Из всех времен года лето в Пайн-Барренс было самым совершенным. Они отдыхали на поляне, какой Тэтчер прежде не видел, Мэри хранила ее про запас. Это было ее любимое место. Рифленые зеленые колоннады саррацений окружали их со всех сторон оборчатыми капюшонами и чуть приоткрытыми зевами, которые, казалось, улыбались, переваривая свою мизерную добычу. И Мэри, и Тэтчер одинаково витали где-то мыслями, выпотрошенная корзинка из-под еды лежала неподалеку. Мэри сидела на расстеленном поверх влажной земли пальто Тэтчера. Он настоял на этом. Тэтчер лежал на мху, положив голову ей на колени и не желая сейчас думать ни о каком другом месте, кроме этого.

Этим утром как всегда надежный Фоггетт привез их сюда, но без Сельмы. Днем ранее она предупредила о своем уходе, немного чрезмерно заливаясь слезами и кусая костяшки пальцев. Девочка пребывала в состоянии такого волнения, что было похоже, будто они с Уиллисом уже поженились и находились на стадии продолжения рода. Настал сезон стремительных завершений и начал.

У Мэри заканчивался срок аренды дома, и она переезжала на Парк-авеню, в комнаты, расположенные в задней части поместья Кэмпбеллов. Мэри предвкушала удовольствие совместного проживания со своей подругой Фиби, а через несколько лет надеялась накопить достаточно денег, чтобы обзавестись собственным домом. Она уже выбрала для него там же, на Парк-авеню, участок, где можно было поставить маленький домик, приспособленный для ее нужд. Также она разработала план сада. Мэри давно мечтала о таком доме, но инерция и чувство долга по отношению к Сельме – а еще, как она сама признавалась, удовольствие от визитов соседа – удерживали ее на старом месте. Теперь, свободная от прежних обязательств и удовольствий, похоронив Джозефа, Мэри могла двинуться дальше по жизни.

Дом Тэтчера, который никогда его домом не был, стал официально принадлежать Орвиллу Данвидди. Аурэлия вышла за него замуж без шума, как и обещала. И в тот же день она и ее дочери, со всем возможным шумом, какой Тэтчер мог представить, тиранили слуг Данвидди, пришедших упаковывать столовое серебро и корсеты для окончательного переезда новых хозяев во владения Данвидди. Сцилла и Харибда становились собаками Данвидди. Аурэлию и Роуз это не радовало, но им не хотелось смотреть, как Полли, валяясь на крыльце, рвет на себе одежду. Если Роуз может держать лошадь, почему Полли не может держать собак? Окончательная судьба дома на Сливовой улице оставалась неопределенной. Роуз и Аурэлии понадобилось время, чтобы осознать то, что Тэтчер понимал давно: никакие деньги не спасут строение, столь некачественно построенное.

В отношении расторжения брака у Роуз особых трудностей не возникло. Адвокат, мистер Томас, в благодарность за участие Тэтчера в судебном процессе провел его по самым благоприятным юридическим каналам, какие были возможны. Тэтчеру пришлось предоставить Роуз достаточные основания для развода, признав под присягой, помимо прочего, что он не мог обеспечивать ее должным образом, и это, разумеется, являлось правдой. Брак без детей можно было закрыть, как прочитанную книгу, и с отъездом Тэтчера из Вайнленда дорога для Роуз расчистилась сама собой. После долгой паузы она стала воспринимать себя как вдову, а вслед за ней – и другие. Сохраняя безупречную репутацию, Роуз могла снова вступить в брак.

– Я испытываю поразительное облегчение, – сказал он Мэри, которая с сочувствием выслушала подробный рассказ о его крахе. – Но должен затронуть трудный вопрос. Он связан с вами.

– Тогда он не может быть трудным.

– Ну, скажем, деликатный. – Тэтчер закрыл глаза и прислушался. Подземные воды струились подо мхом. – Чтобы расторгнуть брак, мне пришлось заявить, будто я был неверен жене. Это формальность. В таких случаях все говорят, что требуется. Я не исключение. Но в городе, полном сплетен… Я беспокоюсь.

Мэри ничего не ответила, но он видел, что она улыбается.

– Я беспокоюсь о вас, Мэри. О вашей репутации. А если кто-то решит, что вы… отчасти имеете отношение?

– Я?! Несчастная старушка, брошенная Джозефом Тритом, умчавшимся в Нью-Йорк догонять роскошную Вудхалл? Неужели год жизни в Вайнленде ничему вас не научил?

Тэтчер рассмеялся.

– Вероятно, таково общее мнение.

– Мой лимит на домашние скандалы исчерпан. Теперь я невидима.

Тэтчер подумал: Мэри не невидима, она свободна настолько, насколько может быть свободна женщина. И всегда устремлена к новым открытиям. Вчера, после более чем года попыток, ей удалось увидеть, как королева ее обожаемых муравьев Polyergus'ов поработила колонию особей-рабов подрода Formica. Господствующая королева вторглась в гнездо формиков, нашла королеву-хозяйку и стала агрессивно облизывать ее, пока та не умерла. Менее чем через минуту после этого в колонии произошла трансформация. Каждый, без исключения, рабочий муравей покорился.

– Я не заметила никакого взаимодействия между членами колонии. – Мэри все еще находилась под свежим впечатлением увиденного ею чуда. – Но эффект был мгновенным. Все они оказались одурманены и подчинились новой хозяйке. Вероятно, доминирующая королева испускает какой-то химический сигнал.

– Вы можете назвать его эффектом Лэндиса.

– Лэндиса. – Казалось, ее это ни позабавило, ни раздражило.

– Он на свободе, Мэри. Убийца.

Присяжные объявили Лэндиса невиновным по причине невменяемости. Наблюдавшего предшествовавший фарс Тэтчера вердикт не удивил, поразило лишь количество дней, понадобившихся жюри для вынесения решения. Очевидно, потребовались усилия, чтобы выварить человеческую совесть до состояния кукурузной каши. Двенадцать мужчин удалились в звуконепроницаемую комнату в глубине помещения и заперли дверь. Два дня спустя они прислали записку: «Восемь за оправдание, четверо за осуждение. Мы не видим возможности объединить две партии». Естественно, был призван священник, чтобы всех поставить на колени. «А когда они поднялись с колен, – сообщала одна газета, – двое из четырех перешли на противоположную сторону. Видя такой результат, предприняли еще одну попытку, и один присяжный был загнан в овчарню, оставив единственного несчастного парня в изоляции и без защиты. Что ему оставалось делать?»

– Лэндису конец, независимо ни от чего, – сказала Мэри. – Он не обладает силой королевы полиэргусов.

Тэтчер чувствовал, что Мэри настроена оптимистично и, наверное, была права. Человек, которого он видел в зале суда, напоминал прохудившийся бурдюк. Лишенный своих золотых часов и вынужденный, пусть всего шесть дней, притворно изображать смирение, он, похоже, утратил свою силу. Если человек всего лишь человек, его власть не устоит. Утопия начнет расползаться по швам, и станет ясно, что она – костюм, прикрывающий голую алчность.

Тэтчер этого уже не увидит. Менее чем через неделю он будет ехать в бостонском поезде, чтобы присоединиться к экспедиции, отправляющейся на западные территории. Директор Гарвардского гербария посылал группу ученых собирать и классифицировать растения, ранее неизвестные науке. Экспедиция продлится несколько месяцев, условия будут суровые, оплата разве что достаточная, но Тэтчер и представить не мог более интересной перспективы. Молодой Дарвин, пускаясь в путешествие на борту своего «Бигля», сгорал от нетерпения не больше, чем Тэтчер сейчас. В письме к директору Гербария Мэри рекомендовала Тэтчера, однако подчеркивала, что его следует включить в экспедицию не благодаря ее рекомендации, а в силу его собственных достоинств. Однако Тэтчер знал, что доктор Эйса Грей в долгу перед приятельницей.

В качестве прощального подарка она только что отдала Тэтчеру свою аккуратную маленькую ботаническую коробку для образцов. Вероятно, это была единственная, если не считать надежного крова, материальная вещь, о какой он мечтал многие годы. Каким-то образом Мэри догадалась об этом, хотя Тэтчер никогда не высказывал своего желания вслух. Так же как теперь не сказал ей, какой он представляет ее душу. Это была гигантская секвойя: самое старое и самое молодое из всех живущих на Земле растений, дерево, которое продолжало жить, переходя из одной эпохи в другую. Он увидит их в Калифорнии – не как рисунок в книге, но как живой лес. Увидит лилии Сего и кактусовые деревья, новые, еще неизвестные науке растения, невероятные природные достопримечательности, кои лицезреть и не мечтал удостоиться. Просить было не в его характере. Если бы у Тэтчера был выбор, возможно, он остался бы в своей норе, как барсук. Разумеется, он не искал Мэри, но был приведен к ней двумя собаками, не по своей воле, и за это должен благодарить Полли. Это она потребовала, чтобы Тэтчер туда пошел, так же как впоследствии принудила репетировать дебаты, погубившие его карьеру в Вайнленде. И наконец, это она побудила его встать на защиту Ури Каррута.

– Вы знаете, – произнес он, – что моя маленькая сестрица Полли оставалась на моей стороне на протяжении всего процесса над Лэндисом? Она верит, что он убийца и должен за это заплатить.

– Ваша сестрица еще достаточно юна, чтобы трезво смотреть на мир.

– И она больше не моя сестрица. Честно признаться, это моя самая большая печаль от расторжения брака. – Тэтчер рассмеялся. – Знаете, о чем она меня попросила? Девочка не робкого десятка. Она попросила меня подумать о том, чтобы, когда мы с Роуз покончим со своим разводом, жениться на ней. Через несколько лет. Когда она, по ее выражению, покончит с этим своим взрослением.

– Ну и как, женитесь?

– Мэри, дорогая, со временем Полли встретит какого-нибудь жеребца, достаточно молодого, чтобы принять ее вызов и обуздать. – При этой мысли Тэтчеру стало немного грустно, и он искренне понадеялся, что обузданным окажется жеребец, а не наездница. – Полли почти на двадцать лет моложе меня. Роуз – всего на десять, но даже одно десятилетие оказалось пропастью, которую я не сумел преодолеть.

– А я старше вас на то же десятилетие.

Тэтчер внимательно посмотрел на нее. Это был странный ракурс для разглядывания лица: он видел нижнюю челюсть и мочки ушей, нежные щеки, выбившиеся на виске пряди каштановых волос.

– Это другое. Мы с Роуз никогда не были друзьями. У нас для этого не имелось никаких предпосылок. – Он удивился, что она упомянула свой возраст. – Мэри, хочу задать вам странный вопрос. Вы относитесь ко мне как к сыну?

Подбородок немного вздернулся кверху. Она смотрела то ли на деревья, то ли на небо.

– У меня никогда не было сына, – ответила она. – Я не знаю, как относятся к сыновьям. А что, вы относитесь ко мне как к матери?

Тэтчер улыбнулся.

– У меня никогда не было матери. Я не знаю, как относятся к матерям. Но не думаю, что у сына по отношению к матери возникают такие желания, как у меня – к вам. Порой мне хочется вынуть шпильки, распустить вам волосы и устроить себе в них дом, как птица устраивает гнездо на дереве.

– Дорогой мой, – произнесла она с интонацией, свойственной лишь ей одной, и положила ладонь на пуговицы его жилета.

– А еще меня печалит то, что я не смогу вернуться в Вайнленд, даже погостить. Как же я вас увижу?

– Я стану вашим постоянным корреспондентом. Вы еще утомитесь от моих писем.

– Пожалуйста, постарайтесь утомить меня. – Тэтчер взял покоившуюся на его груди руку, поцеловал ее и вернул на место. – Но вам это не удастся.

– Будущую зиму я проведу во Флориде. Кузен Фиби Уильям предложил мне пожить в его маленьком коттедже на реке Сент-Джонс, на болотах между Джексонвиллом и побережьем. Судя по тому, что о них рассказывают, это уголок, посланный Божественным провидением. К коттеджу прилагается плоскодонка. Место в лесу, совершенно изолированное, ни одной живой души вокруг на много миль.

– Мэри Трит, сотворил ли Бог еще хотя бы несколько таких женщин, как вы?

Она предпочла не отвечать.

– Я снимаю коттедж на всю зиму. Доктор Грей предложил мне собрать водяные ирисы; они, как утверждают, растут в реке Сент-Джонс. По его мнению, их следует классифицировать. Когда ваша экспедиция завершится, вам не мешало бы ко мне присоединиться.

Они замолчали, представляя целую реку ирисов. Тэтчер лежал, сквозь деревья глядя в небо, на котором через маленькие просветы в листве мелькали белые облака. Вот мир, где не нужно ничего просить. Он спасет свою жизнь бегством, прежде чем уляжется пыль от крушения его ветхого дома.