Вернувшись с собрания, Тэтчер увидел, что Полли взволнована.

Он сам пришел из школы в дурном расположении духа; засунув кулаки в карманы, Тэтчер вспоминал времена, когда они с братьями убегали от своего старика в лес и выли там, как волки. Ему и сейчас хотелось вот так же повыть, если на свете существовал хотя бы один человек, с кем он мог бы облегчить душу.

А тут еще Полли со своими воплями. Собак, кричала она, нет уже несколько часов. Их похитили. У нее есть доказательство!

Тэтчер снял шляпу и приготовился действовать осторожно. Эти две собаки достались им вместе с домом – нечаянный подарок ждал их, когда они вернулись в Вайнленд. Мать Роуз их презирала, Роуз игнорировала, Тэтчер относился к ним безразлично, не отличая одну от другой. Неравнодушна к ним была только Полли. Все лето она обучала их разным полезным навыкам: голос, проси и прыгай (на диван). Полли обнаружила, что ее ученицы обладают разными характерами: Харибда была конгрегационисткой, Сцилла – баптисткой. (Она любила воду.)

Тэтчер предполагал, что свои духовные наклонности они, вероятно, унаследовали от бывшего хозяина, мистера Нейлберна, джентльмена, арендовавшего дом все те годы, которые Аурэлия с дочерью прожили в Бостоне. Мистер Нейлберн был одноногим ветераном войны, неженатым учителем музыки, владельцем первого в городе пианино и – благодаря сочетанию всех этих качеств – личностью известной. А также любителем классической литературы, как догадался Тэтчер по удачно подобранным именам собак. В письма с чеками на оплату аренды он нередко вкладывал вырезки из «Вайнленд уикли», где описывались выступления и достижения его учеников. Ни в одной из публикаций эти представители семейства псовых не упоминались. Новые хозяева узнали о Сцилле и Харибде лишь из последнего письма своего арендатора, в котором он сообщал о намерении переехать в Канзас, желая придать утонченности грубым «западным душам» своим музыкальным искусством. Но две отлично выдрессированные гасконские гончие слишком, по его словам, привязаны к Вайнленду, чтобы пускаться в подобное путешествие, поэтому он счел за благо оставить их здесь. Женщина с соседнего участка присмотрит за ними, пока дамы будут заново устраиваться в своем доме, прекрасной сохранностью которого они, несомненно, останутся довольны.

Мистер Нейлберн оставил в городе также репутацию, объяснявшую его тяготение к «западной душе», имеющей большую склонность к алкоголю. Этого Тэтчер в доме никогда не упоминал. Если бы Аурэлия узнала, что собаки принадлежали музыканту-пьянице, она могла выгнать их на улицу, но не исключено, что Полли последовала бы за ними.

Бедняжку Полли возмущало, что собаки явно предпочитали соседский дом. Они регулярно сбегали к миссис Трит и лежали там по обе стороны ступенек, охраняя крыльцо, как сфинксы. Каждый день Полли приводила их обратно, ругая за предательство. Прежде у нее не было домашних животных. Тэтчер объяснял ей, что собаки отдают долг благодарности женщине, которая кормила их, когда их бросил хозяин. Несчастные животные наверняка были растеряны.

– Сейчас они только учатся любить тебя, – убеждал он девочку. – Дай им время. Собака безошибочно чует и ценит преданность.

Но сегодняшний случай выходил за рамки обычного. Собак не было на привычном месте около соседского крыльца. По словам Полли, они отсутствовали уже много-много часов, и она не сомневалась, что миссис Трит держит их в заточении.

– Миссис Трит, – произнес он, не выпуская шляпы из рук. Полли не позволяла ему войти в дом и наконец упала к его ногам, ее полосатая юбка колоколом опустилась на пол вокруг нее. – Эта дама не показалась мне коварной.

– Харибда и Сцилла бегают к ней каждое утро, потому что она приманивает их. Дает им лакомства.

– Ну вот видишь – разве злодеи так ведут себя?

– Но это нечестно! Мама не разрешает мне кормить их ничем особым.

Через открытую дверь Тэтчер видел затянутый в корсет бастион своей тещи, трудившейся за письменным столом: массивные плечи ссутулены, узкие вверху рукава цветастого платья расширяются книзу. Аурэлия вызывала ассоциацию с орхидеей Каттлея, была такой же броской. Будучи по натуре эпифитом[30], она как бы возвышалась над земной грязью. Ее любимым занятием было писание в газеты писем с разоблачением городских пороков: молодежь не уважает служителей закона; сомнительные настроения, циркулирующие в итальянском квартале. Тэтчер понизил голос:

– Ну, тогда будем ей благодарны от имени собак. Давай считать ее бабушкой, балующей их. Бабушкой Трит!

– Ты не слушаешь меня, Тэтчер! – воскликнула Полли. – Она их украла. Раньше они никогда не проводили в ее доме более четверти часа, потом она выпускала их через заднюю дверь, и они начинали бегать по кругу, особенно если во дворе была кошка. Я думаю, миссис Трит поощряет их гоняться за кошками. А затем они возвращались сюда, ну, или лежали возле ее крыльца и ждали, пока я за ними приду. Но сегодня прошло уже несколько часов. Пожалуйста, ну пожалуйста, Тэтчер, пойди приведи их, пока не поздно.

Он увидел, как Аурэлия откинулась на спинку стула. Крупная голова с тщательно уложенными волосами чуть склонилась набок, не в их сторону, но она явно прислушивалась. Аурэлия была бы рада, если бы собаки остались там навсегда, а еще лучше, если бы соседский дом переместился на другую улицу. Одно из своих писем, пока не опубликованное, она посвятила неподобающему поведению миссис Трит. Тэтчер прошептал:

– Полли, ты уверена, что собаки у нее в доме? Я попаду в неловкое положение, если явлюсь с ложными обвинениями.

Полли тоже понизила голос до шепота, но очень настойчивого:

– Да, они там! Клянусь тебе, я видела, как они вошли через переднюю дверь и больше не появлялись. Я наблюдала за домом с качелей возле каретного сарая с самого завтрака.

Со шляпой в руках Тэтчер нехотя побрел к соседскому дому, мысленно заготовив извинения. Утро и так выдалось чрезвычайно неприятным, поскольку он узнал, что не только его дом, но и работа покоятся на весьма ненадежном фундаменте. По обыкновению, Тэтчер бросил завистливый взгляд на поместье Тритов, идеально ухоженное, включая находившийся между их участками маленький каретный сарай с медным флюгером, ориентированным на географический север. Пройдя между березой Роуз и дубом Полли, он обогнул тисовую изгородь и направился к парадной двери Тритов. Постучал, выждал приличный интервал и постучал снова. Постоял на палящем солнце, слушая жужжание насекомых, сигнализировавшее о конце лета. Понаблюдал за временными молодыми работниками, которые, размахивая своими обеденными судками, с кирками на плечах, шагали по Шестой улице и остановились на углу Сливовой, чтобы пропустить нагруженную телегу. Такие юные, а уже потрепаны жизнью. Интересно, подумал Тэтчер, есть ли вообще в этом городе дети, имеющие свободное время, чтобы посещать школу? Он опять постучал в дверь, готовый на этом покончить со своей миссией, и был откровенно огорчен, услышав слабый голос, приглашавший его войти.

Тэтчер вошел, подождал, когда глаза привыкнут к сумраку коридора, и снова услышал голос, донесшийся из глубины дома. Смущенный, никем не сопровождаемый, он нерешительно вступил в гостиную, где около окна за письменным столом, на котором лежала открытая книга, сидела миссис Трит. Шторы были раздернуты, комнату заливал дневной свет, но у Тэтчера создалось ощущение, будто он вторгся на какую-то частную церемонию. Миссис Трит, казалось, была в полном порядке, в дневном коричневом платье, без шляпы, с аккуратно заколотыми волосами – сдержанная противоположность Аурэлии на боевом посту в его собственной гостиной. Странно, но миссис Трит не встала. Она бросила на него короткий взгляд, но при этом осталась совершенно неподвижной.

– Прошу прощения, я Тэтчер Гринвуд. – Обеими руками он прижимал к груди шляпу, словно щит. – Ваш ближайший сосед.

– Разумеется, я знаю. А я – Мэри Трит.

– Извините, что мы с женой до сих пор не нанесли визит вам с доктором Тритом. Не то чтобы устройство на новом месте было таким уж бедствием, однако каждый день возникает какая-нибудь новая проблема. Нынешним утром, например, моя свояченица отправила меня к вам искать собак. А вот и они!

Собаки лежали под столом около ее ног неподвижно, и Тэтчер не сразу их заметил. Одна из них, то ли Сцилла, то ли Харибда, на секунду подняла голову, но сразу со вздохом уронила ее обратно, уткнувшись мордой в пол.

– Прошу, садитесь, – произнесла миссис Трит так, словно ей было неприятно делать это предложение.

– Я не хочу вас беспокоить. Если позволите освободить вас от присутствия этих…

– Нет, задержитесь, пожалуйста, на несколько минут. Мне необходимо отвлечься, причем гораздо отчаяннее, чем вы можете представить. – Если не считать неопределенного смешка, вся ее замершая фигура противоречила предложению разделить компанию. Даже высокомерные собаки казались более гостеприимными, чем хозяйка дома. Но слова прозвучали так убедительно, что нельзя было отказаться.

Тэтчер оглядел комнату, оклеенную симпатичными обоями и уютно обустроенную. Гарнитур мягкой мебели не был ни потертым, ни слишком новым. У подлокотника дивана покоилась корзинка для шитья в форме птицы. Пара грязных женских туфель стояла на каминной решетке, высыхая после какого-то бедствия, хотя камин, разумеется, не горел. Одна стена была застроена стеллажами, заполненными тем, что Тэтчер счел артефактами врачебного образования. Вероятно, жена доктора тосковала по нему, раз замуровала себя в этой гостиной, привечает собак и теперь вот просит случайного соседа составить ей компанию.

Тэтчер едва ли не физически удерживал себя от того, чтобы подойти и посмотреть названия фолиантов; этот порыв охватывал его при виде книг с того самого дня в позднем детстве, когда он впервые увидел книгу. Вместо этого он сел на диван лицом к миссис Трит. Большие стеклянные конфетницы с необычным содержимым заполняли приставной столик рядом с ним. Тэтчер наклонился, чтобы получше рассмотреть их. Каждая вазочка была наполовину заполнена землей, на ней росли миниатюрные сады лишайников, полевых цветов и папоротников. Дыхание этих крохотных зеленых миров увлажняло изогнутые внутренние стенки стеклянных сосудов. Такие же сосуды занимали антикварный столик в арке эркерного окна и стояли на письменном столе вперемешку с маленькими растениями в горшочках, зажатыми между книгами и бумагами. Миссис Трит продолжала сидеть неподвижно, даже не пошевелив рукой, лежавшей поверх открытой книги, которую она придерживала пальцем в том месте, где эта помеха заканчивалась.

– Как необычно, – сказал он, указывая на конфетницы. – Вы называете их террариумами?

Она внимательно посмотрела на него. Ее карие глаза были необычно темными и глубокими, как колодцы.

– Вы ведь преподаватель естественных наук, точнее, станете им, когда начнутся занятия.

– Да. Я только что был в школе, встречался с профессором Катлером, мы обсуждали подготовку к началу семестра. – Слово «подготовка» было слишком мягким по отношению к деспотическому хвастовству Катлера, хотя об этом Тэтчер упоминать не мог. Этот город был местом покровителей и служителей.

– Тогда я сделаю признание. – По лицу миссис Трит промелькнула легкая усмешка – первый знак оттепели. – Папоротники и цветы в этих конфетницах – уловка. Я посадила их, чтобы мои нервные приятельницы могли наслаждаться карликовыми садами и не быть шокированными. А они непременно были бы шокированы, узнав истинную цель этого «террариума», как вы выразились.

– Я тоже был бы шокирован, если бы узнал ее?

– Сейчас выясним. Каждая из этих ваз является домом для большой паучихи.

Тэтчер постарался не выдать своего удивления.

– Паучихи?

– Да. Паучихи – строительницы башенок, из рода тарантулов. Они – еще более занятные домашние питомцы, чем даже ваши собаки, мистер Гринвуд.

– Не сомневаюсь. И догадываюсь, что они появились в вашем доме не столь принудительно, как собаки – в моем.

– Верно. Я поймала их в саду.

– Понятно. Действовали убеждением или просто похитили? – Он живо представил картинку: дама, распростертая лицом вниз в траве. Насчет пауков Роуз догадалась правильно, но кому бы могло прийти в голову пауководство?

– Это совсем нетрудно, – ответила миссис Трит. – Я нахожу гнездо, выкапываю его из земли лопаткой и выкладываю в эти вазы. Паучихи, похоже, не возражают против такого перемещения. Разумеется, оно не проходит для них незамеченным, но в конце концов они просто снова принимаются за свои дела.

Тэтчер почувствовал, что день начинает меняться к лучшему.

– А что у них за дела?

– Строительство дома. Присмотритесь.

Он заглянул в вазу. Тэтчер считал себя хорошим наблюдателем, но не заметил даже собственных собак под столом. Вскоре его глаза различили то, что, вероятно, являлось домом тарантула, – четкую конструкцию посреди хаотичного пейзажа: аккуратную восьмиугольную башенку, сложенную из тонких, как струны, палочек. Вся эта конструкция могла бы поместиться у него на ладони.

– Какое чудо!

Миссис Трит словно превратилась в совершенно другого человека. Она засияла.

– Ведь правда? Крохотная строительница согласилась бы с вами. Она чрезвычайно гордится своим домом. Однажды построив, никогда его не покидает. Ее любимая поза – сидеть на верхушке башни, обхватив ее лапками. Вы ее видите?

Тэтчер позавидовал врожденному строительному мастерству крохотного создания: когда ее дом рухнет, она отбежит по траве в сторону и возведет новый, прежде чем ее потомству придет пора ложиться спать. Как же мрачна человеческая жизнь, размышлял он, если приходится завидовать пауку. Он встал, неторопливо осмотрел все вазы на столе и в каждой из них отыскал идеальную башенку. Но не увидел ни одной хозяйки.

– Должен признаться, нет, – ответил он. – Похоже, все они покинули свои позиции.

– Это нормально. При любом непривычном шуме они прячутся внутри. Наверное, ваш приход напугал их. Возможно, сегодня вы ни одной не увидите.

Обернувшись, Тэтчер всмотрелся в лицо миссис Трит, надеясь найти в его выражении признаки того, что она его разыгрывает. Но она выглядела серьезной, взгляд ее темных глаз оставался искренним. Она оказалась моложе, чем он предположил издали, сбитый с толку простотой ее наряда. Отнюдь не бабушка Трит. Старше него самого, но в пределах одного десятка. Самое большее ей лет сорок, это максимум.

– А после моего ухода они выйдут снова?

– Да. Ко мне они привыкли, особенно вон та, которая ближе всех к подлокотнику. Она, не оставляя своего поста, позволяет мне переставлять ее вазу с одного стола на другой. А на этой неделе начала брать пищу у меня с пальца. Но если в комнату входит чужой, она, судя по всему, сразу это чует.

– Они все самки? – Тэтчер снова сел, пристроив шляпу на коленях.

– Да. Если бы я привела им мужей, это плохо бы закончилось.

– Увы. Прошу извинить меня за вторжение в ваш женский клуб.

– Вы полностью прощены. Не следует слишком уж изолировать себя от человеческого общества. – «Действительно», – подумал он. – Я бы предложила вам чаю, но моя помощница Сельма отпросилась на день, чтобы поухаживать за матерью. К сожалению, я не очень точно рассчитала время.

– Вы не могли знать, что я приду.

– Да, но… – Она едва заметно пошевелилась в кресле. – Я имею в виду свой эксперимент. Я не подумала обо всем заранее, случайно заперла в доме собак, а теперь вот не могу угостить вас чаем.

Тэтчер, немного встревоженный, но главным образом сгорающий от любопытства, вертел в руках шляпу.

– Ваш эксперимент…

– А вы не видите? Я позволяю своей дионее меня обкусывать.

– Кому?

– Дионее мусципуле. Венериной мухоловке. Подойдите поближе, посмотрите, это хороший экземпляр. Их полно тут, поблизости, в Пайн-Барренс[31]. Там – страна чудес для плотоядных растений, мистер Гринвуд. Вы бывали в Пайн-Барренс?

– Нет.

– Наверняка побываете. Это будет вдохновляющее место для ваших учеников. Я собрала там пять видов саррацений[32], несколько утрикулярий[33] и начинаю думать, что в бедных почвах этих болот есть нечто, что побуждает флору трансформироваться в плотоядную форму.

Тэтчер осторожно приблизился к миссис Трит и наклонился, вглядываясь и изумляясь тому, что упустил главное действо, происходившее в комнате. Она не праздно сидела за столом, придерживая книгу пальцем. Кончик ее пальца находился в створке плотоядного листа.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Это не больно?

Она рассмеялась.

– Я как раз задавалась этим вопросом, когда вы вошли. Вопрос для психолога. Не порождается ли чувство боли ощущением заточения? Сегодня утром я решила минимум на пять часов стать добровольной пленницей. Пододвинула сюда, как видите, удобное мягкое кресло, свободно положила руку на стол, чтобы она не испытывала напряжения, и собрала много книг в пределах досягаемости. Обычно я могу с удовольствием просидеть за чтением с рассвета до заката. Что помешает мне привести свое решение в исполнение? Но менее чем через пятнадцать минут я обнаружила, что не могу сосредоточиться на книге из-за давления, ощущаемого в пальце.

– Как давно вы пребываете в боевом клинче с этим растением, миссис Трит?

– Ровно с десяти часов. В течение первого часа казалось, что давление усиливается, потом начала почти нестерпимо болеть рука. Но, разумеется, я продолжала сидеть неподвижно. Мне было стыдно, что я не могу контролировать свои нервы.

Тэтчер продолжал невольно улыбаться. С этой женщиной не было никакой нужды протягивать связующие нити между душой ботаника и человеческой душой как таковой. Миссис Трит сама осуществляла эту связь.

– Принести вам чашку чая? Если вы позволите мужчине похозяйничать в вашей кухне.

– Мистер Гринвуд, я и так уже в долгу перед вами. Вы скрасили мое заточение на целых четверть часа. Думаю, хватит тут и одной жертвы.

– Мне самому это доставит удовольствие. В интересах науки. Какого результата вы ожидаете? Вы, конечно, не собираетесь принести свой палец в жертву?

– Это стало бы настоящим праздником для авторов книг по истории дионей, не правда ли? Но вряд ли моей маленькой подружке такая задача под силу. Просто я хотела проверить, будут ли выделяться те же самые пищеварительные секреции с поверхности ловушки, что, как вы видите, и происходит. Если бы я смогла дольше пребывать в таком положении, уверена, ее скопилось бы еще больше.

В молчании они вместе наблюдали, как маленькое растение впервые пробует на вкус человеческую плоть. Тарантуловы матроны в вазочках, расставленных по всей комнате, вероятно, присоединились к человеческой паре, множеством крохотных глазок наблюдая через пороги своих домов за этой исторической сценой.

Внезапно собаки нарушили покой, бросившись в нишу эркера и принявшись облаивать белку, за окном спускавшуюся по ветке. Белка замерла и стала в ответ ругаться на собак, машинально размахивая хвостом.

– Господи, позвольте мне, по крайней мере, избавить вас от этих двух диких зверей. Я выпущу их за дверь, а потом сделаю вам чай. – Не дав ей возможности возразить, Тэтчер метнулся в кухню, по пути распахнув парадную дверь и шикнув на собак, чтобы бежали домой. Затем он нашел чайник и чашки, плиту, еще не остывшую после завтрака, и вскоре вернулся в гостиную с подносом, на котором стояли чашки с чаем и вазочка с печеньем. Поставив поднос на письменный стол, Тэтчер пододвинул к нему стул и для себя. Миссис Трит была тронута.

– Наверное, человеку науки это кажется смешным, – заметила она.

– Отнюдь. Любопытство может быть опасным, но смешным – никогда. Вы хотели протестировать пищевую емкость растения? Чтобы лучше изучить его?

– Я привязалась к ним. После стольких месяцев наблюдения я начала чувствовать себя так, будто мы принадлежим к одному миру.

– Но вы действительно принадлежите к одному миру. Что вам удалось узнать?

– О, это целая история. Мистера Дарвина тоже интересуют плотоядные растения и то, как их необычные свойства служат их выживанию. Ему было любопытно, может ли один лист-ловушка[34] ловить много мух последовательно. По его мнению, поймав одно насекомое приличного размера, он теряет силу. Но он проводил опыты над растениями, культивированными в его оранжерее. У меня же есть доступ к дикой популяции. Такая возможность могла оказаться полезной.

– Мистеру Дарвину?

– Да, – ответила она, поднимая чашку и делая большой глоток. – Наши маленькие аборигены более жизнестойки. Я сообщила мистеру Дарвину, что для них совершенно нормально вслед за первым поглотить второе насекомое. Многие листья способны захватить даже три мухи подряд, но в большинстве случаев не способны переварить их. Я сделала записи наблюдений за пятью листьями, переварившими по три мухи и снова открывшимися после этого, – по внешнему виду они были вполне готовы к следующей трапезе. Однако, заглотав четвертую муху, они погибли. – Она взяла печенье.

Тэтчер пил чай молча. Он отметил, что все растения в горшках на письменном столе принадлежат к одному виду – венериной мухоловке. Миссис Трит, проглотив печенье, продолжила:

– Правда, некоторые листья-ловушки не были способны переварить и одну муху.

– Вы полагаете, они страдали несварением?

Она рассмеялась, обнаружив прелестные ямочки на щеках.

– У них есть свои предпочтения. Я заботилась о них, как о детях, старалась узнать, что подходит им лучше всего. Кормила их жучками, паучками, многоножками. Муравьи им не нравились. Самое занятное, что их вкусы меняются в зависимости от сезона. Только к концу лета они начинают проявлять интерес к паукам, которых называют «длинноногими папами». Знаете таких?

– Да, меня тут призывали расправиться с их колонией. Из-за них в моем женском семействе возник переполох. Теперь буду знать, куда их нести для утилизации.

– Буду вам очень признательна, за ними невероятно интересно наблюдать на мухоловке. Они играют со смертью: роняют тельце внутрь ловушки, а свисающими снаружи длинными ножками обхватывают ее, будто хотят определить размер на ощупь. Потом, разумеется, жалеют об этом. Их лапки продолжают извиваться снаружи еще сутки после того, как жертва принята внутрь. А порой и дольше.

– Стыдно признаться, но две из трех дам, моих домочадцев, готовы были бы заплатить за возможность понаблюдать за этими ужасными корчами. Их вендетта по отношению к паукам неутолима.

– Я знаю отвращение к паукам, о каком вы говорите, потому и устроила хитрость с цветами в паучьих вазах – для своих приятельниц. Но как вы думаете, если бы у ваших родственниц с детства глаз был натренирован на наблюдение за природой, может, им не пришлось бы нести бремя изнуряющей вендетты, как вы ее назвали?

– У меня сохраняется надежда лишь на нашу Полли: она не утратила пока способности плакать при виде умирающего паука.

Миссис Трит грустно улыбнулась.

– Кормежка хищных растений – тяжелое занятие. Я стараюсь отрешиться от сантиментов, когда жертва попадает в ловушку. Но это бывает трудно.

– Что было бы, если бы вы передумали и, например, через несколько часов заточения освободили пленника?

Теперь на губах миссис Трит появилась улыбка ребенка, которому удалось завлечь взрослого в любимую игру.

– Он осмотрелся бы вокруг в изумлении, а потом рванул бы прочь со всех своих многочисленных лап. Но это только если освободить его в первые часы. Ко второму дню помилование становится невозможным.

– А что дальше – он растворяется?

– Не скоро. В среднем листу требуется дней семь, чтобы переварить мягкотелого паука, муху или маленькую гусеницу. Жуки с твердым панцирем требуют большего времени.

Тэтчер бросил тревожный взгляд на палец миссис Трит. Казалось, она совершенно забыла о боли.

– А почему у вас возник особый интерес к подобного рода растениям?

– Не могу точно сказать, когда это началось. Меня привлекают все растения, но плотоядные стали моим особым увлечением с появлением мистера Дарвина.

Она была либо самым интересным человеком, какого Тэтчер когда-либо встречал, либо сумасшедшей. Вот уже без малого час он пытался решить этот вопрос.

– Да, вы говорили. Вы имели в виду мистера Чарлза Дарвина, из Англии?

– Да, из Даун-Хауса, в Кенте, – подтвердила она, и в голосе послышалась отстраненность. – Наверное, существуют и другие Чарлзы Дарвины, но я состою в переписке только с одним.

– Состоите в переписке?

– Вон там, на верху стопки бумаг, – одно из последних писем, которые я от него получила. Сейчас мне до него не дотянуться, но вы можете посмотреть сами.

Тэтчер смущенно повиновался. Он взял письмо и ощутил, как легкая дрожь пронизала его тело. Ему, разумеется, не доводилось видеть почерк Чарлза Дарвина, однако каким-то образом он почувствовал, что эти угловатые карандашные строки написаны им. Под печатной шапкой «Даун-Хаус, Бекенхем, Кент» и указанием даты: «Июнь, 1874 г.» было обращение: «Моя дорогая миссис Трит». После выражения благодарностей и всяческих добрых пожеланий следовало:

Мои наблюдения за культивированными дионеями мусципулами завершены, и результаты будут опубликованы через шесть-девять месяцев, хотя их ценность не сравнима с Вашими наблюдениями за растениями, выросшими в природной среде. Мне бы очень хотелось узнать…

Подняв голову, Тэтчер поймал нацеленный на него строгий взгляд и покраснел. Она могла заметить его мужское высокомерие. Чувство стыда усилилось при воспоминании обо всех посетивших его предположениях: уединение ученого он истолковал как одиночество покинутой жены, а книжные стеллажи без колебаний принял за принадлежащие доктору Триту. На самом деле это были ее книги, и ее мистер Дарвин был тем самым Чарлзом Дарвином из Даун-Хауса в Кенте. Он положил письмо, чувствуя себя пристыженным.

– Завидую вам, миссис Трит. Он, должно быть, интереснейший корреспондент.

– Я могу говорить о дионее мусципуле все утро напролет, а после полудня продолжить рассуждать об утрикуляриях, – призналась она. – Но по опыту знаю, что многие находят этот предмет скучным.

Мягкий упрек, если это был упрек, вызвал у Тэтчера острое желание добиться ее благосклонности.

– Надеюсь, вы когда-нибудь признаете во мне коллегу, но, конечно же, я не претендую на равенство с вами. Мне было бы нечего предложить мистеру Дарвину, кроме своего почтения. Шесть ночей я не мог заснуть после того, как открыл для себя «Происхождение видов», и то же самое случилось со мной в прошлом году, когда в Бостонской публичной библиотеке появилось «Происхождение человека». Эти книги произвели переворот в городе. И полагаю, во всем мире. Но для меня они стали утешением, какое мне трудно объяснить.

Она, похоже, немного расслабилась.

– Утешением? Это как?

– Я имею в виду утешение, какое испытываешь, услышав истину, о которой давно догадывался. Я никогда не имел возможности покупать все те книги, какие хотел, но мимо этих двух фолиантов пройти не смог, они стали моими первыми книжными покупками. Вот что они для меня значили.

– Следовательно, вы поддерживаете теорию происхождения видов посредством эволюции?

– Знаменательно, что сейчас эта тема всплыла. Нынче утром у меня была встреча с моим работодателем. Когда он предложил мне должность преподавателя в Вайнленде, я верил, что еду в оазис просвещения. Однако сегодня обнаружил, что мышление мистера Катлера не созрело до того, чтобы позволить мне обсуждать с учениками теорию мистера Дарвина.

– Независимо от мышления мистера Катлера, ваше, вижу, созрело.

– Не знаю, миссис Трит, уместно ли тут слово «созрело». Меня терзают сомнения. Разумеется, мистер Дарвин полностью убедил меня. Никто не сумел собрать столько доказательств или изложить материал в столь ясных силлогизмах. Но вижу я также разочарование, которое предвещает его теория.

Миссис Трит наморщила лоб и тихо спросила:

– Какого рода разочарование вы имеете в виду? – Казалось, она сознавала, что разочарований будет много.

– Люди верят… – начал он, хотя вряд ли понимал, как поточнее объяснить враждебность, распространенную повсюду, словно воздух, которым они дышали. – Большинство людей верят, что жить стоит лишь в том случае, если то, что мы осознанно называем жизнью, принадлежит только нам. То есть человечеству.

– Которое, по их мнению, Бог отделил от низших форм существования вроде лишайников и головастиков. Это действительно проблема, – заметила она с видом человека, демонстративно отрицающего эту проблему. Тэтчер позавидовал ее убежденности. Перевернув шляпу, он уставился во внутреннюю часть тульи, залоснившуюся от долгого ношения. Самым страстным желанием его жены сейчас было, чтобы он выбросил наконец эту шляпу и купил новую.

– Да. Я имел в виду именно таких людей, – ответил он после паузы. – Они искренне возмущены. Если бы моей теще пришлось поверить, что она принадлежит к тому же роду существ, что и «длинноногий папа», она бы повыдергивала себе конечности и вырвала собственные глаза. Я не преувеличиваю.

– Мистер Гринвуд, когда я рассказывала вам, как случилось, что я привязалась к своим растеньицам, вы сказали, что все мы принадлежим к одному миру. Даже подчеркнули: «действительно».

– Потому что я действительно верю в это! И не просто верю, а чувствую. Я чувствовал это с тех пор, когда мальчишкой ловил всякую мелюзгу в речушках Катскильских гор. По правде говоря, я должен сделать убийственное признание, миссис Трит: только что, восхищаясь совершенством домов ваших паучих, я сокрушался о собственном доме с полным пониманием того, что наш общий род одинаково нуждается в пристанище.

– Ну и что в этом убийственного? У нас такие же нужды, как у любого животного.

– Да. И так же, как это происходит с любым животным, наши утраты и обретения сформировали наши тела и сделали нас такими, каковы мы есть. Я верю в это абсолютно.

Миссис Трит наклонилась к нему с такой живостью, что он испугался, не забыла ли она о своей плененной руке и не сорвала ли эксперимент.

– То, что мы созданы такими существами, какими являемся, – чудо. И от того, что этот процесс потребовал скорее тысячелетий, а не семи дней, он ничуть не становится менее грандиозным. – Кончик пальца миссис Трит благополучно покоился в челюстях венериной мухоловки.

– Совершенно верно. Теория мистера Дарвина не отрицает божественности. Я никогда так и не считал.

– Да. И он тоже. Он лишь утверждает единство Творения. – Она взглянула на фотографии, расставленные на каминной полке. – Мы обсуждали это с доктором Греем. Он часто размышляет о проблеме божественного начала.

Неужели она имела в виду Эйсу Грея?[35] Тэтчер удивился бы не меньше, если бы паучихи, собранные в этой гостиной, вдруг запели.

– Я испытываю глубочайшее уважение к крестовому походу доктора Грея.

– Вы его знали? В Бостоне?

– Заочно.

– Он отважный воин и решительно настроен перетянуть наш континент на сторону мистера Дарвина.

– Отважные воины часто погибают в бою, миссис Трит. Мои сегодняшние разногласия с Катлером были болезненными. Защищая мистера Дарвина, я, вероятно, посеял семена своего будущего поражения.

Она внимательно посмотрела на него, но промолчала. Не стала рассеивать его страхи.

– Мы с вами не такие, как другие люди, – осмелился сказать он. – Мы воспринимаем сущностную бесконечность природы с интересом и восхищением, а не как угрозу нашему владычеству. Но если это ощущение единства всего живого не заложено в психику человека, не уверен, что его этому можно научить.

– Вы ведь – преподаватель естественных наук.

– Да. Но также наемный служащий и глава семьи. Притом – так уж вышло – семьи, чей дом остро нуждается в дорогостоящем ремонте. Я получил в наследство некачественный дом и оказался обязанным сохранить его. Если я потеряю дом и работу по профессии… – Ему было трудно продолжать. С того самого ужасного момента, когда Тэтчер сообщил Роуз о состоянии дома, он старался гнать от себя правду, но сейчас она неотвратимо возникла перед ним. Миссис Трит ждала, чтобы он произнес это вслух. – Если я потеряю работу, то не найду средств, чтобы сохранить дом и, как ни прискорбно это говорить, жену. Ее я тоже потеряю. Хорошего конца для себя как участника благородного крестового похода я не вижу.

Миссис Трит посмотрела ему прямо в лицо.

– Мистер Грин, это касается ваших личных обстоятельств. Они никак не влияют на истину.

Горькие слова. Тем не менее она произнесла их без малейшего намека на упрек, обращаясь к нему как ученый к ученому. Кем бы еще он ни был, она рассчитывала, что он воспримет их рационально.

– Конечно, – кивнул он. – Вы верно оцениваете ситуацию.

Она снова склонилась к нему, простодушно-доверительно, как девочка.

– Нам выпало жить в знаменательное время, когда отпадают предрассудки старой мифологии и мы обретаем новый взгляд.

– Отпадают или отдираются с мясом. Старая мифология весьма комфортна для многих.

– Люди – такие же живые существа, как и все остальные. Истина мистера Дарвина бесспорна.

– И поскольку это так, они будут противиться новизне, как это свойственно всем живым существам. Ведь глаза, а равно зубы и когти, у нас не новые. Боюсь, нас ожидает мощный откат к старым представлениям о собственном превосходстве, миссис Трит, мы будем закапываться в привычные норы. Живое существо, кем бы оно ни являлось, трудно принудить жить без убежища.

– Без убежища мы предстаем в свете дня.

– Без убежища мы чувствуем близость смерти.

И снова она ответила на его страх задумчивым взглядом, и только им, не предложив ничего для утешения. Миссис Трит была из той редкой породы женщин, которые безошибочно чувствуют, когда слова бесполезны, и не тратят их попусту. Даже в разговоре с мучимым тревогами собеседником. У Тэтчера возникло такое чувство, будто она способна заглянуть ему в душу.

Он встал и отодвинул стул на прежнее место, к этажерке.

– Я злоупотребил вашим гостеприимством. Все, что вы говорите, правильно. А теперь мне пора убрать поднос и откланяться.

– Нет, оставьте поднос. Чай и печенье помогут мне продержаться. Хотя, похоже, я близка к тому, чтобы уступить своей маленькой ботанической компаньонке.

– Надеюсь, вы простите мне мое сегодняшнее вторжение, из которого, признаюсь, я извлек много пользы.

Она улыбнулась:

– Вас мне сам Бог послал. Пожалуйста, поскорее вторгайтесь снова.

– Боюсь, это не исключено. Но мы постараемся лучше следить за своими собаками, миссис Трит. Прошу меня извинить.

– Не за что. Они – весьма деликатная компания.

Немного помолчав, Тэтчер спросил:

– Вы, случайно, не знаете, кто из них кто?

– Сциллу вы найдете слева от крыльца. Она любит тень, выкопала там себе маленькую ямку под тисовой изгородью. Харибда предпочитает солнце.

На улице Тэтчер с удивлением увидел большие облака, предвещавшие грозу; собаки лежали по разные стороны крыльца, как и предсказала миссис Трит. Прошло много времени, бедная Полли наверняка уже волновалась, думая, что миссис Трит всех троих затянула в свою паутину.

Закрыв за собой дверь и очутившись между двух зверей, Тэтчер почувствовал себя возвращающимся домой Одиссеем, который, накинув плащ своих невзгод, приготовился плыть вперед, отражая удары.