Подготовка Ника к поездке на машине подняла на новый уровень отметку высоты Уиллиного терпения: это было намного труднее, чем пристегивать двух орущих малышей в усыпанные хлопьями детские кресла на заднем сиденье. Утром она испытывала тоску по тем дням, когда ее пассажиры могли орать, сбрасывать с себя туфли или канючить, прося мороженого, но никогда не требовали в приказном порядке перестать канителиться и, черт возьми, заняться наконец делом.

Шаг первый: снести в автомобиль портативный кислородный концентратор Ника величиной с чемодан, втиснуть его за водительское сиденье и подключить к прикуривателю. (Нет! К двенадцативольтной розетке, как поправила ее недавно Тиг, потому что «неужели ты думаешь, мама, что американцы все еще курят сигареты в машинах?») Завести мотор, убедиться, что штуковина шипит, и метнуться обратно.

Следующий шаг: снова оказавшись в доме, отсоединить Ника от большого стационарного концентратора в его спальне, служившего ему, так сказать, материнским кораблем. Его мощный компрессор качал кислород через длинный эластичный шланг, который давал Нику свободный доступ на первый этаж, хотя вечно попадал под ножки стульев, путался под ногами и провоцировал врожденный страх Дикси к змеям. Уилла постаралась не морщиться, вынимая пожелтевшую пластмассовую канюлю из носа Ника. Эта штука, особенно наконечники, вставлявшиеся в его воспаленные ноздри, вызывала у нее отвращение. Она подозревала, что у него повышенная чувствительность к латексу, но не собиралась делиться своими подозрениями. Аллергии, наряду с психическими заболеваниями, Ник классифицировал как слабоволие.

Казалось коварством отключить главный концентратор – постоянный фоновый ритм их дома – и услышать, как обрывается его шипение. Секунды две-три они с Ником испуганно смотрели друг на друга. Теперь он был свободен, во всяком случае настолько, насколько это вообще возможно для него, на короткое время отключенного от концентратора и дышавшего от кислородного баллона. С этим металлическим баллоном, закрепленным на спинке инвалидной коляски, Ник напоминал наземного аквалангиста. К сожалению, с таким приспособлением он мог добраться разве что до машины, где Уилла должна будет подсоединить его к аппарату, работающему от автомобильного источника электричества. Он противился еще одной перемене, но это они уже проходили. Баллонный кислород слишком быстро расходуется, до Филадельфии Ник выдышит большую его часть, а заправить баллон заново стоит дороже, чем залить полный бак бензина.

Доставить самого Ника до автомобиля в инвалидном кресле было почти выше ее сил. За тот год, что старик жил с ними, Уилле как-то удавалось не делать этого одной. Но сегодня она вызвалась отвезти его, не продумав все как следует, и семья отправилась по своим делам, между тем как откладывать визит к врачу дальше было нельзя. Она попыталась вспомнить, вывозили ли Ника из дома за все лето хотя бы раз, и не вспомнила ни одного. Казалось бы, столь плотно замурованная в доме душа должна радоваться солнечному свету и синему небу, однако Ник ныл и упрямился, как ребенок в триста фунтов весом. Он отказался помочь Уилле и переместить свой вес, когда она перетаскивала коляску через порог на крыльцо и по двум разваливающимся ступенькам вниз, на тротуар.

Уилла ощутила тоску по утраченной наивности новоиспеченной домовладелицы: в день своего вселения они обсуждали необходимость косметического ремонта крыльца, простодушно планируя пристройку внешнего подъемника, а выяснилось, что тут требовалось нечто значительно превышающее возможности даже всей королевской конницы[36]. Каждый раз, когда бригада Петрофаччо забивала гвозди на крыше, строение содрогалось, и расширялись трещины на стенах. Лежа в постели, Уилла видела проникавший сквозь них дневной свет.

– Я боюсь, как бы вы не вывалились вперед, – предупредила она Ника, маневрируя коляской по щербатому бетону. – Мне нужно, чтобы вы частично перенесли вес тела на ноги.

Он лишь буркнул что-то в ответ.

– Я не шучу, Ник. У меня не хватит сил сделать это без вашей помощи.

Он отмахнулся.

– Ston poutso mou louloudia kai giro giro melises, – что означало: «Мой пенис цветет, и вокруг него жужжат пчелы». Греческий язык богат на выразительные средства; в данном случае он изящно обозначил наплевательское отношение к ее проблемам.

– Пожалуйста. Хотя бы немного.

– Я калека. Думаешь, это кресло предназначено для того, чтобы устраивать моим яйцам приятные прогулки?

О чем Уилла действительно думала, с трудом толкая его по подъездной дорожке, так это о том, что он пока еще умудрялся самостоятельно справлять нужду и одеваться без посторонней помощи, – и на том спасибо. Насколько же жизнь с немощным человеком зависит от его достоинства и силы воли. Ник желал самостоятельно ходить в туалет, но отнюдь не к врачу. Однако, подумала Уилла после того, как затолкала свекра в машину, подсоединила к портативному концентратору и тронулась в путь по Лэндис-авеню, вероятно, недалек тот день, когда ему потребуется помощь и в повседневных гигиенических процедурах. Она бы не хотела, чтобы Яно исполнял эти обязанности для своего отца. Но при их доходах с мечтой о постоянно живущей в доме сиделке можно было адресоваться разве что к зубной фее.

С тех пор как умерла мать Яно, Ник поочередно перебирался к каждой из трех старших дочерей, живших в Аризоне поблизости друг от друга. Первой была Афина, самая старшая, у которой он продержался около года, прежде чем был передан Лите[37], а затем – к Ирини[38]. Их мать – теперь это стало совершенно ясно – была святой. Каждая из сестер c готовностью брала отца к себе, но по мере того, как болезни Ника, равно как и его крутой нрав, усугублялись, говорила: «Ну вот теперь папа и впрямь тронулся», имея в виду, что никто из предшествующих опекунов не прошел через такие испытания, какие выпали ей. Тем не менее каждый переезд воспринимался им как дочерняя несостоятельность. Яно, единственный сын, завершал родовую цепочку.

С Лэндис-авеню Уилла свернула на четырехполосное шоссе, ведущее на север от Вайнленда, через плоскую, поросшую жидкими перелесками равнину. Сквозь стоявшие вдоль дороги деревья она видела одну промышленную зону за другой, торчавшие между полями под паром и сосновыми рощами cо случайно затесавшимися лиственными деревьями, кроны которых уже начинали краснеть. В последнюю неделю лето постепенно уступало дорогу осени, наступавшей тут примерно в то же время, что и в Виргинии, но менее живописно, подумала Уилла. Она скучала по синим горам и покрытому дымкой горизонту их утраченного студенческого городка, а пуще того – по крутым холмам своего детства, пусть та земля большей частью и превратилась теперь в пустыри, утыканные угольными пирамидами. Плоская, как столешница, белая песчаная земля Южного Джерси казалась ей чужой, как и здешние дорожные знаки: «Вы въезжаете в ГНП[39] Питтсгроув». Что это вообще означает? «Wawa[40], открыто 24 часа».

Короткий тайный взгляд на Ника, который, судя по всему, все же обратил на пейзаж внимание. Наверняка он чувствует себя крохотным камешком, счастливым от того, что его катапультировали в совершенно новую среду, безопасно привязав к «аквалангу». Бесстрашным китом, выплывшим на завоевание Нью-Джерси.

– Что ты сделала с моими сигаретами? – спросил Ник.

Умирающий от эмфиземы, тонущий в собственных разрушенных, водянистых легких, Ник продолжал курить. Они с Яно запретили курить во всем доме, но Нику разрешалось выкатиться в кресле на застекленный маленький солнечный балкончик, прилегавший к его спальне, и, открыв окно, выдыхать в него дым.

– Извините, но здесь курить нельзя, – ответила Уилла.

– Что?

То малое, что осталось от его слуха, заглушал рев двигателя. Поездка обещала пройти на повышенных тонах.

– Нельзя, – громче повторила она. – Извините, но только не в машине.

– Gamo tin panageia sou, – то есть «е… я вашу мать».

– Так она вам и позволила бы, – усмехнулась Уилла. В семье Яно утверждали, что греческие ругательства на самом деле не означают того, что слышит в них иностранное ухо, и даже произнесенное только что Ником является, мол, лишь обычным выражением, употребляемым вполне воспитанными людьми. Уилле казалось, что шестьдесят лет в новой стране – достаточный срок, чтобы перенастроить свою шкалу ругательств.

– Ты что, не можешь потерпеть, если я немного покурю? – не отставал он. – Такой заделалась яппи[41], помешанной на здоровье, что не можешь позволить старику поиметь свое удовольствие?

«Яппи», – мысленно повторила Уилла. В каком десятилетии, даже тысячелетии это было? Она съехала в правый ряд, чтобы пропустить поджимавший ее сзади пикап.

– Вы дышите стопроцентным кислородом. Если щелкнете здесь зажигалкой, скорее всего мы взлетим на воздух, как дирижабль «Гинденбург»[42].

– Я же курю в доме.

– Да. В большом, насквозь продуваемом доме, у открытого окна. – Она старалась говорить так, чтобы ее голос не звучал авторитарно, хотя это было почти невозможно в таком шуме. – Здесь, в салоне, воздух насыщен кислородом, который утекает из вашей канюли. – Он усмехнулся. – Яно не разрешает вам курить в машине. И дочери никогда не разрешали. Я не права? – Ник не ответил. – Почему же сейчас должно быть по-другому только из-за того, что автомобиль веду я?

Он с досадой сделал долгий выдох через рот, давая Уилле понять, что он думает о подобных правилах. «Ха! – мысленно воскликнула она. – Тиг ошибается: Ник был-таки американцем, который продолжает курить в машине. Невзирая на риск самосожжения».

– Там был водород, – наконец произнес он.

Уилла бросила на него взгляд через плечо. Ник пыхтел, уставившись прямо перед собой и сложив на груди все свои подбородки»; лицо буквально растекалось по шее и, обрамленное воротником рубашки, производило жутковатое впечатление. Ни дать ни взять Джабба Хатт[43]. Уиллу поразило, что такой человек породил ее мужа. Она не находила между ними никаких точек пересечения, ни в физическом, ни в каком бы то ни было ином смысле.

– Где был водород?

– В том цеппелине, что взорвался ко всем чертям и прикончил своих пижонских пассажиров. В «Гинденбурге».

По его тону можно было догадаться, что пассажиры по какой-то причине заслуживали этой чудовищной участи. Вероятно, из-за пижонства. В мире Ника это считалось нормальным. Что напугало Уиллу, так это то, с какой легкостью она могла предсказать причудливые параметры его мира.

– Конечно, вы правы, – кивнула она. – Там был водород. Наверное, кислород чуть менее взрывоопасен. Если вам когда-нибудь захочется проверить свою гипотезу – ради Бога. Но только если это будет чужая машина и в ней не будет никого из членов моей семьи.

Она сама уловила неуместность слов «моей семьи» и почувствовала угрызения совести, однако этот человек не был ей роднёй. Родители Уиллы всегда помогали ей всем, чем только могли. Кого она должна была бы сейчас везти на прием к врачу, так это свою мать. В последние годы ее жизни Уилла умоляла Дарси переехать к ним, но любимая мамочка держалась до конца, не желая становиться обузой. А вместо нее Уилла получила Ника.

Они миновали съезд к городу под названием Глассборо.

– Предполагается, что Джерси должен быть Штатом Садов[44], – сказала она. – Я всегда считала, что это чья-то шутка.

– Глассборо, – отозвался Ник. – В свое время в Джерси производили до хрена стекла[45]. До войны джерсийские стекольные заводы были мощными.

Уилла поймала себя на том, что выражение «до хрена стекла» вызвало у нее прискорбный мысленный образ. Она постаралась стереть его, переключившись на размышления о том, какую войну Ник имел в виду и правда ли то, что он сказал. Постаравшись вспомнить, что ей известно об истории стекла, Уилла пришла к выводу: почти ничего. Остров в Венецианской лагуне, где они с Яно однажды наблюдали, как мастера-стеклодувы выдувают огненные пузыри, изготавливая несообразно дорогие вазы. Они тогда выпили вина за ланчем, и у них головы кружились от страха что-нибудь разбить в художественной стекольной галерее. Их медовый месяц начался в душных домах греческих родственников и закончился сексом на множестве пляжей.

– Серьезно? – удивилась она. – Стекло? Почему именно здесь?

– Кремнезем. Весь этот белый песок вокруг – кремнезем. Это главный компонент для производства стекла. И лес. Древесина для поддержания огня в печах. Это все, что требуется.

Большую часть своей трудовой жизни Ник проработал сварщиком, поэтому обладал практическими знаниями в области химии и накаливания. Учитывая бурную историю жизни в островном городе во время войны и опасный побег, образование его ограничилось едва ли шестью классами. Однако свое дело этот человек знал.

К северу от Глассборо земля была такой же пустой, но съезды стали встречаться чаще. ГНП означало «городской населенный пункт». Населенный пункт Вашингтон, населенный пункт Дептфорд. Тем не менее трудно было представить, чтобы такой крупный город, как Филадельфия, вдруг вынырнул из этих деревьев.

– Включи радио, – скомандовал Ник.

– А вот это проблема, – произнесла она. – Нам придется договориться насчет станции.

– Ток-шоу, – сказал он и пробормотал буквенное обозначение какой-то радиостанции, которое Уилла даже не попробовала разобрать. Он перегнулся вперед, чтобы изучить кнопки на приборной доске. Этой машиной они пользовались почти десять лет, но Ник ненавидел цифровое управление. Он провозгласил себя «аналоговым человеком».

– Ваше разговорное радио – это не для меня, – заметила Уилла. Она понимала, чего он хочет: слушать насмешливых, оскорбительно самоуверенных комментаторов, которые, будучи подстрекаемы слушателями, обозленными на основы современного общественного устройства, отвергают любые прогрессивные идеи. Кое-кого из них возмущало даже то, что их детям приходится посещать школы со смешанным расовым составом учащихся. Мысль о небелом человеке во главе их великой страны сильно оскорбляла их. Вероятно, они и от избирательного права для женщин не были в восторге. Эти слушатели отчаянно держались за образ Америки столетней давности, и Уилла предпочитала забыть о том, что такие люди существуют.

Ник нашел кнопку FM, сквозь треск помех пробежался по шкале, после чего врубил звук на такую громкость, что его наверняка было слышно водителям соседних автомобилей. В салон ворвался самодовольно бубнящий голос «говорящей головы», разглагольствовавшей на тему дня, – какой-то безумный кандидат в президенты, который наверняка вылетит из гонки уже к концу месяца. Хвастун-громкоговоритель. Он оскорблял всех, кого Уилла только могла представить, и по этой причине, конечно же, должен был нравиться Нику.

– Нет! – воскликнула Уилла. – Или музыка – или ничего. Мы так договаривались.

Внезапно они очутились в самой гуще филадельфийского пригорода, с песчаной равнины влившись в сплетение шоссейных дорог и так же неожиданно оказавшись над водой, на мосту Уолта Уитмена.

Уилла выключила радио, и Ник расслабился. Но она знала, что он строит тайные планы: будет сидеть там, выжидая момент, чтобы, собрав всю энергию, протиснуться вперед и снова включить свою радиостанцию. В детстве точно такой же была Тиг, обладавшая каким-то сверхъестественным, несокрушимым терпением. Вероятно, в этом проявлялось генетическое родство. Упрямство Ника передалось сыну, слишком жизнерадостному, чтобы воспринять его, а дальше – внучке. Остальное досталось Яно от Рулы. Уилла плохо знала свекровь, поэтому ничто не мешало ей восхищаться этой женщиной.

Контуры города вырисовывались впереди справа, слева виднелся стадион; табло над дорогой уведомляло Уиллу, что она должна заплатить пошлину в пять долларов при съезде с моста.

– Черт, – ругнулась она. – Можете передать мне мою сумку? – Та лежала на заднем сиденье. С таким же успехом Уилла могла попросить Ника поучаствовать в десятикилометровом благотворительном забеге. Съехав на крайнюю правую полосу, где был затор, она отстегнула ремень безопасности, развернулась, схватила сумку и достала из бумажника пять долларов. Кто бы сомневался, что Ник воспользуется случаем, чтобы перегнуться вперед и снова включить радио. Ведущие ток-шоу продолжали обсуждать кандидата, то ли высмеивая, то ли превознося его – Уилла даже не понимала. Каждый раз, когда Ник сам открывал рот, это выглядело пародией на политическую прозорливость. Она выключила радио и произнесла:

– Я не шутила, я действительно не собираюсь слушать эту чушь. Это не вопрос, а утверждение, и позвольте мне вам напомнить, что здесь у меня есть кое-какая власть. Съехав с моста, я могу остановить машину на обочине и выключить двигатель.

Неужели она угрожала перекрыть ему кислород? Уилла никогда не позволила бы задохнуться человеку, независимо от его убеждений, и сама терпеть не могла подобных угроз.

– Извините, Ник. Я не собиралась отключать вас от аппарата. Мы ведь давно живем одной семьей. Просто давайте продержимся еще день.

Ник вынужденно проворчал что-то в знак согласия. Движение полностью остановилось, когда три полосы транспортного потока слились в одну. Между стайкой оранжевых конусов и грязными каркасами тяжелой дорожной техники проводился капитальный ремонт моста.

– Что ты говорила тогда за ужином? Ты была права.

Обернувшись, Уилла уставилась на него.

– Невероятно! Надо отметить это в календаре.

– Что?

– Я сказала: спасибо, Ник. Пожалуйста, напомните мне, в чем я была права.

– Мы все желаем лучшего для своих близких. У вас с Яно сейчас трудное время – из-за детей и остального. Кругом сплошная ерунда. Меня зло берет, что так у вас получилось.

– Спасибо, – кивнула она, глядя в окно на парня с конским хвостиком и руками Мистера Вселенная[46], орудовавшего отбойным молотком, под которым асфальт разлетался, как разбитое стекло. Шум стоял невообразимый. Уилла чувствовала, как вибрируют зубы у нее во рту, и завидовала глухоте Ника.

– А ты знаешь, в чем причина всего этого? – продолжил он. – Почему, тяжело работая всю жизнь, мы не имеем ничего, чтобы передать детям?

– Боюсь спросить. И почему же?

– Из-за мексикашек.

Разумеется. Господи, хоть бы эта пробка начала двигаться!

– Взять завод, на котором я проработал все эти годы. Видела бы ты его теперь. Одни нелегалы. Раньше, в мои времена, у нас был профсоюз, защищавший нас. Потом понаехали мексиканцы и выбили все стулья у нас из-под задниц.

– Понятно. Мексиканцы-нелегалы заполонили ваш завод, уложили белых парней на землю, вышвырнули их, а потом заявили руководству компании: «Можете быть уверены, хозяин, нам профсоюзные зарплаты[47] не нужны». Так это происходило?

– Не совсем.

– Законы изменились, теперь хозяева заводов могут прекращать забастовки и препятствовать деятельности профсоюзов, как раньше, в восьмидесятые. Я это хорошо помню, потому что в то время освещала проблемы трудовой сферы. Шкала заработной платы упала. Вам это хорошо известно, Ник. Разве вас самого не вынудили уйти на пенсию раньше срока?

Ник не ответил. Уилла знала, что увольнение уязвило его гордость. Она почувствовала прилив – нет, не сочувствия к своему товарищу по несчастью, а волнения от воспоминаний о несправедливости и тогдашних горячих спорах. Репортеры постарше насмехались над ней за то, что она приходила на работу в кроссовках, горя желанием, чтобы ее отправили на какую-нибудь разборку к кордону пикетчиков, но над репортажами, которые она оттуда приносила, не смеялись. Уилла была тогда еще такой зеленой, лишенной профессионального журналистского хладнокровия, и отчаянно боролась против запрета привносить эмоции в свои сюжеты, даже если речь шла о пикетчиках, которых разгоняли слезоточивым газом.

– Хорошо, допустим, что там, на заводе, теперь сплошь мексиканцы. – Она чувствовала потребность достучаться до его глухих ушей. – Но ведь это потому, что никто, кроме них, не станет выполнять такую опасную работу за ничтожную плату.

– Да, закон изменили. Сейчас он предписывает нанимать кого угодно, только не белых. А еще женщин. Там теперь работают женщины. Это противоестественно.

Тормозные огни на впереди стоявшей машине замигали, сигнализируя о начале движения, но ничего не произошло. Уилла подумала, не следует ли выключить двигатель, чтобы сэкономить бензин, но вспомнила о кислородном концентраторе и асфиксии. Она глубоко вздохнула.

– Вот вы говорите о законах справедливого найма. Для этого нужно, чтобы компании брали на работу претендентов, ориентируясь только на их квалификацию, и все. Независимо от расы или пола, а не по их причине. – Казалось, что сейчас отбойный молоток долбит прямо по ее черепу. Черт бы побрал этот мост Уолта Уитмена! «Вот чем оборачивается на самом деле «„Слышу, поет Америка, разные песни я слышу: Поют рабочие, каждый свою песню, сильную и зазывную“»[48], – подумала Уилла.

– Проблема в том, что, если на заводе работают женщины и мексиканцы, для нормальных мужчин там не хватает мест. Вот о чем я толкую.

– Значит, мы, девочки, должны сидеть дома и ждать, когда наши мужья принесут домой кусок бекона. Вот как вы представляете восстановление экономики? – Она слегка нажала на педаль газа, приблизившись к впереди стоявшей машине так, что едва не касалась ее заднего бампера. – Что ж, вы видите перед собой неработающую домашнюю хозяйку. Можете выдать мне медаль, я выполняю свою задачу во имя Бога и отечества.

– Не надо срывать зло на мне. – Ник наклонился и снова включил радио. По чудесному совпадению именно в этот момент автомобили начали двигаться.

– Одна зарплата больше не может прокормить семью. Вы-то должны были это заметить. – Все три его дочери работали. Одна, разведясь со своим мужем-бездельником, была вынуждена самостоятельно поднимать четверых детей. Уиллу изумляла способность Ника прожить всю жизнь, не замечая очевидного. Он сосредоточился на радиопоиске, на секунду задержался на какой-то композиции в стиле рэп, прокрутил дальше, опять поймал что-то подобное. Похоже, филадельфийские радиостанции были настроены на поколение хип-хопа.

Ник выключил приемник и откинулся на спинку сиденья.

– Черт подери обезьянью музыку. Черт побери…

– Не нужно, – перебила его Уилла, подхватив его интонацию. – Не говорите ни слова. Вы должны понимать, как это оскорбительно.

– Оскорбительно для тебя.

– Да! – воскликнула она, подъезжая наконец к будке оплаты, опуская стекло и протягивая пятидолларовую банкноту красивому молодому человеку с длинными брейдами и способными разбить женское сердце густыми ресницами. Он покивал Уилле в ритме какой-то музыки, и она заметила два одинаковых драгоценных камешка в его красных наушниках. Улыбнувшись ему в ответ, Уилла подняла стекло и двинулась дальше.

– Оскорбительно для этого молодого человека, для меня и для большинства людей, живущих в двадцать первом веке. Независимо от цвета кожи. Иногда, Ник… Господи… – Она закусила губу.

– Я больной старик. Мне недолго тут осталось.

Уилла не подтвердила и не опровергла его предсказание. Она сосредоточилась на поисках дороги к Университетскому медицинскому комплексу. Навигатор в ее телефоне начал перестраивать маршрут. Общаясь с Ником, Уилла пропустила важное указание, на выезде из Вайнленда слишком рано свернула на север и очутилась не на том мосту. Кто знал, что в Филадельфии два моста? Все эти мучения на мосту Уолта Уитмена оказались неоправданными и напрасными. Теперь они, судя по всему, ехали вдоль реки. Воды Уилла не видела, только странно возвышавшиеся над землей гигантские корабли проплывали мимо, нависая над домами и деревьями. Заводские дымовые трубы изрыгали огонь. Воздух в салоне внезапно наполнился запахом залива Делавэр и болот.

– Если бы была жива Рула, она обращалась бы со мной по-доброму, – произнес Ник. – Рулаки. Эта женщина знала, как позаботиться о мужчине.

– Мне жаль, что ее нет. Хотела бы я, чтобы она была с вами.

– Ха. Еще бы! Чтобы тебе не приходилось напрягаться.

Уилла понимала: чтобы пережить сегодняшний день, она должна себя контролировать. Ник, вероятно, доводил до изнеможения и себя самого. Нелегко, наверное, поддерживать режим постоянного недовольства одновременно столькими разными объектами, людьми и теориями. Конечно, было бы проще иметь какую-нибудь общую доктрину ненависти, включавшую бы в себя все сразу. Но вместо этого им всем невольно приходилось подпитывать множество костров Ника дополнительным кислородом.

В приемной врача Уилле больше всего хотелось улечься на один из удобных мягких диванов под большой абстрактной картиной и вздремнуть. Из бланков истории болезни она сумела одолеть только первый. Ник отказался заполнять их сам, утверждая, что шрифт для него слишком мелкий. Наверное, это было правдой, зрение могло быть еще одной жертвой неконтролируемого уровня сахара в его крови. Следовало прибавить это к списку жалоб, который она уже составила: артрит, аритмия, бурсит, сердечно-сосудистое заболевание, глухота, эмфизема, задержка жидкости – жуткий перечень был длинным. Помимо прочих симптомов диабета нижние конечности Ника начали стремительно худеть. Он прятал открытые язвы на ногах уже давно. Уилла не спрашивала, откуда появляются горы окровавленных салфеток «Клинекс», которые вызывали у нее рвотные позывы, когда она очищала мусорную корзину Ника, но вскоре Тиг заметила, что кровь пропитывает его носки. Положение, должно быть, стало критическим. Объективно Уилла понимала, что Нику Тавуларису неуютно в этом мире; он представлял собой гигантское вместилище боли в плену агрессивного страха или гордости, и это заставляло его отвергать всякую медицинскую помощь. Ник не сомневался, что все врачи находятся в сговоре и извивающиеся змеи на кадуцее[49] символизируют их двойную цель – богатеть и убивать своих пациентов.

По фамилиям Уилла догадалась, что оба врача этого отделения – индийцы, но не имела возможности заранее предупредить их о вспышке фанатичной ярости, которая, не исключено, последует в ответ на их приветствие и протянутую руку. Она подумала вписать в анкету синдром Туретта[50], но понимала, что одиозность поведения Ника не является следствием реального заболевания. Хорошо еще, что здешние врачи оказались мужчинами. К облегчению Уиллы, у всех врачей-женщин из ее списка запись на прием была закончена. С точки зрения Ника, все практикующие врачи-женщины были придурочными и медициной занимались от извращенного стремления трогать тела чужих мужчин. Это свое мнение он высказывал открыто.

Интересно, заметил ли Ник, что персонал этого отделения состоял из людей с небелой кожей? Внизу, в вестибюле, команда служащих, ведущих запись больных, каждая в своей стеклянной кабинке, вытянулась в палитру разных оттенков сепии. Обе регистраторши были афроамериканками, одна – с пышной копной волос и ярко накрашенными ногтями, другая – потрясающая красавица с короткой прической в стиле афро, похожая на певицу Эрту Китт[51]. Две медсестры – одна постарше, другая помоложе, обе азиатки – поочередно выходили в приемную, чтобы пригласить следующего пациента. Пациенты, все без исключения, были пожилыми и белыми. Судя по тому, что Уилла видела в Городе братской любви[52], подобное расслоение между обслуживающими и обслуживаемыми наблюдалось повсюду.

Она вернулась к списку болезней, подумав: легче было бы вписать те немногие, которых у Ника не было. Лишь несколько секунд спустя осознала, что регистраторша пытается привлечь ее внимание, повторяя фамилию:

– Миз Тавуларис. – Она произносила ее как «Тавьялериус», и Уилле слышалось в этом нечто болезнетворное. К тому же это не было ее фамилией, ее фамилия – Нокс. Даже в юности, когда Уилла была безумно влюблена, ей и в голову не приходило, выходя замуж, сменить четыре буквы на четыре труднопроизносимых слога. Она подошла к столу регистраторши с накрашенными ногтями, держа в руке планшет с непосильной «домашней работой». При ближайшем рассмотрении маникюр производил ошеломляющее впечатление – на каждом длинном ногте красовался свой маленький красочный рисунок: цветы, символы мира, полоски и завитки.

– Простите, я не закончила заполнять все эти формы. Он – сложный больной. – Уилла постаралась изобразить покаянную улыбку, но регистраторша не клюнула на нее. Она постучала по монитору компьютера талоном с фотографией улыбающегося лица.

– Тут проблема с вашей страховкой, – сказала она.

Уилла машинально потянулась к сумочке, только потом осознав, что регистраторша уже располагает ее страховой картой.

– Я ведь предоставила вам всю свою информацию.

– Да, знаю, что вы ее предоставили, мэм. Я говорю о другом – тут проблема. Мы не можем принять вашу страховку.

«Мне в принципе находиться здесь невмоготу, – хотелось выкрикнуть Уилле. – Пожалуйста, не заставляйте меня еще и бороться за свои права».

– Я понимаю, что вы не обслуживаете больных по программе «Медикэр»[53] и вам нужна дополнительная страховка. Мне это объяснили по телефону. Вот почему я представила вам другую карту. Это наша семейная страховка.

– Ее мы тоже не можем принять. Даже если бы у него был «Медигэп»[54], части A, B и D, или «Медикэр» с преимущественным покрытием[55], я не уверена, что ваша семейная карта «Эйч-Эм-Оу»[56] распространялась бы у нас и на него. Но мы могли бы начать работать с вами.

– Да. Наверное, дело в тех бумагах, которые он должен был подписать, когда ему исполнилось шестьдесят пять, и которые он не подписал. Мне очень жаль, что так случилось. Но в настоящий момент, поскольку он – нечто вроде «Титаника» с кучей хронических заболеваний, может, допустимо воспользоваться нашей университетской страховкой? – Уилла старалась убедительно продемонстрировать, что ей неловко за своего свекра, нарушившего правила страхования. На самом деле ситуация была далека от «так случилось». Правда заключалась в том, что сама сущность характера Ника основывалась на презрении к «нытикам, требующим социального обеспечения», это распространялось также на такие структуры, как «Медикэр».

Регистраторша, похоже, начинала уставать от повторений.

– Номер вашего страхового полиса не выводится у меня на экран, а это означает, что у нас он не действует.

– Это новый полис, – предположила Уилла. – Мой муж только этой осенью начал работать здесь и получил страховку совсем недавно. Семейную страховку. Мистер Тавуларис – отец моего мужа. Нам сказали, что страховка вступит в действие через тридцать дней. – Уилла видела, что ее многочисленные аргументы не производят никакого эффекта. – Наверное, наш полис пока не попал в реестр? Не могли бы вы еще раз проверить?

Давая понять, сколь безгранично ее терпение, регистраторша нарочито медленно покачала головой.

– Единственный ваш полис, который я вижу, – это полис «Эйч-Эм-Оу». Даже если бы он включал вашего отца, в чем я сомневаюсь, он не дает права на посещения врачей вне вашей сети медицинских учреждений.

– Моему свекру требуется консультация специалиста. Возможно, нескольких, но прямо сейчас у него уровень сахара в крови вышел из-под контроля, поэтому мы к вам и приехали. Я обзвонила всех эндокринологов нашей сети, вообще всех, кто оказал бы помощь больному с запущенным диабетом, и никто не смог его принять. Вот почему мы приехали сюда, в Университетский медицинский комплекс, имея единственный страховой полис, полученный от университета, и вы – вот уж ирония! – говорите, что он у вас не действует.

– В любом случае мы не можем принять вашего свекра без официального разрешения менеджера вашей сети медицинского обслуживания.

– Где его можно найти?

– Номер его телефона – на обратной стороне вашей карточки медицинского страхования.

– Я звонила по этому номеру, поверьте. Мне посоветовали, если внутри нашей сети обслуживания никто не сможет принять моего свекра, обратиться в какое-нибудь учреждение за ее пределами. Поэтому мы и приехали сюда, чтобы проконсультироваться у врача. Нам это необходимо.

– Хорошо, значит, вы готовы заплатить за консультацию доктора Сабервала из своего кармана и не требуете, чтобы мы посылали счет в вашу страховую компанию?

Уилла пересмотрела свое прежнее наблюдение относительно обслуживающих и обслуживаемых. Эта конкретная служащая была готова костьми лечь, чтобы защитить интересы страховых компаний от надоедливых посягательств больных.

– Разумеется, я хочу, чтобы вы послали счет в мою страховую компанию, – заявила она. – Для этого я каждый месяц вношу непосильную страховую плату. И они сами посоветовали мне обратиться в медицинское учреждение, не входящее в их сеть. Скажите, пожалуйста, что еще я должна сделать, чтобы добиться результата?

Внезапно регистраторша задвинула стеклянное окошко своей будки, защелкала по клавиатуре компьютера красивыми ногтями, потом наклонилась к “Эрате” и коротко переговорила с ней. Они обе уставились в монитор, который, судя по всему, подтвердил их худшие подозрения. «Ногти» снова открыла окошко.

– Чтобы осуществить оплату через страховую компанию, нам необходимо письменное подтверждение от всех специалистов вашей сети, что они не могут принять пациента у себя. Если хотите, координацию этой процедуры может взять на себя ваш основной лечащий врач.

Уилла уставилась на нее, не веря своим ушам.

– У этих врачей не хватает времени даже на то, чтобы принять своих платежеспособных пациентов. Неужели вы полагаете, что они станут тратить обеденный перерыв на то, чтобы писать рекомендательные письма?

– Придется вам взять за горло своего лечащего врача.

Уилле захотелось вместо лечащего врача взять за горло кого-нибудь прямо сейчас. Она оглянулась на Ника. Он не станет сокрушаться по этому поводу, только скажет: я же тебе говорил. Ник действительно не хотел ехать сюда. Сейчас он задремал в кресле и казался серо-голубым, хотя это могло быть эффектом флуоресцентного освещения и яростно работавшего кондиционера. В приемной было холодно, и все ожидавшие пациенты имели такой же серый цвет кожи. Несколько кислородных концентраторов выдавали синкопический ряд тихих шипящих вздохов. Воображению Уиллы не потребовалось особых усилий, чтобы перенестись из этой приемной в морг.

Она снова обратилась к регистраторше:

– Я понимаю, что это, скорее всего, ничего не изменит, но просто хочу вам сказать, что из нижней части тела моего свекра сочатся кровь и биологические жидкости. Он испытывает запредельные боли. Два месяца я пытаюсь найти врача, который согласился бы осмотреть его, сегодняшнего приема мы ждали три недели, а чтобы доставить его сюда, пришлось преодолеть такие трудности, о каких вы даже слышать не захотели бы. И самое большее, что вы можете сделать, – это отослать нас обратно домой, чтобы его туфли продолжали набухать кровью? По-моему, это все равно что сказать: этому человеку пора умереть.

Регистраторша выдержала взгляд Уиллы безо всяких эмоций. Наверняка подобные жалобные мольбы она выслушивала по пять раз в день.

– Если вы хотите попасть на прием к доктору Сабервалу сегодня, я могу дать вам для заполнения платежные формы.

– В которых я сообщу вам всю информацию со своей кредитной карты, дам разрешение на залоговое удержание моего дома и пообещаю оплатить расходы из своего кармана. Благодарю вас, не надо. – В сущности, подумала она, доктор Сабервал действительно сможет забрать у нее дом. Забрав документы, она собралась уходить.

– Мэм?

Обернувшись, Уилла увидела Эрту, высунувшуюся из стеклянной будки и жестами подзывавшую ее. Уилла вернулась и подошла к ее окошку. Регистраторша заговорила с ней очень тихо:

– У нас с этими полисами «Эйч-Эм-Оу» много проблем. Вы с мужем оба работаете в университете?

– Нет, только муж.

– Не мое дело давать вам советы, но люди оформляют отдельные полисы для не работающих в учреждении членов семьи.

– Отдельные полисы?

– Да. Если вы не можете получить для вашего свекра какую-то услугу по полису работодателя, вы сможете претендовать на покрытие расходов и даже оформить для него «Медигэп» по АСА[57]. Вероятно, это сэкономит вам деньги для страховки других членов семьи, и вы составите более подходящий для вас пакет услуг.

Уилла кивнула на Ника.

– Благодарю вас за совет, но мой свекор скорее сам себе сделает операцию, чем подпишется на «Обамакэр»[58]. Я не шучу.

Регистраторша улыбнулась:

– Мы с этим часто сталкиваемся. Но вы ведь можете ему ничего не говорить.

Окошко закрылось, и Уилла через всю приемную направилась к Нику – вызволять его из околоплодного пузыря дремоты. В конце концов, он и не собирался встречаться с врачом. Вот такое получилось приключение – победоносное. С его точки зрения, разумеется.

Чтобы день не оказался полностью потерянным, Уилла написала сообщение Яно с вопросом, не пообедает ли он с ними. Ответ пришел сразу же: он никак не может уйти с работы, но они могут приехать к нему. До нынешнего дня Уилла еще не видела его рабочего кабинета и даже не бывала в кампусе.

«Припарковаться будет трудно», – добавил Яно, сопроводив сообщение печальным смайликом.

Она отстучала в ответ: «Не волнуйся! У нас есть волшебный пропуск» – и поставила двойной смайлик.

Инвалидный парковочный талон был единственной привилегией, которую они имели благодаря Нику, и Уилла считала его своей законной пошлиной. Под голосовым руководством всезнающего виртуального помощника Siri она задним ходом выехала со своего идеального места на парковке медицинского комплекса и направилась через кампус к такому же отличному, как она не сомневалась, месту прямо перед корпусом, где работал Яно. Ее мрачное настроение улучшилось в предвкушении возможности отхватить кусочек от рабочего времени Яно. Не смешно ли волноваться от встречи с собственным мужем в середине дня после десятилетий супружеской жизни? Большинство ее подруг уже давно думали именно так и всегда были излишне рады предупредить Уиллу насчет слабостей ее мужа.

Эти подруги ничего не понимали. Всё, включая недостатки, в браке было чудом. Уилла наколдовала себе Яно задолго до того, как они встретились, начиная с того года, когда в восьмом классе она переписала в свой поэтический дневник «Чай для землепашца» и «В белизне» и доказывала своей учительнице английского языка и литературы, что автор – современный лорд Байрон. На стене в спальне она наклеила горизонтально в ряд обложки его альбомов портретами наружу и большую часть своего подросткового возраста провела, глядя на томные черные глаза и чувственный рот в обрамлении коротко подстриженной бороды и курчавой гривы. Уилла сочиняла письма мистеру Стивенсу, усилием воли ограничивая себя одним в месяц, и посылала их на адрес A&M Records[59]. Ей было совершенно неважно, что он никогда не отвечал.

А вот что оказалось важно, так это то, что на первом курсе колледжа, спустя долгое время после того, как Уилла перестала писать свои фанатские письма, в дверях ее комнаты в общежитии возник Яно Тавуларис (он попал туда по ошибке – искал девушку по имени Кендра, жившую в такой же комнате, но на другом этаже) и остался до конца выходных. Из стереопроигрывателя в момент апофеоза звучал голос Кэта Стивенса – «Лунная тень». Для Уиллы Яно был неотделим от любимой поп-звезды, что ничуть ее не смущало, к тому же Яно знал все его песни, от «Чая для землепашца» до «Дикого мира» и «Упрямой женщины». Она не могла поверить в свою удачу. Вообще Яно не был музыкален, но Уиллу это не волновало. Он был веселым, эффектным, говорил по-гречески и находил Уиллу необыкновенной, что интеллектуально, что в постели. Наверное, она была единственной фанаткой, которая не заламывала руки, когда настоящий мистер Стивенс обратился в ислам и оставил музыку, и даже тогда, когда он позволил себе неподобающие высказывания в поддержку смертной фетвы против Салмана Рушди. К тому времени ее привязанность полностью перешла к другому. Как выяснилось, Уилле не нужен был певец. Певец понадобился лишь для разогрева.

Сейчас, приближаясь к зданию, где работал Яно, она ликовала, предвкушая на стоянке множество свободных мест, предназначенных для инвалидов, менее чем в пятидесяти футах от дверей. Как оказалось, Ник не пожелал проделать даже такой короткий отрезок пути, чтобы повидаться с сыном. Он был сыт по горло всеми этими колясочно-кислородно-концентраторными трюками. Уиллу это вполне устраивало, она согласилась оставить его в машине с включенным мотором, ревущим кондиционером и чуть приспущенными для безопасности стеклами. Пребывая в эйфории от того, что можно временно освободиться от своего подопечного, Уилла позволила себе пренебречь неэтичностью использования парковочного места, строго говоря, не по назначению.

Она пересекла небольшую лужайку, где на траве «припарковались» девушки в топах на бретельках и молодые люди без рубашек. Их собрание было слишком неорганизованным для занятий, но слишком многочисленным для разрозненных влюбленных пар, старающихся ухватить последние в году теплые лучи солнца. Надо будет спросить у Яно, что это за сидячая демонстрация. Он должен знать. Студенты-активисты роились вокруг Яно, как пчелы, ошибочно принимая его любезность за солидарность. Кампусные зеленые, всякие протестные комитеты, даже бескомпромиссные борцы против истеблишмента могли уговорить доктора Тавулариса как своего научного руководителя что-нибудь подписать. Уилла сильно сомневалась, что это помогало ему в борьбе за постоянное профессорское место, даже притом, что он не имел репутации радикала. Поступив в колледж слишком поздно, чтобы протестовать против войны во Вьетнаме или жечь здания ROTC[60], но слишком рано, чтобы оккупировать что бы то ни было вроде Уолл-стрит, эти студенты представляли другое поколение. В своих вводных лекциях к курсу политической философии Яно всегда уделял много времени Аристотелю, а завершал их пренебрежительным упоминанием Карла Маркса. Но был в нем некий огонек, который воодушевлял нонконформистов и тревожил администрацию.

А для студенток он – что валерьянка для кошек, напомнила себе Уилла, увидев перед его закрытой дверью сразу шестерых. Они сидели на полу, вытянув перед собой загорелые ноги, как «Рокетс»[61] в коротких шортиках и «томсах»[62]. Уилла ощутила легкое дуновение угрозы, однако послала вдоль шеренги благожелательную улыбку и постучала в закрытую дверь.

– У него совещание, – прошипела одна из них, а из-за двери донесся голос Яно:

– Moraki mou? Ela!

Уилла открыла дверь, и муж широким приветливым жестом пригласил ее войти. Она откликалась на его уменьшительные греческие прозвища, иные из которых могли показаться откровенно ужасными: moraki было ласкательным от moro, буквально означающего «младенец», но по-английски ассоциировалось с moron – идиоткой. Однако «ракетам» знать это было не обязательно. Греческий служил кодовым языком брака Уиллы. С его помощью Яно мог – и делал это – в каком-нибудь публичном месте предложить ей предаться бурному сексу.

– Джино, это Уилла, моя жена. Джино пишет дипломную работу о современных инструментах международной политики. А где папа?

– Вымотался. Не захотел выходить из машины. У нас был тот еще денек. Может, мне подождать за дверью, пока вы не закончите настраивать свои инструменты?

Джино рассмеялся. Он казался очень милым.

– Мы уже закончили. Я как раз собирался уходить. В три часа мне предстоит раздувать революцию там, снаружи. – Джино откинул набок свои длинные волосы, подхватил рюкзак, по-взрослому обменялся рукопожатием с Яно и вышел из кабинета.

Как только за ним закрылась дверь, Яно с драматизмом откинулся на спинку кресла. Уилла вопросительно подняла бровь.

– У вас там, за дверью, еще целая команда болельщиц, доктор Ти.

Он посмотрел на нее умоляюще-беспомощным взглядом.

– Ты не хочешь меня спасти? Может, у папы сердечный приступ или еще что-нибудь, из-за чего мне нужно срочно бежать?

– Если бы!

Уилла оценила улыбку Яно во всех оттенках ее смысла: лукавство, благодарность, усталость, довольство. Как же много всего в их общении происходило без слов, в таких вот пятисекундных паузах, как эта.

– Жаль, что я не могу умыкнуть тебя на обед. Надо было принести тебе бутерброд.

– Я уже съел один. А вы с папой ели?

– Времени не было. Не могу не спросить: что за революция затевается здесь в три часа?

– Предвыборная речь. Ну, не совсем речь – прямая трансляция на парковке. Приедет микроавтобус с большим экраном, и они будут наблюдать за выступлением, происходящим где-то в другом месте. Социалист, участвующий в гонке за президентское кресло, кто бы мог подумать? Эти дети сходят с ума. Миллионеров – под зад, поднять минимальные зарплаты, сделать бесплатным обучение в колледжах. Вот такая революция.

– Черт, я же остановилась на этой парковке. Сумею ли я выбраться?

Яно посмотрел на часы.

– У тебя еще минут тридцать.

Значит, вот что это было – племенной сход. Бесплатное образование – форма одежды свободная.

Яно вдруг выпрямился, оживившись.

– Кстати, Зик сообщил тебе хорошую новость?

– Я не проверяла телефон. Это было… – Она тяжело вздохнула. – Ты не поверишь. Ник так и не попал на прием к врачу. Они не приняли нашу страховку.

– Невероятно.

– Да.

– Клянусь, я представил все документы. На первой же неделе.

Уилла позволила ему заняться оформлением страховки, поскольку он отчаянно хотел хотя бы немного облегчить ей тяготы ухода за Ником, но в подобных вещах Яно был крайне ненадежен. Вроде бы стараясь заботиться о здоровье отца, он покупал ему сигареты. Вероятно, понадеялся, что «Эйч-Эм-Оу» покроет расходы на медицинское обслуживание Ника, потому что им это действительно было необходимо. Уилла села, чтобы быть с мужем на одном уровне.

– Милый, это не твоя вина. Я знаю, что ты все представил и сделал, что следовало, и этого должно было бы быть достаточно. Тем не менее нас полностью и безоговорочно отшили. Не уверена, что у нас вообще есть какие-то варианты для Ника.

Она видела, как на его лице отразилось: мой отец умирает в нашем доме, безжалостно лишенный медицинской помощи. Он тихо выругался.

– Что же это такое, Яно? Словно все правила перестали действовать. Или как будто у нас был привычный свод правил, а потом кто-то вдруг раз – и стер его. Да, кстати, регистраторша предложила мне включить его в программу «Обамакэр».

Плечи Яно затряслись в безудержном смехе.

– Для страховщиков это было бы весьма выгодной перспективой: папа умер бы в тот же день, как мы поставили бы свою подпись на полисе.

– Соблазнительно.

Яно сделал благородную, но неубедительную попытку улыбнуться. Наверное, он представил в этот момент подлинный ужас следующего из череды их семейных несчастий. Чтобы выбить Яно из безмятежной колеи, требовалось приложить немало усилий. Его внезапная серьезность заставила Уиллу почувствовать себя менее одинокой, но и испугала. А если несокрушимая жизнерадостность Яно была несущей опорой ее здравомыслия?

– Так какая там у Зика хорошая новость? – спросила она.

Яно просиял.

– Инвестиционный стартап. У них в руках будет около десяти миллионов долларов.

– Господи! Но какими судьбами?

– Благодаря гарвардским связям. Уверен, вечером мы все выясним. Как-то это связано с фондом, которым он помогал управлять, когда учился на последнем курсе. Сейчас колледж инвестирует свои активы, и один из бывших наставников Зика привлек его. Есть еще какие-то вопросы, связанные с FINRA[63] и внутренними согласованиями, подробностей не знаю, но Зик уверен, что все пройдет гладко. «Хорошие деньги» стартуют и будут работать.

– Вот это да! Так просто?

– Думаю, именно для этого люди влезают в долги, чтобы попасть в «Лигу плюща», – ради связей.

– А тебе не кажется безумием, что парень, который не может себе позволить даже снять квартиру для себя и своего ребенка, станет управлять десятью миллионами чужих долларов?

– Он будет получать комиссионные.

– Хорошо бы.

На самом деле Уилла знала, что так, скорее всего, и будет. В вопросах бизнеса Зик был более практичен, чем его отец. Но она, в отличие от Яно, не могла рассматривать подобный джекпот как нормальную следующую ступень. Как бы ни отличались отец и сын друг от друга по темпераменту, они разделяли иррациональную веру в счастливую финансовую судьбу. Они ее ожидали. В первом поколении иммигрантской семьи Яно на стене вполне мог висеть вышитый крестиком девиз: «Благослови Господь нашу новую капиталистическую родину». Он интуитивно чувствовал, что будет принят в клуб, и передал это ощущение сыну. Интуиция Уиллы с такой же убедительностью подсказывала ей, что крыша над их головами не переживет зиму.

– А инвестиционный барон не говорил, собирается ли он сегодня во второй половине дня быть дома? Я одна не втащу Ника внутрь.

– Он уже там. Сказал, что Тиг с друзьями повезли малыша на пикник на кладбище или куда-то еще, но Зик специально остался, чтобы обеспечить тебе наземный обслуживающий экипаж, когда ты вернешься.

– Весьма предусмотрительно с его стороны.

– Он же твой сын.

Услышав это, Уилла почувствовала облегчение, однако ей все еще не хотелось возвращаться в машину и ехать домой. Зачем, если она могла сидеть здесь и просто смотреть на мужа, озаренного льющимся сзади из окна светом и похожего на какого-нибудь ангела с картины Рафаэля? Да, с поседевшими висками, в рубашке c пуговками на воротнике, но все же… Что касается внешности, то Уилла всегда была уверена, что «отхватила мужа не по чину», несмотря на тридцатилетнее свидетельство крепости их брака. Известно, что в греческом языке существует изобилие слов для обозначения понятий голубой и океан, но так же многочисленны в нем слова, обозначающие любовь и киска – в разных смыслах, и Уилла знала их все. Яно возбуждали ее хрупкость, тонкие запястья и щиколотки, которые он мог обхватить ладонями. Маленький носик и изящные скулы, стройные бедра и упругий живот, шелковистые волосы цвета спелой кукурузы – все это было экзотикой для смуглого племени, в котором родился он сам. И Яно обожал доставшийся ему «комплект».

– Мне пора идти. Публика ждет тебя.

Он встал и, перегнувшись через стол, поцеловал ее.

– Уверена, у тебя нет времени, чтобы покормить меня своей mouni на моем большом рабочем столе?

Уилла усмехнулась:

– Имей сострадание. Те девочки, что за дверью, догонят и растерзают меня.

Толпа перед зданием расцвела сотнями бутонов. В отличие от оранжереи поклонниц внутри это собрание было многоцветным, лохматым и готовым зажигать, хотя ничего официального пока не происходило. Молодые люди, собравшись группами, делали селфи – бунтующее поколение соцсетей. На некоторых были футболки с принтом «Даешь революцию!», но большинство просто вписывалось в единую палитру оттенков синего, демонстрируя свою лояльность на манер футбольных болельщиков. Уилла отклонила предложение приклеить стикер на бампер и, швырнув его на асфальт, припечатала каблуком, надеясь, что новый мировой порядок еще не загнал ее в западню на этой парковке. Прибыл официальный микроавтобус. Вокруг него засуетились рабочие, протягивая кабели и устанавливая гигантский экран на подмостках.

На краю парковки она остановилась в замешательстве – ее машина исчезла. Вернее, не исчезла, а скрылась из виду. Группа студентов обступила место, где находилась ее старенькая «тойота», и Уилла вместо своего автомобиля видела только стену голых спин, рюкзаков, татуировок, покрывающих шеи, и конских «хвостиков», все лица были обращены внутрь – ни дать ни взять толпа, кормящая акул. Она в панике начала огибать ее: что могло привлечь такое внимание? Может, у Ника действительно случился сердечный приступ? Сделав полный круг и нигде не найдя прохода, Уилла рассердилась на вульгарное любопытство этих людей. Ей нужно было попасть внутрь, но была омерзительна даже мысль, что придется протискиваться сквозь это потное человеческое месиво, прикасаясь к нему. На сегодня она исчерпала лимит усилий по спасению Ника.

– Прошу прощения, – произнесла она, – но там моя машина.

Все лица повернулись к ней: злые глаза и драматически сжатые губы. Не акулы, скорее какие-то взбесившиеся моллюски. Они демонстрировали. Господи, подумала Уилла, он их раздразнил. Это было вполне в духе Ника: выкрикнуть что-нибудь, чтобы ясно дать понять, что он – враг их революции. И в соответствии с учением Ганди, которое они усвоили на каком-то практическом курсе по миротворческим стратегиям, эти дети сомкнулись, молча выращивая жемчужину из песчинки – ее машины.

Далеко из глубины толпы до нее доносился поток воинственных высказываний: «…и вот что я вам скажу: мечта может возродиться. Я знаю много людей из сферы энергетики, выдающихся людей, которые хотят работать во имя этой страны, но знаете что? Они не могут! Народ! Нам нужны лидеры!» Послышался дребезжащий рев аплодисментов. Радио!

– Черт! – воскликнула Уилла. Значит, он выкрутил звук на полную мощность, найдя наконец волну, о которой мечтал весь день. Она сунула руку в карман за ключами, но, разумеется, ключи остались в замке зажигания, дверцы были не заперты, а окна приспущены.

«…И я хочу вам кое-что сказать: мы возродим эту мечту – для нас, а не для преступников и нелегалов, которые прямо сейчас захватывают Америку…»

Уилла начала пробиваться между плечами.

– Извините, это не… послушайте, я сама терпеть не могу этого типа, – пыталась она объяснить парням с каменными лицами, не желавшими ее пропускать.

От усилий, которые приходилось прилагать, чтобы протиснуться сквозь толпу, Уилла почувствовала слабость, но вскоре ей удалось добраться до дверной ручки. Дернув ее, она забралась в салон и захлопнула дверцу.

Сразу включилась сигнализация ремня безопасности. Ник, этот ужасный человек, даже не посмотрел на нее, он сидел с закрытыми глазами, вероятно в коме удовольствия от филиппик своего героя. «Знаете что? – продолжал тот свои обличения. – Нам они не нужны. Мерзость! Мы больше не будем подбирать дерьмо со всего мира, мы вернем себе свою страну!»

Уилла схватилась за ремень, чтобы прекратить действовавшее на нервы пиканье, пока оно не свело ее с ума. Руки у нее так дрожали, что потребовалось несколько попыток, чтобы воткнуть пряжку в нужное гнездо, потом она выключила радио.

– Боже мой, Ник! Черт побери! – Она нажала на тумблер, закрывающий все окна, а затем, почти машинально, на тот, который блокировал все двери. – Боже, – повторила она, – о чем вы думали, черт возьми? Что вы наговорили этим детям?

Он открыл глаза, но ничего не ответил, лишь пялился в пространство перед собой.

– Значит, вас даже на паршивых десять минут нельзя оставить без няньки?

Наконец он произнес, по-прежнему не глядя на нее:

– Ничего. Клянусь, я ничего им не сказал. Они просто сами сбежались сюда.

Неожиданно Уилле стало ясно его состояние. Ужас, сожаление, смущение – эти чувства посещали Ника так редко, что она с трудом распознала их по увлажнившимся глазам, которые он отводил от нее, и по сцепленным на коленях совсем по-детски ладоням. Он понятия не имел, что радио слышно на другом конце парковки. Возможно, он не выключил его лишь из упрямства, но, скорее всего, не отдавал себе отчета в том, что это создаст проблему. Или его парализовал страх при виде этой странной демонстрации. Или Ник просто не сумел найти нужную кнопку.

Наступавшие стали перегруппировываться, но, судя по всему, не достигли нового консенсуса. Довольно много тел продолжало прижиматься к стеклам фрагментами скомканной ткани, расплющенной плоти, примечательными пупковыми пирсингами и множеством разрозненных рук. Виднелось даже два-три гротескно приплюснутых лица. Эта революция имела серьезные намерения.

Уилла смотрела в зеркало заднего вида, немая, как золотая рыбка. Вот оно, ее наследие: обязанность защищать несчастного старика изнурительным трудом и каждым центом, какой удается наскрести семье. Она в западне вместе со своим странным партнером.