, и мне не хватает духу объяснить ей, что в погоне за славой и лошадь охрометь может.

– Пожалуйста, называйте меня просто Тэтчер. Если это чересчур самонадеянно с моей стороны, прошу меня извинить, – поспешно добавил он. – Я слишком долго живу без друзей.

– Тэтчер, да вы просто волшебник! Я свела с ума всех библиотекарей, требуя у них новую хукеровскую «Флору».

– Спасибо, Мэри. Я доем пирог.