Вид из окна досадно отвлекал внимание Уиллы. Статья о реформе обязательного медицинского страхования, которую она пыталась писать, в принципе была интересной, и, если бы ей удалось сдать ее и выставить счет-фактуру на этой неделе, она бы не чувствовала себя такой уж бездельницей на чердаке. Но Уилла никак не могла сосредоточиться в безвыходной ловушке между плачущим внизу ребенком и непрерывным стуком над головой.

Она пробыла в Бостоне всего две недели. Как такого короткого промежутка времени оказалось достаточно, чтобы в доме все столь враждебно переменилось? Яно со своим новым другом Питом Петрофаччо состряпали схему временных мер по ремонту, чтобы сохранить то, что еще оставалось от целостности дома. С учетом общего состояния строения полная замена крыши была бессмысленна, да и в любом случае им совсем не по средствам, поэтому остановились на стягивающей жестяной заплатке, которая закроет расширяющуюся щель.

Заплаточные планы всегда были коньком Яно. Сюрпризом стала роль, какую они с Питом отвели Уилле: ей надлежало изыскать источник финансирования для полноценного ремонта, включавшего подъем пристройки и сооружение нового цементного фундамента. Пит утверждал, что это осуществимо, потребуется большая работа, но результат будет. Мужчины выработали этот план на своей первой встрече, а Уиллу, заочно, назначили звездным игроком. Пит рассказал Яно о правительственных грантах на охрану исторических памятников, на которые она сама раньше обратила его внимание. Яно заверил Пита, что его жена – специалист в области всяческих изысканий и не упустит ни одной подобной возможности, если таковые существуют.

Уилла объясняла Яно, что всего лишь спросила о грантах на сохранение исторических памятников и полностью согласилась с предположением Пита, что вайнлендские карманы пусты. Но вера Яно в ее способность найти выход из любой ситуации была сверхъестественной. За время их совместной жизни возникали моменты, когда эта его вера заражала и Уиллу. После того как ее матери диагностировали рак, Яно настолько уверовал, что Уилла сумеет найти правильных врачей, которые вылечат тещу, что она и сама начала в это верить. Уилла до сих пор не могла оправиться от того короткого романа с иллюзией. Это не должно было повториться. Она ни в малейшей мере не надеялась отыскать нужных чиновников, которые захотели бы спасти их дом. Однажды, гуляя с Дикси, Уилла набрела на Вайнлендское историческое общество, но не испытала желания войти и спросить, есть ли у ее ущербного дома ценная предыстория. Зачем зря терзать себя?

За неимением иных возможностей она согласилась на полумеру в виде жестяной заплаты, и это решение теперь гнало ее на улицу. В доме отключиться от сводившего с ума размеренного стука молотков было невозможно: БАХ-бабах-БАХ-бабах, пауза. БАХ-бабах-БАХ-бабах, пауза. Неужели каждый кровельный гвоздь непременно требует четырех ударов молотком? Или там работают два человека, БОЛЬШОЙ МОЛОТОБОЕЦ и маленький молотобоец? И что означает пауза? На нужное место устанавливают новый гвоздь? Интересно, если повнимательнее прислушаться, может, ухо уловит случайный перебой или редкий пятый удар?

Встав из-за стола, Уилла порылась в картонной коробке в поисках шумоподавляющих наушников. Ей попались завернутые в тканевые лоскуты детские фотографии в рамках, кофейные кружки, набитые полувысохшими ручками и пилками для ногтей, но только не наушники. Ну конечно! Коробка была обозначена как «Канцелярские принадлежности». Когда она упаковывала ее, письменный стол находился в маленьком институтском городке, который, скорее всего, никогда в своей истории не производил шума, требующего глушения.

Вернувшись к окну, Уилла сквозь ветви деревьев посмотрела на соседский двор. На сей раз она не подъехала к окну в своем кресле на колесиках, притворяясь, будто делает лишь короткий перерыв. Она встала около него, как часовой. Сегодня, впервые за много последних недель, Уилла объявила себе и семье, что она все еще журналистка и поджимают сроки, что она устраняется от памперсных обязанностей и удаляется в свой кабинет на всю вторую половину дня. На деле же ее работа обернулась вот этим: стоя около окна, наблюдать за ногами, торчавшими из-под автомобилей в соседском дворе. На двух парах ног были пластмассовые сланцы. Но ее внимание привлекла третья пара: красные конверсы, размер либо пятый взрослый, либо двенадцатый мальчиковый. Уилла не могла поверить, пока не увидела фигуру, на ногах которой они красовались. Мысль, что там, под машиной, – ее дочь, была невероятна по многим причинам. Когда Тиг успела подружиться с этими молодыми людьми? Откуда она знает, как управляться с поломками шасси «форда»? И не нанялась ли она к ним на работу?

Вообще-то Уилла чаще всего мало что знала о времяпрепровождении и местопребывании Тиг и вынуждена была допустить, что для взаимоотношений с двадцатишестилетней дочерью это нормально. Хотя понятие «нормально» выпадало из жизненного опыта Уиллы. Ее первый ребенок окунулся во взрослые заботы примерно ко времени поступления в детский сад, а второй, похоже, до старости будет щеголять в коротких штанишках. Притом что оба они жили теперь с ней под одной крышей, Уилле необходимо было выработать еще и некие правила обращения с оксюморонным престарелым ребенком.

Последней причудой Тиг был ее отказ пользоваться мобильником – одна из крайностей, которые она привезла из своего пребывания на Кубе, наряду с дредами, до сих пор заставлявшими вздрагивать всю семью. Уилла не считала дреды подходящей прической для белой девушки, хотя курчавую буйную копну волос Тиг не одобряли даже самые смуглые греческие родичи. Уилла могла лишь догадываться, что кубинцы с их пикантной историей расового смешения, вероятно, исходно имели самые разные этнические типы волос и достаточно времени для развития их потенциала.

Она увидела, как Тиг и двое молодых механиков наконец выкарабкались из-под машин, наполнив дневной свет хоть каким-то движением. Ребята стряхивали пыль с ног, а Тиг исполняла странный танец с притоптываниями и волнообразными движениями рук, изображая некую историю, заставлявшую ее зрителей складываться пополам от смеха. Два высоких, густо покрытых татуировками молодых человека в длинных спортивных шортах с восхищением смотрели на пышноволосую, свободно говорившую по-испански фею из соседнего дома, и для Уиллы это не явилось сюрпризом. В жизни Тиг всегда было полно товарищей и кавалеров, и родители не могли угадать, кто из них поднимется на высшую ступень пьедестала. Ее мог занять любой. Тиг была уникальным химическим элементом с неограниченным числом валентностей.

Мать Уиллы часто повторяла, что Тиг «угомонится», но не дожила до того, чтобы увидеть это. Теперь Уилла задавалась вопросом: кому из них доведется прожить достаточно долго, чтобы перестать удивляться этой девушке? Ее возвращение с Кубы было полной неожиданностью: Уилла просто открыла дверь – и на пороге стояла Тиг, после целого года их неведения о ее местопребывании, без сообщений о том, что она собирается вернуться. Яно подозревал, что дело было в проблемах с визой, но Уилла не сомневалась, что Тиг вообще жила там нелегально. Она склонялась к мысли, что причина была в разрыве с мужчиной, с которым Тиг там жила. Вероятно, они этого никогда не узнают. Тиг объявилась в Виргинии за два дня до того, как разорвалась бомба: новость о том, что колледж закрывается, обрушилась на них без предупреждения и в тот же день благодаря общенациональным СМИ достигла их друзей в дальних уголках страны. Обескураженные и униженные этим бедствием, родители так и не нашли подходящего момента, чтобы сесть и вытянуть из Тиг ее кубинскую историю.

Жизнь Яно и Уиллы рухнула в один день, они потеряли не только его постоянную работу и пенсию, но и свой дом. Согласно контракту с колледжем, они владели домом, но не землей, на которой он стоял. Теперь, задним числом, это условие виделось кабальным, но в таком же положении находился весь педагогический состав колледжа. Эти дома, построенные на территории колледжа, являлись элитным городским жильем, предоставлявшимся семьям преподавателей с наибольшим стажем работы. Когда кто-нибудь из них выезжал, выстраивалась длинная очередь претендентов из числа молодых преподавателей на покупку освободившегося дома. Если слухи о финансовой неустойчивости колледжа и циркулировали, они нивелировались его стошестидесятипятилетней историей, гордо запечатленной в шапке фирменных бланков, отпечатанных на дорогой бумаге. Сценарий, по которому колледж разлетался вдребезги, весь его штат лишался должностей, а рыночная стоимость домов падала до нулевой отметки, было невозможно даже вообразить. Легче было представить конец света.

К апрелю семейная ситуация казалась безнадежной. Предложение работы из Чансела материализовалось в мае, и переезд в Нью-Джерси c Ником на буксире и Дикси на успокоительных таблетках стал предрешен, однако «хвостик» в лице дочери не предусматривался. Яно велел ей возвращаться в Айвинс, заканчивать образование и получать диплом биолога. Уилла не уставала удивляться: когда же он наконец осознает, что Тиг обладает иммунитетом против его указаний. Дочь уведомила родителей, что отказывается брать учебный заем в банке, участие в программе студенческого обмена больше не рассматривает и в любом случае узнала уже больше, чем хотела, об опустошении биосферы.

Последнее не явилось для Уиллы новостью, она знала, что дочь всегда воспринимала эгоизм человечества болезненнее, чем кто бы то ни было из ее друзей, даже профессиональных историков. В течение всех семестров, на протяжении которых она изучала океанографию и экологию лесов, Тиг все больше приходила в ярость, и наконец, за полтора семестра до окончания закинула рюкзак за плечи и отправилась в путь, чтобы присоединиться к акции «Захвати Уолл-стрит»[15]. Значительная часть ее курса отправилась вместе с ней, оставив свои комнаты в общежитии в состоянии, каким Уилла могла бы представить лишь покинутую впопыхах школу в Помпеях: разбросанная по полу грязная одежда, еще не остывшая японская лапша в горшочках… Когда радетели нового мирового порядка вместе со своими импровизированными жилищами были в конце концов изгнаны из Зуккотти-парка[16], Тиг перебралась в Колорадо, примкнув к организованному движению помощи в улучшении жизненных условий сельскохозяйственных рабочих, для чего приобретенное в колледже знание испанского оказалось весьма полезным. Уилла полагала, что зимой количество трудовых мигрантов иссякнет, но не тут-то было: выяснилось, что существуют фермы по выращиванию рождественских елей. В последние годы семья редко видела Тиг, даже накануне ее отъезда на Кубу.

Уилла поймала себя на том, что, прижавшись лбом к стеклу, старательно вслушивается, пытаясь ухватить нить разговора, и в смущении вернулась к своему компьютеру. Она безразлично меняла слово тут, слово там, нажимая на клавишу «удалить», потом «вставить», а в сущности, попусту теряя время. Прислушавшись, Уилла поняла, что малыш перестал плакать. Алдус. Они называли его «дружочком» или «мужичком», считая его имя неприкасаемым – не только в силу причастности к судьбе Хелин. Обычно детские имена приживаются за несколько первых недель, но имя Алдус продолжало вызывать образ старого джентльмена в твиде. Уилла не смела нарушить волю матери, однако испытала большое облегчение, услышав накануне, как Зик называет малыша Дасти[17]. Прозвище могло оказаться приемлемым даже вопреки ассоциации с выражением «прах к праху».

Она обратилась к куче счетов, словно гриб разросшейся у нее на столе: повторные квитанции на коммунальные платежи, связанные с переездом; чудовищный новый семейный страховой полис, визит к педиатру, на который они вынуждены были записаться до того, как новый полис будет оплачен. Кое-что из этого могло подождать, пока в банк поступит зарплатный чек Яно, а кое-что нет. Налоги на недвижимость здесь были низкими, тем более на дом со смертельным диагнозом, однако вряд ли это можно было назвать хорошей новостью. Починка крыши сюда даже не входила, и Уилла была уверена, что заявку на возмещение ремонтных расходов по полису страхования имущества отклонят. В тысячный раз за последний год она непроизвольно потянулась к телефону, чтобы позвонить матери. Покойной матери. Уилла не верила ни в какую загробную жизнь, но, уткнувшись лицом в стол, подумала о матери и тихо спросила:

– Что с нами будет?

Подарков судьбы не предвиделось.

Один кормилец на должности, не соответствовавшей его квалификации, пять иждивенцев. Яно зарабатывал теперь столько же, сколько зарабатывают адъюнкты[18], не более 25 000 долларов, и, учитывая статус учебного заведения, не имел никаких перспектив. Доходы Уиллы как фрилансера заносились в специально созданный файл Excel, но ей не хватало духу нажать на соответствующую клавишу, чтобы увидеть свой годовой итог. Учась в колледже, она подрабатывала официанткой; теоретически можно было и теперь последовать примеру Тиг и устроиться в какой-нибудь ресторан на Лэндис-авеню. Там висели объявления о том, что им требуются работники. Но две минимальные зарплаты были немногим лучше, чем одна. Нечто подобное Уилла, считая себя сведущей в бедственном положении рабочего класса, писала в свои лучше оплачивавшиеся журналистские годы – в той аскетической жизни, которую из нынешней она уже едва различала. Ставя галочки в списке, свекра следовало пометить не как актив, а как пассив. То, что сын с гарвардским дипломом оказался с ними в одной лодке, было как гром среди ясного неба. Это противоречило здравому смыслу, но факт налицо. У Зика имелись умопомрачительные долги и грудной ребенок на руках. Если обстоятельства вынудят их покинуть этот свободный от арендной платы дом, они окажутся разбросанными по разным пристанищам, о каких она не могла себя заставить даже помыслить. И все же. Почему они не были просто обычной семьей?

Когда Уилла снова выглянула в окно, Тиг со своими приятелями уже переместилась с автомобильного кладбища в густую тень между двумя гигантскими деревьями – березой и дубом, которые обрамляли вид из кухонного окна и, устремляясь к небу, нависали над водосточными желобами на крыше. Уилла прислонилась лбом к стеклу, чтобы наблюдать, что происходит внизу. Нарочито медленно все трое выполняли какие-то движения из комплекса упражнений тайцзи. Тиг задавала тон, по кругу заводя руку назад и по-журавлиному поднимая ногу. Парни повторяли каждое ее движение.

– Что ты делаешь, Уилла? Любуешься птицами?

Она подпрыгнула от неожиданности, ощутив руки Яно у себя на талии.

– Вроде того.

Запрокинув голову и покраснев, Уилла прижалась затылком к его груди. Когда дети были маленькими, она иногда подсматривала за ними и их друзьями из естественных сентиментальных побуждений, но даже тогда смущалась, если ее заставали за этим занятием. Яно никакой неловкости по этому поводу не испытывал. Греческие принципы воспитания предусматривали вторжение в детскую жизнь в любой форме: можно было прервать вечеринку, контролировать любовные отношения, выполнить домашнюю работу за ребенка вместо того, чтобы занудно объяснять ее, – и за все это ожидать благодарности.

Уилла почувствовала, как Яно сдвинулся вбок, заметив внизу Тиг с двумя парнями, и тихо вздохнул.

– Ela, Antigonaki mou. Что это она делает?

Несмотря на свой сугубо американский образ жизни, Яно сохранял очаровательную наследственную экзотичность. Может быть, сознательно, хотя Уилла так не думала. Он рос в доме, где говорили по-гречески, среди сестер и кузин с кузенами, носившими имена греческих богов и богинь.

– По-моему, это тайцзи, – предположила она.

– Нет, я имею в виду…

– Я понимаю. С этими мальчиками?

– С этими мальчиками, в этой одежде, с этой прической. Она похожа на персонажа из фильмов Чарли Чаплина.

Наверное, он имел в виду Маленького Бродягу. Нет, скорее одного из беспризорников с синими кругами под глазами. Субтильную фигурку дочери Яно воспринимал как вечный укор. Он разделял общепринятый в его семье принцип: дети должны больше есть, и точка.

Обхватив Уиллу вокруг талии, Яно положил подбородок ей на макушку, словно вобрав ее в себя, как в конверт. Его борода приятно щекотала ей темя. Они могли бы стоять так днями напролет. Наверное, и стоило, вместо продолжения рода.

– Хочешь знать, что Тиг делала десять минут назад?

Он издал какой-то не поддающийся расшифровке звук в болевом регистре.

– Это не то, что ты, наверное, подумал. Она лежала под одной из тех машин. Богом клянусь. Помогала этим ребятам со смазочными работами или чем-то подобным.

– Тиг теперь умеет чинить машины? Господи, может, нам начать «сдавать ее в аренду»?

– Позволь напомнить тебе, что она еще умеет вязать носки. – Тиг действительно умела вязать благодаря своей бабушке Нокс, которая когда-то давно пыталась научить этому и Уиллу, но безуспешно: нарождавшееся у нее феминистское сознание требовало презрения к любым домашним навыкам. Однако через поколение ситуация развернулась в противоположную сторону: современные девочки, дочери работающих мам, отлично освоились на Etsy[19] и Pinterest[20] и объединяются там в группы вязальщиц, носящие названия, напоминающие названия революционных дружин.

Уилла позволила себе замереть, прижавшись к Яно в благословенной тишине. Кровельные «дятлы» отправились по домам, к женам, а младенец молчал по непонятной причине. Они наблюдали, как Тиг и двое парней медленно отталкивали от себя нечто невидимое, потом притягивали обратно.

– Я пришел, чтобы сказать тебе, что Зик прислал эсэмэску.

Эсэмэску? Интересно, из какой комнаты, удивилась Уилла. В течение двух недель со дня своего приезда Зик не покидал дома. Он напоминал призрака с ничего не выражающим лицом, в пижамных брюках, греющего бутылочки с молочной смесью в микроволновке или поедающего что-нибудь из пластиковых контейнеров, стоя перед открытым холодильником. Глядя на него, Уилла не могла отделаться от постоянно вертевшейся в голове мысли: самоубийство – это убийство. У ее семьи жестоко отняли одну жизнь – жизнь матери, возлюбленной.

– Слушай, – продолжил Яно, – эта задняя лестница, или как там ты ее называешь, мы собираемся ею пользоваться или лучше просто запереть дверь? Я только что чуть не провалился через одну из ступенек. Дерево насквозь прогнило.

– Думаю, это называют лестницей для слуг. У нас предвидятся слуги?

– Разве что из тех, кому предстоит сдавать экзамены.

– Отличная мысль. Выпускники для этого и предназначены. Они дешевле, чем слуги.

Они продолжали наблюдать за дочерью, недоумевая, как она у них такая получилась. В медленном движении Тиг склонялась в сторону, поднимая одну руку, опуская другую, перенося вес тела и одновременно поворачиваясь, словно ее поддерживали руки невидимого ленивого партнера по танцам. Оба парня точно так же повернулись, любовно заключая в объятия воздух. На глаза Уиллы навернулись слезы. Эти красивые дети, казалось, были способны извлекать удовольствие из ничего.

– Нам придется остаться в этом доме, – произнесла она. – Ты ведь это понимаешь?

– Что ты говоришь?

– Я говорю, что этот дом – единственное, на что мы можем рассчитывать. Даже притом, что он вот-вот развалится на части. Если это действительно начнет происходить, будем огораживать опасные участки желтой сигнальной лентой и обходить их стороной. А сами – ютиться на той площади, что останется. Прости, если все это звучит как безумие, но больше нам идти некуда.

– Всегда найдется куда пойти. – Яно крепче сжал ее талию, и Уилла притворилась, будто поверила ему. Его всегдашняя убежденность сводила с ума, хотя была достойна зависти. Чаще всего ей не требовалось, чтобы муж предлагал решения или развеивал ее тревоги; ей было необходимо, чтобы он просто выслушивал ее и соглашался с очередным кошмаром. Это был один из принципов брака, который она много раз ему объясняла. Но теперь ситуация изменилась. Уилла нуждалась в том, чтобы ее убедили: она неправа.

– Зик прислал эсэмэску? – спросила она.

– Он нашел греческий ресторан в Милвилле.

– В Милвилле? Он что, выбрался из дома? Поехал туда на своей машине? – У нее сжалось сердце. – Яно, ты здесь, я здесь, Тиг – там. А кто же с ребенком?

– Зик, наверное. Он хотел узнать, не привезти ли нам обед.

Яно не был привязан к дому и с ужасом не наблюдал танец зомби, который Зик исполнял, наматывая бесконечные круги с младенцем на руках. Обед навынос из греческого ресторана казался ему нормальной идеей.

– Нам следует готовить самим, – заметила Уилла. – Семья и так проедает все деньги.

– А ты пиши, моро[21]. Пусть твоя статья в AARP[22] сделает нас богатыми.

Яно отошел от нее и исчез. Уилла продолжила наблюдать за Тиг, своим ребенком, о котором она в последнее время перестала тревожиться. На протяжении всех тех лет, когда ее дочь металась, как молекула по нестабильной вселенной, тревога была неизменным состоянием Уиллы. Разумеется, Яно тоже ее любил, но отцовство, очевидно, подчиняется другим законам. Мать может быть счастлива лишь настолько, насколько счастлив ее самый несчастливый ребенок. Уилла верила в то, что силой собственной душевной тревоги можно уберечь другое человеческое существо от срыва с орбиты. Что бы ни удерживало Тиг здесь, со своей семьей, пусть и в рушащемся доме, вероятно, в данный момент это было самой безопасной ставкой.

Уилла сознавала, что Тиг доставила ей слишком много волнений, и не только ей. Врачи проводили обследования, родители детей нормальной комплекции снисходительно давали советы, родня со стороны мужа снабжала амулетами от сглаза, учителя устраивали совещания. Субтильность организма девочки вызывала желание защитить ее. Уилла тоже была хрупкого сложения, но Тиг со своими восемьюдесятью с чем-то фунтами веса действительно казалась перышком. Она перестала расти в четвертом классе, но ни один педиатр не находил никаких серьезных отклонений в ее организме. Остановившуюся в росте на четырех футах десяти дюймах, самом нижнем уровне нормы, сестру ее рослый брат безжалостно прозвал карлицей, а врачи признали проблему не поддающейся медицинскому воздействию. Миниатюрность была ее судьбой. Но несмотря на это, а может, благодаря этому, дочь выросла «с буйным ветром в парусах», самоутверждаясь в словесных и мускульных баталиях с братом, быстро превзошедшем ее ростом вдвое. Тиг обладала темпераментом маленькой ши-тцу с пламенным взором, которая на собачьей площадке бросается на ротвейлера, ни в малейшей мере не обращая внимания на физическое превосходство противника.

Уилла успела позабыть безрассудность дочери, пока та находилась далеко, но быстро столкнулась с ней, как только Тиг снова оказалась рядом. Однако новый семейный уклад внес коррективы. Тиг которая обычно пленных не брала, проявляла необъяснимую терпимость по отношению к своему деду. Его лающие команды воспринимала с улыбкой, позволяла ему мухлевать в нарды и, не обращая внимания на извергаемые им потоки брани, делала ему уколы инсулина. Это освободило Уиллу от самой тяжелой семейной обязанности, и она наконец начала лучше спать, не думая о том, что сон – всего лишь возможность собрать силы перед взваливанием на себя очередной тяжкой ноши: нового несчастного ребенка.

– Продолжай взбалтывать, – распорядилась Тиг, когда Уилла пожаловалась, что белый соус не загустевает. – Бешамель не делается просто потому, что ты так хочешь.

Уилла продолжила взбалтывать, наблюдая, как дочь выбирает нож, осматривает лезвие, несколько раз энергично проводит им по точильному бруску, а потом с ураганной скоростью нарезает баклажан. Овальные кусочки веером ложились на разделочную доску, зрелище казалось Уилле магическим.

– Ты уже добавила корицу и перец? – не глядя на нее, спросила Тиг.

Уилла добавила корицу и перец. Безусловно, приобретенные в ресторане кухонные умения Тиг были весьма полезны для дома, где Уилла в качестве кухарки никогда не заслуживала балла выше проходного. Однако снисходительность дочери раздражала. Спускать всех собак на Уолл-стрит – одно дело, а низводить собственную мать до уровня помощницы повара было противно естественному порядку вещей.

– Великолепные баклажаны. Они из магазина?

– Не-а.

Чуть раньше, когда Уилла отвергла обед навынос из греческого ресторана, Тиг поднялась к ней наверх и предложила приготовить мусаку, любимое всей семьей, но трудоемкое в приготовлении блюдо, которое, надо признать, пугало Уиллу. Она стала возражать: мол, нет нужных ингредиентов, но Тиг доказала, что она неправа. Яйца и баклажаны появились в кухне без ведома Уиллы. Нередко Тиг возвращалась со смены в ресторане нагруженная хозяйственными сумками.

– Значит, ты принесла их с работы?

– Ага.

– И я должна считать, что твоим работодателям это известно?

Нож завис в воздухе.

– Ты спрашиваешь, не ворую ли я в «Яри и Леонардо»?

– Я так не говорила.

– Это нормальная ресторанная практика – раздавать работникам продукты в конце смены.

– Может, это касается остатков приготовленных блюд, которые отдают, чтобы они не пропали? Тогда я понимаю.

– Неужели? А я бы и не догадалась.

Уилла вздохнула, подумав: и что уж такое она сама выбрасывала за последнее время, что спровоцировало ее на подобный реприманд? В этой игре в угадайку Уилла никогда не побеждала.

– Если бы ты позволила мне закончить фразу, то поняла бы, что я имела в виду. Я допускаю, что ресторан раздает несъеденные приготовленные блюда, но не свежие продукты и целые упаковки яиц. Это ведь запасы, их предстоит еще использовать.

– И это следует из твоих экспертных познаний в области ресторанного дела?

Уилла пропустила ее шпильку мимо ушей. Судя по всему, работодатели относились к Тиг как к члену семьи, и невозможно было представить, чтобы она грабила их едва сводящий концы с концами маленький бизнес. Дети Уиллы имели строгие нравственные принципы, хотя и разнонаправленные: Зик был Героем Дня, а Тиг посвятила себя Борьбе за права Человека, если эта фраза еще что-нибудь значила. Уилле вдруг пришло в голову, что, наверное, дочь получает плату бартером, чтобы хозяевам не нужно было вносить ее в свой налоговый реестр. Ставить под угрозу свою будущую пенсию, а возможно, подвергать всех юридическому риску – это, насколько она знала свою дочь, было вполне в ее духе. Не желая вмешиваться, Уилла не стала спрашивать, потому что Тиг ответила бы как есть. Она была маниакально честна. В юные годы любая попытка Уиллы научить ее навыкам уклонения от прямых ответов, именуемому «тактом», получала решительный отпор: «Мама, но это же неправда!» Тиг оставалась тем ребенком, который, в день рождения разворачивая подарки, прямолинейно заявляет: «Спасибо, бабуля, у меня уже такое есть, и вообще мне это не нравится».

Они услышали, как вошел Зик. Уилла демонстративно покинула свой бешамельный пост, чтобы поприветствовать того из своих детей, кто был менее склонен вовлекать ее в «поножовщину».

Она обрадовалась, увидев, что Зик выглядит вполне по-человечески; малыш пребывал в коматозном состоянии. Похоже, у этого ребенка было нечто противоположное обычным коликам: он кричал целый день, а в шесть часов выключался, как свет в комнате. В машине его головка болталась из стороны в сторону в детском кресле, которое можно было отстегивать и в котором можно было носить ребенка, как в корзинке.

Зик ездил с ним часа четыре, поэтому Уиллу встревожило неурочное спокойствие малыша.

– Его укачало? – спросила она.

– Нет, просто я врубил песню Ники Минаж[23] и представил, будто совершаю побег.

Полчаса спустя, когда обед был готов, Алдус в своем кресле-корзинке все еще был в отключке, и Уилла поставила корзинку на стул во главе стола, чтобы благодарное семейство могло насладиться редким зрелищем. Всех их вымотал этот выносивший мозг ребенок, даже притом, что они, каждый по-своему, разделяли любовь к нему, курлыкавшую в груди Уиллы. Но они слишком жалели Зика, чтобы жаловаться. Исключение составлял Ник, не позволявший состраданию помешать ему вести себя так, как он хочет. Впрочем, в этой ситуации Ник имел преимущество в виде глухоты.

«Побег» оказал тонизирующее воздействие: Зик был почти доступен речевому контакту. Уилла не стала упоминать стоимость бензина или спрашивать его о поисках работы. Она лишь выразила готовность посидеть с ребенком, если Зик все-таки захочет поискать ее, но пока, судя по всему, он не был способен заглядывать в будущее дальше, чем на час. Для матери было му'кой глядеть на синюшные тени под прекрасными глазами сына, уставившимися в пространство, между тем как жизнь щебетала вокруг него.

– Что интересного ты повидал? – Она постаралась, чтобы ее голос звучал беззаботно.

– Фермы. Сосны. Маленькие захолустные городки, торговые центры. – Отвечая, Зик наполнял тарелку, выказывая признаки былого аппетита. – На окраине Вайнленда – огромная больница или нечто подобное. Выглядит как сумасшедший дом: длинные желтые здания с маленькими зарешеченными окнами. Что-то из другой эпохи.

– Специализированное училище для умственно отсталых, – пояснила Тиг. – Ему уже лет сто. Когда-то оно называлось Вайнлендская школа для слабоумных. Там производят опыты над детьми.

– Откуда ты это узнала? – спросил Яно.

Дочь пожала плечами и проговорила с полным ртом:

– Хорхе и Хосе Луис рассказали. У них там какой-то двоюродный брат учился. Конечно, не сто лет назад. Да он и сейчас там.

– Нам бы хотелось побольше узнать о твоих новых друзьях, – произнес Яно.

– Звучит так, будто на самом деле тебе не хотелось бы их знать вовсе.

– О каких друзьях идет речь? – поинтересовался Зик.

– О наших ближайших соседях, – ответила Тиг. – Хорхе работает в ресторане. Линейным поваром. Он приглашает меня потусоваться после работы.

Перестав жевать, Ник повернулся всем корпусом и уставился на нее.

– Ты якшаешься с пуэрториканскими бандитами из соседнего дома?

– Они – вайнлендцы, папу[24], родились здесь, дом принадлежит их матери. Она сама тут не живет, но они говорят, что она дружила с тетей Дримой.

– Что? Она была служанкой у Дримы?

– Подругой.

– Сколько же человек живет в том доме? Десять? Двенадцать?

– Может, пойдешь сам спросишь?

Старик вернулся к еде. Уилле тоже хотелось узнать ответ на его вопрос. Все насельники того дома, казалось, принадлежали примерно к одному поколению: два брата и две женщины чуть постарше, между двадцатью и тридцатью, с маленькими детьми, включая младенцев.

– Полагаю, там у них все законно? – спросил Яно.

– Как я уже сказала, – с одинаковым ударением на каждом слове произнесла Тиг, – Хорхе и Хосе Луис родились в Соединенных Штатах. В доме живут также их сестры с детьми. Сестры родились в Сан-Хуане, но все они граждане США, поскольку Пуэрто-Рико – нечто вроде зависимой территории Соединенных Штатов[25], жители которой платят налог на социальное обеспечение, но не имеют права голоса. Допрос окончен?

За столом воцарилась тишина, если не считать шипения кислорода в аппарате Ника: все поглощали вкусную мусаку.

– Антигона, – продолжил Яно. Он никогда не воспринимал дочь достаточно серьезно, чтобы робеть перед ней, как Уилла. – Где ты научилась тайцзи?

– На «Захвати Уолл-стрит». Несколько наших занимались им каждое утро. Это помогало не расслабляться.

Зик встал, поджав губы в самодовольной усмешке. В сердце, которое сейчас мало что могло пробудить к жизни, братское презрение все же одержало верх. Уилла поспешила увести разговор от Уолл-стрит.

– Ты скрываешь свои таланты, Тиг. Если бы я знала, что ты еще и автомеханик, я бы этим летом сэкономила немного денег.

– Автомеханик? – удивился Зик.

– Твоя сестра полдня провела под машиной.

– Да? И что она там делала?

Тиг заговорила, не поднимая головы, словно Зик был младшим братом, недостойным особого внимания:

– Заделывала трещину в шарнире карданного вала «форда фэрлейн». И отбивалась от муравьев. Там просто какое-то муравьиное нашествие.

– С каких это пор ты заделалась механиком?

– С тех самых, когда жила в стране, где автопарк «фордов» и «шеви» служит с тысяча девятьсот пятьдесят девятого года без какой бы то ни было замены деталей.

– Ах да, Куба! Мировая столица устаревших автомобилей.

– Можно и так сказать. А можно сказать, что полувековая блокада сделала кубинцев самыми находчивыми в мире реконструкторами. И это касается не только автомобилей, но и сельского хозяйства, промышленного производства.

– Правильно, – кивнул Зик. – Спроси Рауля, желает ли он, чтобы завтра блокаду сняли.

– А что ты имеешь в виду под муравьиным нашествием? – спросила Уилла, опасаясь нового бедствия, грозившего их дому. Одну, если сушей, а морем – две[26].

Но Тиг и Зик буквально замкнулись друг на друге.

– Я не утверждаю, что они хотели этой блокады. Я говорю, что в последние пятьдесят лет потребление и количество отходов стали самыми интенсивными в мировой истории, а кубинцы прошли через этот период без дешевого газа и бросового китайского дерьма. – Она направила на брата острие своей вилки. – Ты не поймешь, что такое изобретательность, пока не побываешь на Кубе.

– Ах я, бедняжка, – усмехнулся Зик, впервые за последние недели утратив выражение жалости к себе. Уилла была потрясена, увидев его вернувшимся пусть хотя бы к такой, язвительной, версии себя самого.

– А разве детей твоего возраста блокада не возмущает больше, чем их родителей? Разве они не хотят иметь новейшие технологические игрушки? – Опершись локтями на стол и наклонившись вперед, Яно вошел в образ учителя.

– И упустить шанс стать такими изобретательными? – подхватил Зик. – Смотри, они даже придумали, как делать дреды из кавказских волос.

– А кто сказал, что наши предки пришли с Кавказских гор? Это правда, дедушка?

– Что?

Тиг прибавила голосу децибелов:

– Откуда мы пришли? С Кавказских гор?

– Конечно, нет, мы пришли с Крита. Из Вуколиеса. Сто поколений назад.

Зик возвел очи горé в насмешливом благоговении.

– После того как первая вуколиесская девственница понесла от Зевса.

– Это не была земная женщина, – заявила Тиг. – Я совершенно уверена, что это была белая лебедь. Посмотри на свой нос. Такой шнобель – лучшее доказательство того, что мы происходим от лебедей.

Уилла удивилась. После смерти Хелин Тиг почти не трогала Зика, но теперь, при первых признаках возвращения к жизни с его стороны, сразу начала его задирать.

– А как насчет моих генов? – спросила она. – Греческая фамилия не отменяет другую твою половину.

– Мама! А что, наши предки по линии Ноксов сошли с Кавказских гор? – поинтересовалась Тиг.

– Нет. Тут только обычная занудная англосаксонская наследственность, как ты знаешь.

– Итак, мы – не кавказцы.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду, – произнес Зик, – белые.

– Белые – это не происхождение. Это психологический конструкт превосходства.

Эту борьбу Уилла наблюдала вечно: Скаут-орел[27] и Маверик[28], разные, но одинаково самоуверенные. Пока они были подростками, Уилла надеялась, что учеба в колледже и разлука рано или поздно позволят им расслабиться и найти общий язык, даже начать скучать друг по другу. Наверное, так оно и было. Но здесь, снова под одной крышей, их детские натуры опять возобладали. Она видела это даже по их позам: Зик сидел, опершись локтями о стол и наклонившись вперед, Тиг стояла на стуле на коленях, обретя, таким образом, преимущество взгляда свысока.

– Ты хочешь сказать, что категорий родства в человечестве не существует?

– Ничего подобного. Я ставлю тебя в известность, что термин «кавказский» был придуман в восемнадцатом веке немецкими философами, заявлявшими, что Бог разместил цветных людей на всяких неразвитых континентах, а прекрасных беленьких – в горах Восточной Европы.

– Благодарю тебя, Википедия!

– Я не Википедия, у меня просто хорошая память.

– Зачем запоминать подобные глупые фактоиды, если их можно в любой момент найти в телефоне? Ох, прости, я забыл, что ты не пользуешься телефоном.

– Накопление и синтезирование информации в мозгу создает личность. Ты отказываешься от собственной личности в пользу лежащего у тебя в кармане электронного устройства.

– Очередная занудная проповедь недоучки.

– У меня, по крайней мере, есть работа. Я вношу вклад в семейный бюджет.

– Это несправедливо, – заявила Уилла. – Зик заботится о новорожденном и восстанавливается после травмы. Горе отнимает всю энергию. После маминой смерти я до сих пор чувствую себя так, будто совершаю восхождение на горный пик.

И Зик, и Тиг внимательно посмотрели на нее.

– Я не говорю, что это одно и то же. Моя мама прожила довольно долгую жизнь, успела увидеть, как я стала взрослой. – Уилла замолчала, избегая встречаться взглядом с детьми. Они явно считали, что ей следует остановиться. В тишине всем стала очевидна наступившая неловкость.

– Я собираюсь начать работать из дома, – наконец объявил Зик.

– Правда? Запускаешь новое дело? – оживился Яно.

– Свою инвестиционную фирму. Сегодня я поговорил с Джейком и Майклом. Честно говоря, ради этого я и предпринял поездку. Они наседали на меня, чтобы обсудить проект, поэтому я устроил блютус-конференцию из машины, пока малыш Большой Рот бушевал на заднем сиденье. Но все сложилось. Мы назовем свою фирму «Хорошие деньги».

Ура, подумала Уилла, горе отступает.

– Нечто вроде бросания денег на ветер, – усмехнулась Тиг.

– Нечто вроде самого быстрорастущего сектора персонального управления финансами. Микрозаймы, деньги, независимые от ископаемых источников топлива. Социально ответственные вложения.

– Продолжай тешиться. Помогать богатым стать еще богаче – это очень ответственно с социальной точки зрения.

– Послушай, деньги – двигатель, он работает денно и нощно, нравится это тебе или нет. Хорошо это или плохо. Мировой отток финансов из Южной Африки – вот что в конце концов сломило режим апартеида. С этим ты не поспоришь.

Уилла знала, что ее дочь могла бы поспорить с самим Богом по поводу сроков прихода Судного дня, или какой там есть ему языческий эквивалент, поэтому она удивилась, заметив, что Тиг успокоилась и через голову Ника потянулась за миской с салатом.

– Таким образом, если воротилы из газового и нефтяного секторов сейчас являются злодеями, моя компания поможет людям перекинуть свои пенсионные накопления в компании, производящие солнечные батареи. Или в женские кооперативы в Индии, если это их интересует. Мы будем разрушать устоявшиеся модели. Многие наши вкладчики станут представителями среднего класса. Речь идет о том, чтобы увеличить рост чистой прибыли для каждого отдельного случая.

Тиг закатила глаза.

– Люди превысили грузоподъемность планеты. Ответственным было бы сократить «чистую прибыль» населения на ней.

– Это мы уже проходили! На протяжении пяти веков до индустриальной революции. И назывались они «темными веками».

– Это правда, – подтвердил Яно. – Развитие цивилизации невозможно остановить. Это была бы экономика с нулевым результатом: у меня свои нужды, у всех свои нужды, и единственный способ что-то получить – отнять это у другого.

– Крутой сценарий, папа, – сказала Тиг, – только наш мир и есть мир с нулевым результатом. Если ты забираешь что-то у земли или океана, это есть отъем. Ты лишь притворяешься, будто потери восполняются. Они не восполняются.

– А когда планируешь периоды низкого роста, получаешь Гитлера или Чингисхана, – заметил Яно.

– Да планируй как хочешь. Я все равно этого не приемлю. Просто мне посчастливилось родиться в тот исторический момент, когда ваш фольклор про непрерывный рост смывается в канализацию.

Уилла подумала: сколько же долларов, потраченных на образование, вложено в эти дебаты и нельзя ли ей получить компенсацию. Ей хотелось, чтобы они замолчали и просто ели. Зик служил горючим для огненного темперамента Тиг, даже когда говорил на языке биржевого брокера, который, по опыту Уиллы, повергал человеческий мозг в оцепенение.

– Рост каждого четвертака – единственный успех, имеющий значение для инвесторов. Стремление к наращиванию возможностей – двигатель экономики. Так уж есть.

– В общем, – произнес Яно, – будет видно. Капитализм становится экологичнее.

– Господи! Да как вы не понимаете? Существует такое понятие, как «биоемкость» – общая биологическая масса растительного и животного мира, которую производит земля. Это измеряемая величина. Знаете, какую ее часть мы используем?

– Полагаю, менее ста процентов.

– Нет, больше! Каждый год – на двадцать пять процентов больше. И как долго, черт возьми, это может продолжаться, по вашему мнению?

Резкая нота в ее голосе разбудила Ника, который начал уже дремать.

– Юная леди, ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что у тебя есть обувь на ногах и крыша над головой.

– Посмотри, я босая, – Тиг показала Нику свои ступни.

Крыша над головой тоже под вопросом, могла бы добавить Уилла. Но Ника уже было не остановить:

– Я такого навидался во время гражданской войны в Греции! Брат против брата. Коммунисты брали все, что хотели, а то, что им было не нужно, сжигали. Желаешь обратно туда? Добро пожаловать. Нам с твоей яя[29] повезло: с нас не содрали кожу, и мы сумели унести ноги, так что твой отец и его сестры родились в Америке. Умри мы с твоей бабушкой от голода, не было бы твоего папы, вот чего добивались коммунисты.

Тираду «брат против брата» семья слышала слишком много раз, чтобы обращать на нее внимание, даже притом, что спасение из пекла гражданской войны в Греции было определяющим событием в жизни Ника, и Яно тоже, как догадывалась Уилла. Он родился через десять лет после того, как Ник и Рула обосновались в Фениксе, и не сходился с отцом почти ни в чем, однако вырос на этих историях. В детстве коммунисты были его Злым Серым Волком.

Теперь Яно стал настоящим профессором: открытое лицо, образ человека, умеющего слушать. Он с легкостью покорял студентов, о чем свидетельствовали не только восторженно-пылкие оценки, какие они оставляли на сайте ratemyprofessos.com. Такая харизма, вероятно, породила и его проблемы с постоянной профессорской должностью, став пищей для слухов о связях со студентками, в которые завистливые коллеги, разумеется, верили.

– В Европе… – говорил он Зику, развивая какую-то тему, нить которой Уилла, задумавшись, упустила; Тиг тем временем накладывала себе добавку, – …согласен, демография работает против. Но в развивающихся странах население молодое, и его рост в основном впереди. А кроме того, есть ведь еще Китай, прущий напролом.

– На самом деле, папа, юань падает. Объемы грузоперевозок снижаются, шанхайская фондовая биржа ползет вниз, – возразил Зик.

– С каких пор?

– Уже больше года. Ты не знал?

– Я политолог, сынок, а не экономист.

– У всех своя теория, но, похоже, китайская экономика свой пик прошла.

«У всех свои теории», – подумала Уилла, но не произнесла этого вслух, подавив острое желание исправить ошибку, свойственное профессиональным редакторам и нетерпимым людям.

– Посмотрите на себя, ребята. Самые большие оптимисты, каких я знаю, утрясают проблему обреченности.

– Никакой обреченности, мама, – заметил Зик. – Кризис – это открывающиеся возможности.

Казалось чем-то фантастическим, что ее семья спорит об абстрактной катастрофе под реально рушащейся крышей, но было облегчением снова видеть сына воодушевленным. Зик воплощал противоречие своего поколения: настроенный мрачно в отношении мировых судеб, он оставался идеалистом в отношении личных перспектив. Дом, построенный на кураже молодости. Тиг по-своему тоже была отважной: она препарировала мир таким, каким его видела, и верила, что ее стратегия сработает. В мире, разделенном на тех, кто пускает все на самотек, и тех, кто прилагает усилия, ее дети были зачинщиками. Уилла чувствовала себя безнадежно отставшей от времени. Груз ответственности за устройство домашнего очага постоянно давил ей на плечи, однако в практическом отношении она была полезна разве что собаке и младенцу. Уилла смотрела на своего лишенного матери внука: его глазки двигались под закрытыми веками, бровки обиженно хмурились, и по личику пробегала череда разных выражений, словно у будущего актера на занятиях по мимике. Во время последнего осмотра педиатр, глядя на побагровевшее лицо и дрожащие конечности надрывавшегося в крике ребенка, объяснил, что младенцы переживают горе как физическую травму. А потом порекомендовал попробовать другую смесь.

– Показатель ВВП на душу населения в Соединенных Штатах стоит на месте, папа. Ты ведь это знаешь, да? Прежде доход был привязан к продуктивности экономики, но после тысяча девятьсот семьдесят восьмого года это уже не так. Можно даже сказать, что с тех пор все наоборот. Существуют разные способы преодоления инфляции, однако средняя зарплата определенно снижается.

– Вот этому я и не перестаю удивляться, – вдруг вставила Уилла, неожиданно не только для детей, но и для себя самой. Оба повернулись к ней. – Просто кажется, что… Ну, не знаю… Что в мире стало меньше денег, чем было. Не знаю, как еще это выразить. Как будто что-то сломалось.

Вежливые улыбки на лицах ее мужа и сына были одинаково тревожными.

– Я не понимаю, как это работает. Спрос, предложение… – Уилле самой было неприятно от того, как наивно это прозвучало. – Просто я знаю, что люди всегда считали: их дети вырастут более состоятельными, чем предыдущее поколение. Ну, как Ник и Рула. – Она бросила взгляд на Ника, но тот дремал, утомленный собственной вспышкой. В любом случае он едва ли мог быть ей союзником. Остальные смотрели на нее так, словно она только что взорвала какое-то неизвестное устройство. – Они знали, что могут уехать куда-нибудь и там жить лучше. Это все, что я хочу сказать. Так было всегда, начиная с Одиссея, Моисея и израильтян. Мои подневольные предки грызли землю в долине Шрусбери. Единственное, во что можно было верить – это в то, что твои дети будут иметь больше, а не меньше. А теперь… Какие еще руины им предстоит увидеть?

Яно включил свою фирменную улыбку.

– Спрос и предложение. Именно. Сейчас мы живем в новую эпоху предложения. Производство стремительно растет и порой принимает новые формы. Например, компьютерные технологии вытесняют профессии. Таким образом, возникает бум на стороне потребления и уменьшение количества рабочих часов – на другой стороне. Но рынок в конце концов приспосабливается.

– Зик вроде только что сказал, что он замер. С какого времени? С семидесятых? Так ведь? Это же целое поколение. А скорее – два.

– Но папа прав, – подхватил Зик. – Новые технологии оказывают преобразующее влияние на экономическую деятельность, и в итоге баланс восстанавливается; связь спроса и предложения – это закон, такой же, как физические законы. Если двигаешься слишком быстро, машина перегревается, и ты сбавляешь скорость.

«Или твоя машина врезается в дерево, – подумала Уилла – и загорается».

Яно снова развернулся лицом к сыну.

– Существуют богатые нефтью страны вроде Венесуэлы и Нигерии. У них впереди – мощный рост ВВП на душу населения.

– Только если супердержавы будут вбрасывать деньги в их производственный сектор. Без этого они останутся недоразвитыми, как Куба. Охлаждение мировой экономики – это все равно что эмбарго де факто. И никто больше не станет платить по сто долларов за баррель нефти.

При слове «Куба» Тиг подняла голову.

– Когда нефть иссякнет, им останется только мечтать о подобной возможности. А оценивать успех страны величиной валового внутреннего продукта глупо.

Зик рассмеялся своим былым обаятельным смехом – ослепительно-белые зубы и тонкие морщинки в уголках глаз.

– Перестань! Это то же самое, что сказать: глупо, мол, объяснять падение предмета законом гравитации.

– Как же следует стимулировать экономику в двадцать первом веке? – спросил Яно.

– А вот это хороший вопрос, – произнес Зик.

Уилла открыла рот: разве она спросила не то же самое, только в более эгоцентричной форме?

Тиг встала и начала собирать пустые тарелки.

– Для начала, – сказала она, – нужно понимать, что стимулирование – это синоним кражи у будущего.

– Ошибаешься. Папа прав: в тот момент, когда прекращаешь рост, ты начинаешь жить в условиях дефицита – простая причинно-следственная связь – и в конце концов оказываешься между молотом и наковальней.

– Между Сциллой и Харибдой, – встрепенулся Ник, всех напугав. Он произнес: «Скилла и Харивтис» – на гомеровский лад. Если ее свекор действительно читал «Одиссею» и мог метафорически цитировать ее, придется ей кое-что в своем отношении к нему пересмотреть.

– Шестиглавое чудовище и водоворот, затягивавший корабли целиком, – пояснила она. – Это из Гомера, весьма уместная отсылка. Чтобы спастись, Одиссею надо было проплыть между двумя смертельными опасностями. Читателю кажется, будто ему суждено погибнуть.

Дочь и сын перевели взгляд с Ника на Уиллу.

– Спасибо, мама, нам это известно, – сказал Зик. – Мы прошли курс по литературе.

– Ладно, я просто не была уверена, что вы помните.

– Совершенно верно, – поддержал сына Яно. – Начинаешь продвигать программу остановки роста – и оказываешься между двух огней.

Уилла наблюдала за Ником: его веки опустились, многочисленные подбородки сложились на груди. Состояние остановившегося времени, неизменно наступавшее у него дважды в день.

– Сцилла, – повторила она. – И Харибда.