Все началось как семейное торжество, на которое Зик приехал из Бостона. Сестер Хорхе с детьми тоже, конечно, пригласили, как и хозяев и коллег Тиг по ресторану, у которых также были дети. Компания, разрастаясь, включала всех друзей, а это означало, что в окрестностях не останется никого, кто мог бы пожаловаться, когда участники праздника слишком уж расшумятся. По прикидкам Уиллы, в четверг во дворе должно было собраться никак не менее сотни больших и маленьких гостей, на пикник в складчину по случаю первого дня рождения Дасти. Хорхе позаимствовал у кого-то и установил аудиосистему на пороге каретного сарая с новой электропроводкой. Сондра и Лара испекли торт, а ребята из училища принесли некое месиво, которое называли «Земля и черви» – шоколадный кекс и сахарная глазурь, смешанные в грязеподобную массу, оплетенную кружевами липких «червячков».

Тиг перемещалась в толпе, следя, чтобы тарелки у гостей были наполнены и все познакомились друг с другом. Хорхе, как заметила Уилла, заведовал бочонком и взимал свою комиссию. Сама она не спускала глаз с Дасти, которого гости передавали из рук в руки. Ради этой фиесты Тиг облачила его в футболку с портретом Че Гевары и бейсболку, и он постоянно срывал ее и бросал на землю. Это забавляло группу ребят из училища, они следовали за ним повсюду, поднимая маленькую кепочку и надевая ее обратно ему на голову, всегда козырьком назад. Уилла старалась не кудахтать, как наседка, глядя, как Дасти передают с рук на руки десятки людей, которых она прежде не видела. Ребенок был приспособлен к общению гораздо лучше, чем она – шумные компании не являлись ее коньком, – но когда он начал капризничать, Уилла подскочила, сгребла его, унесла к столу с угощениями под большим дубом, села на скамью и стала наблюдать за толпой гостей, пока малыш ползал, подбирая желуди, которые она убеждала его не есть.

Аудиосистема испускала пульсирующие ритмы, а народ все прибывал, заполняя двор, уже заваленный обломками продолжавшегося «домашнего проекта». Уилла видела, как карапуз заполз в огород Тиг и стал рвать зеленые помидоры. Как Яно возле гриля беседовал с каким-то мужчиной постарше, в бандане, и так был увлечен разговором, что не смотрел, что кладет на решетку, и не заметил двух собак, появившихся ниоткуда и убежавших с упаковкой хот-догов в зубах. Плейлист выдал бомбу, и множество людей, одновременно охваченных экстазом, заколыхались в волнообразном движении. Чем бы кто ни был занят – едой, детьми, разговором, – все двигали бедрами и плечами, как члены какой-то церкви трясунов Святого Духа сексуального откровения. Уилла вспомнила то, что однажды Тиг сказала ей о кубинцах: они довели до совершенства все виды развлечений, которые ничего не стоят. Уилла не могла сейчас припомнить точный перечень – лишь то, что развлечения эти достаточно пылкие, чтобы заканчиваться потребностью в хорошей организации общественной охраны детства.

Вынырнув из толпы, к ней направлялся Зик со стеклопластиковым стаканом пива, на котором была напечатана мультяшная картинка.

– Привет! Тут стол для мизантропов?

– Присоединяйся. Виновник торжества немного обалдел.

По тому, как осторожно сын присел рядом с ней, Уилла поняла, что Зик прилично выпил. На дне рождения сына. Повинуясь какому-то инстинкту, то ли с надеждой, то ли с вызовом, она подняла Дасти и посадила его Зику на колени, при этом как бы невзначай отобрав у сына стакан с пивом.

– Спасибо. Это как раз то, что мне нужно. – Уилла сделала большой глоток, потом внимательно изучила стакан. – Ух ты! «Суперкрошки»[178] повзрослели. Где ты это взял?

Зик пожал плечами.

– Кто-то дал. Я не нашел одноразовых стаканов.

– Твоя сестра наложила на них вето. Она попросила всех принести собственные стаканы.

– Ничего себе! Фашистка от утилизации.

– Тем не менее я заметила, что гости следят за своими стаканами вместо того, чтобы оставлять их где попало и брать новые. Завтра я порадуюсь тому, что не придется собирать тысячу пластмассовых стаканчиков с остатками пива.

– В детстве это было лучшей частью вечеринки – тибрить остатки пива.

– За старые добрые времена! – Уилла приложилась губами к «Суперкрошкам» с их маленькими белыми носочками и большими сердитыми глазами. Девочки готовились задать кому-то свою фирменную трепку. Тиг была их фанаткой.

– Ты ведь не собирался сегодня возвращаться в Бостон?

Казалось, сын и сейчас находился там. Во всяком случае, не совсем здесь.

– Нет, – после паузы ответил он. – Я взял с собой кое-какую работу, ее можно делать тут, так что могу остаться на все выходные.

У Зика больше не было собственного бизнеса, его стартап так и не стартовал, и теперь он служил в какой-то солидной фирме, сохраняя при этом страстную увлеченность микрофинансированием и приобретя новую сферу интересов – посредничество в торговле углеродными кредитами[179], за что Тиг делала великодушные попытки выдать ему самому кредит доверия. Доброжелательное отношение к брату было одним из поставленных Уиллой условий ее опекунства над Дасти. Зик являлся его биологическим отцом, и никакое соглашение не могло быть достигнуто, пока не будут восстановлены мосты. Это условие грозило Тиг срывом договоренности. «Все мосты сожжены», – заявила она, на что Уилла предложила ей построить новые из любого лома, который она сумеет найти. У нее же к этому особые навыки.

Но «сжигание» лежало на совести Уиллы. После разговора с дочерью на кладбище она вынуждена была признать, что их история вышла за рамки обычного родственного подтрунивания. Да, Тиг была неукротимой, это правда, но Зик был старше и с такой легкостью раздаривал свое обаяние другим. Она могла умолять Тиг простить, а Зика загладить вину, но эта материнская валюта давно иссякла и, вероятно, потратилась на неправильные цели. Теперь у Уиллы остался лишь Дасти, и никакое решение в отношении него не могло быть основано на фаворитизме или репарациях. Она оказалась в ситуации царя Соломона.

Зик чуть не плакал, глядя на копну буйных локонов Дасти. Маленькая бейсбольная шапочка где-то потерялась вместе с сопровождающими лицами, и малыш извивался, чтобы освободиться от хватки отца. Уилла протянула руку и отобрала у него длинную щепку, которую он умудрился отковырять от края скамьи.

– Прости, милый. Такой праздник – и никто о ней особо не вспоминает. Я вспоминаю. Уверяю тебя.

Зик поднял на нее скорбный взгляд.

– Спасибо, мама. Просто… черт возьми!

– Да, черт возьми. Хелин должна была бы находиться здесь. Видеть, как ее красивому мальчику исполнился годик. Это неправильно, и всегда будет неправильно. Единственное, что мы можем сделать для Хелин, – это поступать так, как лучше всего для ее сына.

– То, что ты делаешь… Я очень благодарен. Надеюсь, когда я стану финансово более стабилен, через год или около того, я смогу брать ребенка на время к себе в Бостон. Найму кого-нибудь au pair[180].

Уилла выдохнула.

– Это вопрос надо решать на трезвую голову. Сейчас – неподходящий момент.

В другое время она, конечно же, попыталась бы завести речь на эту тему. Уилла подозревала, что уклончивость сына в разговорах о будущем Дасти вызвана страхом перед собственной несостоятельностью. Но теперь, из ниоткуда, возникло еще кое-что.

– Вряд ли Майкл и Шэрон захотят отдать свободную спальню няне. Ты должен подумать о своем жилье.

– А я как раз собирался тебе сообщить, что мы съезжаемся с Прайей.

– С Прайей?

– Прости, ты не одобряешь этого.

– Не одобряю? Еще два часа назад я ничего не слышала об этой девушке, а теперь ты уже с ней съезжаешься?

– Мы с ней встречаемся. У нее просторная квартира, я провожу там довольно много времени, так что это лишь логичный следующий шаг. Я не хотел тебе говорить, пока мы не решим окончательно.

Уилла представила эту Прайю: холодная, изысканная, с черными, как вороново крыло, волосами, традиционно властной семьей и соответствующей трудовой этикой. Вероятно, есть приятный молодой человек, ожидающий ее на родине, а Зик – акт неповиновения. Уилла понимала, что составляет профиль девушки заочно, но пока все то, что она о ней слышала, никак ему не противоречило. Прайя работала в сфере финансов, продвигалась быстрыми темпами, подарок, присланный ею для Дасти, был профессионально, явно в магазине, завернут в серебряную бумагу в горошек. Вероятно, заказан по телефону в перерыве между совещаниями. Уилла так и видела его лежащим на столике для подарков, господствующим над разношерстным племенем повторно используемых подарочных пакетов.

Матери и сыновья. Она вздохнула, сознавая, что от нее потребуются более основательные усилия. Стоило лишь заговорить об этой девушке, как глаза Зика снова загорелись. В общем, девушке не составило труда взойти на борт. В любом случае немного профессионально наведенного глянца не причинит вреда этой разваливающейся семье.

– Хорошо, но где она сама? – спросила Уилла.

С несколько замедленной пивом реакцией сын сначала смутился, а потом принял оборонительную позицию.

– В Бостоне.

– Ты понимаешь, о чем я. Почему она не здесь?

– Она передала подарок.

– Но не нашла времени приехать и познакомиться с сыном своего партнера.

– Прайя приедет.

– Зик, это важно. Сегодня твоя сестра собрала около сотни человек, которые хоть что-то значат в жизни этого маленького мальчика. А ты не мог привезти одного?

– Мама, не учи меня, как поступать в моей ситуации. Я буду все делать постепенно. Ты не представляешь, как мне тяжело.

– Прости. Я догадываюсь. Ты боишься.

– Снова привязаться к кому-то – это как… У меня даже слов нет. Это как ехать с превышением скорости. Если честно, я не хотел, чтобы Прайя приезжала. Просто нужно время.

– Милый, я знаю. – Уилла обняла обоих мальчиков – грустного и непоседу, которому нужно было непременно вскарабкаться на стол. Да, это требует времени, но ведь для ребенка часы не останавливаются. С Зиком или без него, его жизнь будет продолжаться.

Она увидела, что Хорхе направляется к ним с тарелкой «Земли с червями».

– Привет! Вредная еда для именинника. – Он поставил тарелку на стол, и Зик, по-прежнему державший Дасти на коленях, развернулся. Быстрым движением Хорхе опередил два маленьких кулачка, уже готовые схватить конфеты M&M's, лежавшие на горке раскрошенного кекса.

– Отличный маневр, парень. Украсть конфетку у младенца.

Хорхе молча посмотрел на Зика. Учитывая совокупное содержание алкоголя в их крови, Уилла приготовилась схватить ребенка и бежать.

– Опасно – мог подавиться, – наконец произнес Хорхе. Он забросил в рот пригоршню конфет, прожевал и проглотил.

– За «червяками» тоже надо следить, – негромко предупредила Зика Уилла. – Они мягкие, но я их сначала порву на кусочки помельче. Он ничего подобного еще не ел. – Как и шоколада, и такого количества сахара. После первой робкой пригоршни Дасти принялся усердно залеплять себе мордашку кексом. Внимание Зика было по-прежнему приковано к Хорхе.

– Ну, и кто ты теперь, фельдшер «скорой помощи»?

– Нет. По-прежнему кручусь у Яри, как и твоя сестра. И делаю капремонт моторов.

Хорхе удивил Уиллу, усевшись за стол напротив них, широко расставив колени и упершись локтями в столешницу. До этого момента Уилла считала Хорхе человеком, не расположенным к конфликтам. Он явно набрался, но Уилла не верила в так называемый пьяный кураж. По ее опыту, напившийся трус оставался трусом, а славные парни оставались славными парнями, разве что немного глупели. Эти двое собирались оставаться самими собой, может, только чуть больше, чем обычно, и она надеялась, что ни один не выйдет из себя.

– Тут вот в чем дело, – начал Хорхе. – В ресторане мне пришлось выполнять прием Геймлиха[181], дважды, и должен тебе сказать… обделаться можно.

Зик, видимо, заново оценивал свою позицию.

– Ну, я слушаю. – Он покопался в исчезающей на глазах кучке сладкой «земли» Дасти, нашел еще один, красный, «камешек» и съел его.

– Один раз это был младенец. Не совсем младенец, но маленький ребенок, лет трех. Матерь Божья! Малец посинел, я уж думал, что он умрет прямо там, за столом номер шесть.

– Господи! – воскликнула Уилла. – Но ты его спас?

Хорхе отвел взгляд в сторону, смущенный герой.

– Просто повезло. Я не знал, как применить этот прием на ребенке, так что пришлось догадываться. После этого я попросил Сондру показать мне, как это делается. Она окончила курсы первой помощи, чтобы заботиться о своих viejos.

– Так вот кто это был, – сказал Зик. – Сондра. Я узнал ее в лицо, когда она поздоровалась, но никак не мог припомнить, кто она. Это же она вон там разговаривает с моим папой? Королева красоты в «Дейзи Дьюксах»?[182]

– Эй, кобель, это моя сестра!

– Ладно-ладно, – вклинилась Уилла. – Как выполнять прием Геймлиха на ребенке? Мне следует это знать.

Хорхе повернулся к ней и серьезно посмотрел на нее.

– Это не слишком сложно. Я вам когда-нибудь покажу.

Готовность, с какой он встал на защиту сестры, буквально резанула Уиллу по сердцу. То, что она когда-то отвергала как мачизм, теперь представилось ей тем, чему она не сумела научить сына. А обычная галантность Зика выставляла его обращение с Тиг в еще более дурном свете. Пораженная этим открытием, Уилла наблюдала, как Дасти расправляется со своей горкой кекса, обходя липких беспозвоночных. Вероятно, какой-то инстинкт подсказывал ему избегать их. Изображение Че Гевары на его белой футболке начинало исчезать в мелкой могилке, присыпаемой крошками.

– Откуда взялась эта маечка? – спросила Уилла.

Хорхе пожал плечами.

– Тиг добывает ему одежду где угодно. Чаще всего бесплатно.

– Знаю, но я до сегодняшнего дня не видела эту майку. Может, она привезла ее с Кубы?

– Самое место для Че – en la ropa de bebé[183], – согласился Хорхе.

– Но в то время никакого Дасти еще не было на свете.

– Он уже существовал, – возразил Зик.

– Ну да, вы ждали его. – Уилла помолчала. – Тиг вернулась в феврале, а он родился в июле. Но она не связывалась ни с кем из нас почти год. Тиг не могла знать. – Уилла вспомнила о детишках Тото, и ей стало интересно, насколько хорошо Тиг была с ними знакома. В смятении разбитого сердца дочери могло прийти в голову купить маленькую маечку. Уилла попробовала смахнуть крошки с майки Дасти, но сделала только хуже. – Если она привезла ее с Кубы, наверное, она предназначалась для некоего теоретически предполагавшегося малыша.

– Заготовила Че для будущей семьи, – рассмеялся Зик. – Вот именно такой сундук безрассудной надежды и должен быть у моей сестры.

– Сундук надежды?

– Сундук с приданым. Старинный обычай, – объяснила Уилла. – Девушки копили одежду и белье в сундуке на будущее, когда они станут женами и матерями. Если Зик и Тиг слышали этот термин от меня, то, уверяю вас, я употребляла его в ироническом смысле.

Зик усмехнулся.

– Тиг часто слышала его. Ты же помнишь старую шутку: «Ты все еще надеешься, что у тебя когда-нибудь вырастет верхний сундучок?»[184]

Хорхе прищурился, глядя на Зика, до него дошел оскорбительный смысл его шутки.

– Да, именно она заслуживает сундука безрассудных надежд, – согласился он, – потому что у этой леди весьма серьезные «безрассудные надежды». – Хорхе заметил эффект, который произвело на Зика слово «леди», и подмигнул Уилле. – И она старается их осуществить. Что скажешь?

– Мы жили в гараже, – напомнила мужу Уилла. – Имущества у нас было не больше, чем у них. Однако мы были очень счастливы.

– Твое сознание редактирует прошлое, вычеркивая из него нищету.

– Возможно, моя память несовершенна. Но мы не были несчастны.

– Мы были женаты.

– И что? Ты призываешь меня мыслить по старинке? – Яно был еще в одежде, в которой пришел с работы, но без туфель, в руке держал наполовину пустой бокал вина. – Что тебя тревожит – законность, постоянство? Ты думаешь, что Хорхе собирается сбежать и бросить твою дочь, лишив ее девственности? Потому что, говоря начистоту, я не знаю, что еще могла бы сделать наша семейка, чтобы отпугнуть его.

– Он не сбежит. Гараж – его собственность, а не наша.

Уилла испытывала собственническое чувство по отношению к маленькому, увитому плющом каретному сараю и постоянно забывала, что он принадлежит не ей. Или отказывалась в это верить, даже в тот первый день, когда Пит назвал их дом руинами и закрепил изначальное строение за соседями.

– Ты же знаешь, он принадлежал Мэри Трит. Дом, где она жила, снесли, но это строение находилось на ее заднем дворе.

– Тиг и Хорхе живут в гараже Мэри Трит. Это важно?

– Вряд ли у Мэри был автомобиль. А вот что интересно – дом был построен здесь первым, как временное жилище. И он же – единственное до сих пор сохранившееся сооружение.

Яно взял бутылку, чтобы снова наполнить бокалы. По случаю дня рождения Уиллы он удивил ее бутылкой вина и превосходной тайской едой навынос, которую они ели из картонных коробочек, сидя на ступеньках заднего крыльца и удивляясь превратностям судьбы своего владения. Состоявшееся накануне празднование не оставило особых последствий, но место само по себе представляло полный кавардак. Поддоны со старыми кирпичами были составлены по обе стороны огорода Тиг. Двустворчатая дверь каретного сарая стояла открытой, чтобы выветрился запах только что настеленного и отполированного пола. Тиг и Хорхе ушли куда-то с Дасти, пока не рассеются испарения, оставив старших размышлять о природе их привязанности.

Уилла подумала, что они с Яно были счастливы в той своей «гаражной» жизни, поскольку знали, что она временна и бедность пройдет. Теперь, когда Тиг и Хорхе устроили собственный крохотный домик, ей было любопытно, не испытывают ли они противоположного чувства: радуются той жизни, имевшей хороший шанс продолжиться. Независимо от своих «безрассудных надежд», Тиг верила, будто материальные желания токсичны. Она стремилась выработать иммунитет против амбиций и разочарований, которые искалечили существование ее родителей и теперь вздымают общенациональную приливную волну своекорыстия, пугавшую Уиллу. Стало ясно, что Мегафона и иже с ним уже не остановить. На подходе – землетрясения, пожары, наводнения и таяние вечной мерзлоты, а все по-прежнему набивают карманы кирпичами вместо того, чтобы выбраться из-под обломков и искать свет. Яно упорно не принимал взгляд Тиг на мир, считая, что она отказывается вкладывать в будущее, но Уилла знала, что это неверно. Их дочь разработала подробный план огорода, который хотела разбить на участке, включая, например, беседку, увитую виноградными лозами. Она составила убедительный проект для обеспечения ребенка. Они кормились с маленького огорода, который Тиг посадила, и уже существовал более обширный, принадлежавший тому, что ученики спецтехникума называли своей коммуной. Эти ребята были тесно сплочены.

На день рождения Тиг подарила ей открытку собственного изготовления. Зик позавтракал, не снимая солнцезащитных очков, и направился на целый день куда-то, где был хороший вайфай, – вероятно, о дне рождения он забыл. Поскольку праздничный бюджет был почти полностью израсходован накануне, Уилла больше ничего не ждала. Год назад, в эйфории от рождения внука, она даже не подумала о том, сколько будет в будущем стоить празднование почти совпадающих дней рождения – Дасти и ее. Но Уилла не любила оказываться в центре внимания и свой день всегда предпочитала отмечать вот так, вдвоем. Глядя, как муж отгоняет комаров от их лодыжек, она вспомнила о нашествии вируса Зика и решила: если более сексуальные ноги, чем ноги ее мужа, когда-либо касались земли, то она не желает этого знать.

– Полагаю, это из-за того, что случилось с Зиком и Хелин, – произнес Яно, и Уилла стала соображать, о чем он говорит.

– Ты тревожишься за Тиг и Хорхе? Понимаю. Зик кажется настолько эмоционально устойчивым, насколько возможно, но трагедия, разумеется, оставила свой след, безусловно. Что-то прошло бы для него легче, если бы они были женаты. С другой стороны, Зик унаследовал бы и ее долги. Вряд ли финансово он остался бы в выигрыше.

Яно промолчал. Она пыталась по его лицу прочитать, о чем он думает.

– Ты имел в виду не финансовую сторону дела. Ты боишься, что Тиг получит такую же тяжелую травму. Но, милый, это жизнь. Любовь – всегда большой риск. – Уилла положила очки на ступеньку и обеими руками обняла мужа. – Невероятно, я убеждаю Зорбу не бояться жить смело.

– Я пытаюсь начать все сначала, моро.

– Господи! Не делай этого.

Яно подписал контракт на преподавание в летней школе, за него он должен был получить почти столько же, сколько за весь остальной год. Университету приходилось стимулировать преподавателей, поскольку мало кто из них соглашался торчать летом в Фили. Теперь Уилла и Яно проводили там много времени. Они сняли квартиру, которая находилась в пешей доступности от кампуса, в доме почтенного возраста, «овеянном очарованием старины», что на жаргоне риелторов означало отсутствие лифта, оконные кондиционеры и крошечную кухню. Принципиальная привлекательность ее состояла в том, что она позволяла Уилле и Яно уложиться в бюджет. Однако Уилла начала находить в этом скромном убежище и иные преимущества: тесный мир соседей, зеленные лавки, кинотеатр, македонскую пекарню, где пекли бугацы. А еще – ванную комнату со стенами, отделанными винтажной плиткой, и с ванной на когтистых львиных лапах. Рассматривая фотографии квартиры, Тиг неоднократно возвращалась к этой ванне, невольно выдав признаки легкой зависти к чему-то материальному, и заметила, что можно поискать такую же на интернетных складах утильсырья.

Уилле и Яно пришлось ждать неделю, прежде чем они смогли въехать, но дом вокруг них уже начали рушить. Они заключили сделку с Питом: он проводит демонтаж и снос и забирает себе большую часть материалов в счет оплаты работ. На строительном рынке Восточного побережья архитектурные трофеи старины вошли в моду, и этот старый дом стал шахтой для добывания таких трофеев, какие Пит мог использовать или продать. Полы из твердых пород дерева, фурнитура, часть внутренней лепнины, даже крупные расшатанные панели старинного стекла пользовались спросом. Тиг находила это восхитительным – целый дом шел на переработку. Она с нетерпением ждала, когда после его сноса у них появится новое место для расширения огорода и откроется чудесный вид на городской пейзаж. Плюс во дворе станет гораздо больше солнца. Дом отбрасывал обширную тень.

Изначально дочь настаивала на том, что каретный сарай хорош такой, какой он есть, однако со временем согласилась на усовершенствования, например проведение водопровода и канализации. С помощью специалиста они встроили раковину, душ, туалет и подсоединили их к магистральным каналам. Как говорил Пит Петрофаччо, который по-прежнему был озадачен причудами семьи Тавуларисов, «если у вас есть ребенок, вам нужна сантехника». Также Тиг с Хорхе, чтобы приподнять полы, сделали настил из твердой древесины, уложили ее на брусы и сегодня утром, когда по крайней мере один из них должен был страдать от похмелья, отполировали его. Это было большим шагом к благоустройству по сравнению с прежним земляным полом, к тому же обещало решить проблему с муравьями. Уилла беспокоилась по поводу наличия термитов под деревянным полом, но Тиг объяснила, что термиты не выживают там, где есть муравьи, а муравьи здесь останутся.

Мистер Петрофаччо планировал разобрать весь дом по частям и вывезти до конца лета и не видел никаких проблем в том, чтобы продать все годные для последующего использования материалы, вплоть до дверных ручек. Он вел бухгалтерский учет и обещал возместить им все, что выручит сверх договорной стоимости работ. Ему удалось найти заинтересованного покупателя на знаменитые данвиддиевские кирпичи. Уилла не могла поверить в неожиданную удачу. Когда дом перестал давать укрытие, выяснилось, что он стоит ровно столько, сколько его части по отдельности.

Глядя на стол, заваленный папками и бумагами, можно было подумать, будто здесь проходит заседание некоего правления. Дасти, на своем высоком стульчике во главе стола, являл собой генерального директора. Тиг нарезала курицу и овощи мелкими кусочками и подкладывала их ему на тарелку, а он сметал их, запихивая ладошкой в широко открытый ротик.

Одним из последних этапов, связанных с переездом, была сортировка вещей, хранившихся в спасенных с верхнего этажа коробках. Это необходимо было сделать сегодня, прежде чем Зик уедет в Бостон, поэтому Уилла собрала и усадила молодежь за стол. Но оставалось еще несколько препятствий. Они продали почти всю мебель. Способности Тиг к поиску на сайте Крейгслиста[185] упростили проблему. С каждым днем Уилле становилось все легче расставаться с вещами, которые она когда-то считала семейными сокровищами, включая этот обеденный стол, служивший им многие годы. Для любого из их будущих жилищ он был слишком велик. Детская кроватка Ноксов оказалась одной из немногих вещей, остававшихся в семье вместе с ее нынешним владельцем: местопребывание обоих подлежало дальнейшему рассмотрению.

Печалью, о которой никто не мог говорить без боли, была Дикси. Она уже не вставала. Каждые несколько часов Уилла выносила собаку на улицу помочиться и посмотреть на небо, когда перед ней ставили корм, ей удавалось немного поесть. Но Уилла понимала, что это не жизнь. Скоро им придется усыпить Дикси и похоронить под деревом. Под тем, где она обычно мочилась. Уилла не сомневалась, что большинство здравомыслящих людей такой выход сочли бы оптимальным.

А пока они разбирали коробки, куда она складывала вещи детей с того дня, когда каждый из них впервые коснулся бумаги цветным карандашом, чтобы выразить себя. Только наиболее выдающиеся работы имели шанс пройти отбор – рисунки, стихи и всевозможные похвальные грамоты. Дети делали выбор сами, свои сокращенные архивы они назвали «Коробками вечности». Если Уилла раньше намеревалась хранить эти вещи в общем большом картонном ящике, то ее «философия укрощения» проделала такой же путь, как сухой закон.

У Уиллы была куча собственных коробок, где помимо прочего хранились вырезанные из оригинальных публикаций копии почти всех статей, которые она написала или отредактировала за десятилетия. Когда она начала работать в журнале, задача облегчилась: она просто сохраняла соответствующий экземпляр. Разумеется, Уилла знала, что каждое слово покоится где-то в электронном виде и все можно найти онлайн, если ей действительно захочется прочитать, например, статью о кораблестроении, написанную двадцать лет назад. Однако выбрасывание физических свидетельств своей работы в некотором роде ощущалось как смерть. Электронной версии Уилле было недостаточно. Она хотела, чтобы ее работа что-то весила.

Множество коробок Уилла свела к одной маленькой «сберегательной» коробке, а остальное свалила в пакеты для мусора и теперь наблюдала, как ее отпрыски бесстрастно заталкивают свое прошлое в мусорные мешки. Не оставляя почти ничего.

– Вы даже не смотрите, – укоризненно произнесла она. – Вот что это ты сейчас собираешься выбросить?

Тиг подняла повыше рисунок: в сущности, всего лишь фигурка-палочка с ножками и ручками, выраставшими непосредственно из яйцеобразной головы, рот скособочился в полукружье улыбки, глаза – сверлящие зрачки под мохнатыми дугами ресниц и удивленно выгнутыми бровями.

– О! – воскликнула Уилла. – Твой шалтай-болтайский период. Я обожала эти рисунки. Наш друг, детский психолог, сказал тогда, что они свидетельствуют об опережающем для твоего возраста развитии. Они подсчитывают коэффициент умственного развития по количеству частей тела, которые трехлетка изображает на рисунке, и ты нарисовала все.

Тиг сунула рисунок брату под нос.

– Эй, Гарвард, глянь-ка сюда. Гений! – И затолкала рисунок в мешок.

– Ты не оставишь хотя бы один?

– Нет, у меня нет места для такой ерунды. Мам, зачем ты все это копишь, что ты собираешься с этим делать?

– Просто… пусть это тебя не заботит. Я собираю архив.

Уилла продолжила работу. У нее оставались еще коробки, которые она привезла из дома матери, когда они его освобождали, и до сих пор она так и не нашла времени заглянуть в них. В коробке лежали пожелтевшие вырезки: кулинарные рецепты, колонки полезных советов, например, как удалять пятна. А также обширная картотека для составления родословных – результаты общего увлечения Дарси и Дримы генеалогией, которое тесно связывало сестер-близняшек и сделало их умелыми интернет-пользователями, несмотря на возраст, переваливший за семьдесят. Уиллу это не интересовало. Теперь она увидела, что они нашли родственников и в их нынешнем регионе, не в Вайнленде, но поблизости. Она смутно припомнила, что жили какие-то дальние родичи в Пенсильвании, потянувшиеся после войны из Западной Виргинии на север по так называемому шоссе Хиллбилли[186] в Стальной пояс. История семьи вдруг показалась чем-то, чего ей следует держаться. Эта тяга не отпускала. Она должна сохранить все, что написано маминой рукой. Уилла хотела, чтобы мама продолжала что-то значить в этом мире.

Дети были безжалостны.

– Еще кое-что для архива? – начали они в один голос дразнить ее, продолжая выбрасывать собственные вещи, даже не взглянув на них. Зик имел преимущество, поскольку значительная часть его сокровищ былых времен прошлой зимой была безвозвратно испорчена водой. Тогда он рассердился, но теперь был почти готов выбросить все. Бальзам новой жизни, подумала Уилла. Казалось, что Прайя – слово из санскрита, означающее нечто вроде: «Дорогой, забудь о своей бестолковой семье».

После обеда Дасти потребовал больше внимания; чтобы не дать ему выкарабкаться из кресла, у Тиг уже была наготове корзинка с игрушками. Каждый предмет, который она ему вручала, он долго изучал, прежде чем швырнуть его на пол. Игрушками в основном были комбинации из предметов обихода: деревянная ложка и лопатка, соединенные широкой резиновой лентой; две прихватки, скрепленные заколкой для волос. Дасти сразу переходил к креплениям и пытался сообразить, как разъять предметы, точно так же его притягивали замочки на дверцах шкафов. Теперь, научившись ползать, он выказывал склонность к тому, чтобы добраться до окружающего мира и разобрать его на части.

Прихватки шлепнулись на пол, и Тиг дала ему большой пластмассовый пузырек из-под витаминов, частично наполненный мелким гравием. Дасти встряхнул его, услышав громкий треск, широко открыл глаза и обвел всех взглядом, желая убедиться, что все поняли, кто шумит.

– Прекрасно, – заметил Зик. – Деревенская погремушка.

– Зато не флакон с оксиконтином.

– Так, подождите, – произнесла Уилла, но это касалось не назревающего спора, а артефакта, который Тиг собиралась выбросить: сделанной детскими руками из цветной бумаги красной книжечки, скрепленной акроновыми петельками. – Это что?

Дочь подняла вещичку повыше, чтобы Уилла могла прочитать написанное от руки заглавие: «Клуб миров».

– Это у нас была такая дурацкая забава – по очереди выдумывать миры. Когда наступал твой день, ты становился председателем, и остальные должны были действовать в согласии с твоим миром.

Зик взял у нее книжечку и прочитал вслух:

– «Номер шесть, тысяча девятьсот девяносто девятый. Сегодня председатель – Антси Тавуларис. Сегодняшний мир – Мир деревьев. Граждане (написано граджане) – лягушки-черепахи и жуки. Деревья – короли. Ничего не разрешается убивать».

– Господи! – воскликнула у Тиг. – Делауз Кэмерон! Помнишь, как она раздражалась из-за змей, говорила: если видишь змею, надо ее убить. Я ей сказала: это мой день, и я запрещаю убивать змей.

– Ага, ты тогда думала, что хорошо бы убить ее.

– Мы ее выгнали. Не в тот день, позднее. Она была зануда. Каждый раз, когда наступала ее очередь, она объявляла Мир «Уолмарта». Мы ей втолковывали, что это не клубный мир, «Уолмарт» уже существует и туда можно, на хрен, пойти.

Уилла догадалась, что, скорее всего, это была цитата.

– Идея заключалась в том, что в ее «Уолмарте» можно купить все, что пожелаешь, без денег.

– Ты сказала – Делауз? – уточнила Уилла. – Разве такое имя существует?

– На самом деле ее звали Ди Луиз. Это вредина Зик придумал Делауз[187].

– Я был врединой? Это ты выдрала у нее большой клок волос.

– Ладно. Но она была фунтов на сто тяжелее меня, и это она начала. Девица была засранкой. Мир «Уолмарта». Я вас умоляю.

Дасти бросил витаминную погремушку на пол для большего эффекта.

– Почему я не помню эту девочку? – удивилась Уилла. – Где я находилась?

– Она была из Эс-Эс-клуба, ну, того, куда мы ходили после уроков. И должна заметить, мам, это было нечестно, потому что нам приходилось проводить в школе лишних два часа.

– Как и всем детям, чьи родители работали с девяти до пяти. Бедненькие вы.

Дочь наклонилась, подняла погремушку и снова отдала ее Дасти.

– Мы даже не знали, как расшифровывается это Эс-Эс. Ты, мам, его называла клуб «Сплошная срань».

– Прошу прощения. Но вы приносили оттуда много, скажем так, «поделок». И не разрешали мне ничего выбрасывать.

– Делауз не состояла в Эс-Эс-клубе, – напомнил Зик. – Это был первый год, когда мы стали «дневными сиротами»[188]. Ты училась в третьем, я – в шестом. Они всегда приходили к нам, хотя их мама не работала: она просто хотела от них отделаться.

Тиг наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

– Ты уверен?

– Да! Они жили чуть дальше по нашей улице. Ее маленького брата прозвали Мышеловкой.

– Господи, конечно! Мышеловка!

У Уиллы возникло такое же ощущение, какое бывало, когда она прислушивалась к беглой испанской или французской речи.

– Почему они без присмотра находились в нашем доме, если их мать не работала?

– Иногда мы к ним ходили. Но у нас было веселее. Точно.

– Делауз было лет четырнадцать, – объяснил Зик. – Формально считалось, что она за нами присматривает, но после того, как мы прогнали ее из нашего клуба, она разозлилась и больше не являлась. Но Мышеловке мы разрешили остаться.

– Мам, он был такой чудной. Прятался в шкафах. Например, влезал в кухонный шкаф, сдвигал там кастрюли и помещался целиком. А потом часа два или три не желал вылезать.

– Серьезно, – подтвердил Зик. – Думаю, он тренировался. Я так понял, что эти Кэмероны были выживальщиками[189].

– Почему я не знала, что вы играете с детьми выживальщиков? У них имелось огнестрельное оружие?

По взглядам, которыми обменялись брат с сестрой, можно было догадаться, что огнестрельное оружие – еще не самое интересное из того, что у них было.

– Удивительно, что вы выжили. – Уилла взяла у Зика книжку и, пролистав ее, заметила, что в ней часто повторялся какой-то «Шахматный мир». – А это что такое? – спросила она.

– Это был мир Зика. Почти такой же скучный, как у королевы «Уолмарта».

– Значит, в твоем мире люди были шахматными фигурами? – Уилла вспомнила серьезный шахматный период в жизни сына: он являлся президентом школьного шахматного клуба и ездил на соревнования в масштабах штата. Целые фазы жизни ее детей, увлечения, овладевавшие ими, казалось, до мозга костей, исчезали одни за другими. А характеры не менялись.

– Вроде того, – уклончиво ответил Зик. – Но сложнее.

– В его дни приходилось играть в шахматы, – пояснила Тиг, – и тот, кто выигрывал, становился Королем-властителем.

– Резонно. Меритократия.

– Не-е-ет, – возразила Тиг, – потому что Зик всегда выигрывал. Мы сыграли, наверное, пять тысяч партий, и он выиграл все. Видишь ли, как я в конце концов догадалась, Зик учил меня играть, а я думала, будто он утаивает от меня какие-то правила. Просто когда ему нужно было победить, он выдавал какой-нибудь исключительный новый ход.

– Абсолютно ложный.

– Ладно, это я сохраню, – сказала Уилла, присовокупляя «Клуб миров» к своему архиву.

Покончив с «Коробками вечности», они перешли к груде вещей, большей частью бесполезных, с которыми пока не решили, как поступить: опунции, сделанной Тиг из картона и зубочисток для научной выставки в качестве иллюстрации «приспособляемости растений к засушливой среде обитания» (ей удалось пережить четыре переезда); плакатам из комнаты в общежитии, их никто никогда не вынимал из картонных тубусов. Уилла горделивым взмахом выбросила целую их охапку. Потом один вытащила обратно, поскольку он показался подозрительно тяжелым. Она сняла с него крышку и вынула навахский коврик.

– Ух ты! – воскликнули дети в унисон, когда она развернула его на столе.

– Да, – кивнула она. – Я не вспоминала о нем с вашего рождения. Выбрось я его сейчас, никогда бы и не вспомнила.

– Ты полдня потратила на то, чтобы сохранить всякую ерунду, – заметил Зик, – и чуть не выкинула пару тысяч долларов.

– А то и больше. Знаете, сколько сейчас такое стоит?

– Откуда он у тебя?

– В те времена он не представлял никакой ценности. Мы привезли его из нашего с папой путешествия через резервацию навахо, когда еще в студенческие годы ехали из Колорадо в Феникс, навестить папиных родных. Похоже, навахское ковроткачество тогда еще никому не было известно, или мы просто случайно оказались в нужном месте. Мы и сотни долларов за него не заплатили.

Тиг провела пальцами по цветным узорам, сочным темно-красным и облачно-серым, читая послание мастера, недоступное Уилле, и произнесла:

– Это действительно очень, очень красиво.

– По-моему, мы собирались подарить его кому-то на Рождество, а потом решили повесить у себя. Наверное, подумали, что он слишком красивый для повседневного использования.

– Вы могли его продать, – сказал Зик. – Или подобное предположение делает меня врагом?

Уилла перевела взгляд с дочери на сына.

– Он так давно находится в семье. Кто-нибудь из вас хочет его взять?

Оба покачали головой.

– Я согласна, он слишком красив для повседневного использования, – ответила Тиг. – На пол его не положишь. А чтобы повесить на стену, у меня места нет. Мам, возьми его себе. Для вашей новой квартиры.

– Там у нас места даже меньше, чем у тебя. А ходить по нему я не решусь.

Зик промолчал. Уилла невольно подумала о дизайнерском вкусе Хелин и о том, что сын вот-вот войдет в жизнь другой женщины. О ней Уилла ничего не знала, кроме того, что женщины, интересующиеся народным творчеством, не были во вкусе ее сына.

– Головоломка, – произнесла она. – Музейная вещь, но настолько ценная, что никто не хочет ее брать.

Тиг рассмеялась.

– Отдай ее своему приятелю Крису для музея. Он возьмет всё.

– Ха-ха. – Уилла привыкла защищать Кристофера, чье обаяние не действовало на ее семью. Но он мог знать коллекционера, который заплатит приличные деньги.

Уилла добралась до последней маминой коробки из-под обуви, казавшейся явно предназначенной на выброс: рецепты, переписанные маминой рукой. Она стала перелистывать их, вспоминая маму на заполненной паром кухне, с прилипшими к вискам волосами, консервирующую и маринующую что-нибудь разными способами, которым Уилла не желала учиться. Может, Тиг захочет взять что-то из этих рецептов?

– Закуска из цукини, – прочитала она вслух. – Деликатес из бамии. – Она замолчала, закрыла рот ладонью и расплакалась.

– Мама! Что случилось?

Тиг осторожно взяла у нее листок и прочитала:

– «Я просто подставлял себя солнцу, впитывая его тепло, так же как тыквы, и больше мне ничего не хотелось. Я был совершенно счастлив. Наверное, такое чувство мы испытываем, когда, умирая, сливаемся с чем-то бесконечным, будь то солнце или воздух, добро или мудрость. Во всяком случае, раствориться в чем-то огромном и вечном – это и есть счастье. И приходит оно незаметно, как сон»[190].

Зик и Тиг уставились на Уиллу. Они были так похожи друг на друга в этот момент.

– Это из «Моей Антонии» Уиллы Кэсер. Любимой маминой книги.

– Все в порядке. – Тиг вернула ей листок. – Сохрани это.

– Нет, не все в порядке. Она хотела, чтобы я прочитала этот отрывок на ее похоронах. А я не прочитала.

– У нее были достойные похороны, мам, – сказал Зик. – Ты просто забыла.

– Да. Она дала это мне лет за десять до смерти. А я не хотела думать о ее похоронах. Поэтому запихнула листок в коробку и совсем о нем забыла. Это одно из немногого, что мама когда-либо просила меня сделать для нее, а я не сделала. – Горестное чувство, которое Уилла испытывала, таилось где-то так глубоко внутри, что она даже не могла подобрать ему определение. Уилла горевала не только о маминой кончине или о том, что похороны не были такими, каких хотела мама, но и о том, что не исполнила ее волю.

– Мам, тебе столько пришлось тогда держать в голове.

– Нет. – Уилла вытерла слезы. – Эта бумажка лежала тут, в коробке, с кучей других, совершенно не имеющих к ней отношения. У меня слишком много вещей, проклятого хлама.

Они продолжали работать молча, освобождая стол раз и навсегда.

– Эй, осторожнее, парень! – вдруг воскликнул Зик сыну.

Дасти удалось снять крышечку с пластмассового пузырька, и теперь он напоминал мальчишку, запихнувшего в рот контрабанду.

– Хорошо, что это не флакон с оксиконтином, – заметил Зик. Тиг мгновенно взяла Дасти из его детского кресла, усадила себе на колени, умело засунула палец ему в рот и достала два мокрых черных камешка.

– Нет-нет, все хорошо, – тихо мурлыкала она. – Ш-ш-ш. Отдай это маме.

«Камнеглотатель» был недоволен, что пришлось отдавать свои трофеи. Уилла видела, как его личико исказилось, предвещая истерику, и в этот же момент заметила, что Зик неотрывно смотрит на сестру так, словно она дала ему пощечину. Он повернулся к Уилле с ошарашенным видом, недоумение в выражении его лица смешивалось то ли с опаской, то ли с гневом.

– Мам, он ведь едет с вами в Филадельфию?

Тиг сидела неподвижно, с Дасти на руках, ни на кого не глядя.

– Нет, Зик. Дасти остается здесь. С Тиг.

Он долго молчал. Потом встал и вышел из комнаты, а минуту спустя – из дома. Было слышно, как на подъездной дорожке завелась и отъехала его машина, и это тоже могло испугать Уиллу, если бы она не подготовилась заранее.

Казалось, миновала вечность, прежде чем Тиг произнесла:

– С Зиком тяжелее всего то, что он всегда должен быть победителем.

– Ты права. И всегда быть уверенным в том, что поступает правильно. В данном случае – ради Дасти. Я позвоню ему позднее. Доверься мне, я все улажу. Я сумею провести его через это.

Дочь покачала головой.

– Ему придется что-нибудь придумать, чтобы принять и это как свою победу.

– Уверена, он сможет. Потому что это и будет победой.

Уилла вгляделась в широко открытые глаза дочери, которая никогда ничего не ждала и по большому счету ничего не получила. Похоже, ничего из того, что она ей когда-либо старалась дать, ей не пригодилось.

– Порой правильным бывает не поступок, а человек, – промолвила Уилла.

– И это я?

– И это ты.

Уилла тяжело спустилась с тротуара, чувствуя себя как туристка того комичного типа, которая тащит за собой два чемодана – один огромный, другой еще больше, – с прикрученным сверху тросами дополнительным багажом. Вот они, обломки семьи, либо слишком ценные, либо бесполезные, чтобы продать их на «Ибэй». Она свернула с Лэндис-авеню на юг, на Седьмую улицу, с облегчением отойдя подальше от дорожного движения. Оно было в этот час редким, однако изобиловало машинами с пустыми пассажирскими сиденьями. С тех пор как Тиг открыла ей феномен «Парней в желтом», эта лига несознательных водителей стала бросаться ей в глаза.

Уилла предупредила Кристофера о предстоящем пожертвовании, но о навахском ковре пока умолчала из стратегических соображений. Хотела выгрузить перед ним набор странного барахла, не подслащая пилюлю заранее.

Уже через минуту после того, как переступила порог, она развернула ковер.

– Два «Серых холма»![191] – Он ощупывал текстуру ковра с одобрением. – Уилла, он стоит кучу денег. Вы должны оставить его.

– У нас в Фили крохотная квартира. Поверьте, я думала об этом. Но там нет места, чтобы повесить ковер, а для пола он слишком хорош.

– Да. Мы вывесим его на стене вот здесь, в главном зале. Как вам удалось раздобыть такое чудо?

– Случайно. Тогда мы были бедняками и купили его за песню[192].

– Сейчас он стоит дорого.

– Но ковер из навахской резервации не совсем здесь уместен, не так ли?

Уилла испытывала неловкость. Этот музей изобиловал реликвиями со всех западных территорий, взять хотя бы бархатное кресло, сделанное из техасских коровьих рогов. Мало ли что могло показаться тут неуместным. Старинные серебряные сервизы; коллекция камей, выложенная на длинной бархатной подложке; загадочные фотографии и личные бумаги, висевшие на стенах наверху вместе с портретом Чарлза Дарвина, – материальные свидетельства жизни людей, для кого здешние края были домом. Крис Хок, в сюртуке, с аккуратно подстриженной бородой, был президентом этого клуба, который навсегда останется Миром Вайнленда.

Он взгромоздил ее дары на стол под портретом основоположника и начал разбирать. Уилла старалась не выглядеть заискивающе, пока он осторожно доставал и аккуратно складывал бумаги, пытаясь разобраться в ее свалке.

– Тут есть кое-какие генеалогические документы, – заметила она. – Летопись аппалачской диаспоры времен после Второй мировой войны. Моя семья была ее частью. – К сожалению, эти документы составляли лишь начинку «сандвича», проложенную между детскими рисунками, полным собранием сочинений Уиллы Нокс и словами из романа, позволившими ее матери умереть с миром в душе, словами, затерявшимися в коробке с кулинарными рецептами на долгий антракт между действиями. Пожизненное служение Уиллы долгу поддержания порядка теперь казалось идиотской игрой. Школьные грамоты и фотографии были сложены по годам и помечены ярлычками, ее собственные статьи собраны в папки вместе с исследовательскими материалами, и, наконец, все упаковано в два чемодана, словно перед эвакуацией с терпящего кораблекрушение морского лайнера.

– Когда-нибудь в будущем это может кому-нибудь пригодиться, – ободрил ее Крис. – Когда вы разразитесь биографией, вспыхнет интерес к вашим ранним работам.

Неужели Кристофер отпустил свою первую шутку? Он заправил седые волосы за уши и склонился над чемоданом, будто пират, осматривающий добычу.

– Прошу прощения за беспорядок, – сказала она, но в этом скопище обломков, далеко превосходящем ее собственное, смущение отпускало ее. – Я пыталась как-то все это систематизировать, но нас поджимают сроки, дом разбирают. А последнее время там вообще царит хаос.

– Все в порядке. Хаос поднимает меня по утрам с постели. Я все каталогизирую. Ваше имя будет указано на каждом предмете.

– «Памяти семьи»?

– Вы пока живы. Большинство из вас. Уверен, вы будете часто приезжать в Вайнленд.

– Может, даже через день. Мне надо присматривать за внуком. И здесь у меня исследовательской работы на миллион часов.

Ценный ковер был ее авансом Кристоферу за будущие услуги и его готовность уступить часть своей территории. Он уже случайно натолкнулся на удивительную информацию из Исторического общества Джексонвилла, Флорида, и сразу поделился ею с Уиллой. Она надеялась, что судьба не преподнесет ей никаких неприятных превратностей в отношении книги, работу над которой она уже рассекретила. Это была не совсем биография, скорее нечто вклинивавшееся в ее мысли в форме доверительных разговоров в залитой солнцем гостиной, в классной комнате, пропахшей мелом и аммиаком; на лесной опушке, где цапля бродит вдоль берега кроваво-красной речушки. Слова манили ее к неожиданным мостам, перекинутым через окраины того мира, который Уилла знала. Ей нужно было замереть, прислушаться и следовать за ними. Предстоявшая разлука с Дасти вызывала у нее такую мучительнyю тоску, какой она сама от себя не ожидала, но страстное желание обрести свободное время и уединение заслоняло ее, прибыль равнялась потерям. В крохотной квартирке за место для детской кроватки Уилла выменяла себе пространство для письменного стола. Переписка Гринвуда и Трит где-то существовала, она интуитивно чувствовала это и собиралась стать той, кто ее найдет. Чтобы взять под опеку чужие жизни, требовалась такая же ответственность, как при рождении собственного ребенка. Впустить чужой взгляд в поле своего зрения, проникнуться чужим будущим и чужими рисками означало создать что-то новое – даже если новое невозможно, потому что все состоят из одинакового набора молекул. Возможно или нет – чтобы это выяснить, Уилле необходимо было освободить место, избавившись от той дребедени, какую сейчас оценивал Крис.

– Если вам нужно продать этот ковер, чтобы собрать средства, не стесняйтесь. Пожертвование есть пожертвование. Не считайте себя обязанной расширять свою коллекцию в глубь западных территорий. Да! – Он выпрямился и сосредоточил на Уилле взгляд с намеком на блеск в глазах. – Хочу вам показать кое-что новое. – Он исчез в своем кабинете.

Уилла наблюдала за пылинками, плывшими в потоках лившегося из высоких окон света. Лэндис с портрета сверлил ее глазами – отчаянный взгляд, белоснежная борода. Он мог бы послужить моделью для персонажа «после» в каком-нибудь сериале о Дориане Грее. Говорили, будто его шевелюра и борода поседели в течение года после того, как он убил одного из своих публичных критиков и избежал наказания. Щекотливая безнаказанность.

Вернувшись, Крис вручил Уилле большой почтовый конверт, очень старый, адресованный Мэри Трит, но не на Сливовую улицу, а на Парк-авеню. Конверт без какого бы то ни было обратного адреса – только замысловатый почтовый штемпель города Прово, штат Юта. Уилла вытряхнула его содержимое на стол и заволновалась при виде хрупкого состояния выпавших из него листов. Карандашные рисунки. Осторожно, кончиками пальцев она раздвинула их веером: это оказалась серия ботанических иллюстраций, выполненных одной рукой и классифицированных: лилия Сего, Calochortus nuttallii; золотарник, Solidago elongatа; лебеда, Obione truncate. Уилла испытывала жгучую потребность обнаружить что-нибудь более личное, нежели латинские названия растений, но находила лишь скупые подписи. Вика молочная, Astragalus iodanthus, сопровождалась короткой припиской: «Похоже, прекрасно приживается в неблагоприятной окружающей среде». Самый интересный рисунок не был подписан, он изображал гигантскую секвойю, детально прорисованную от широкого узловатого основания ствола до сужающихся верхних ветвей. Уилла понимала, что ничего нельзя трогать, но не удержалась, перевернула портрет секвойи и прочитала загадочную надпись на обороте, напоминающую белый стих:

– С кем она была знакома в Прово, штат Юта?

– Понятия не имею. – Она видела, что Крис доволен произведенным на нее впечатлением. Он снова принялся копаться в ее семейной истории. – Я пришлю вам расписку в получении вашего дарения, – пообещал он, – когда все просмотрю и смогу указать сумму в долларах. Коллекция Тавуларисов-Ноксов станет приятным пополнением нашего фонда.

– Хорошо, но на самом деле мне следовало извиниться за то, что я принесла это все в таком виде. – Следовало бы, но она не могла. При виде старого безумца, висевшего на стене в царстве пылинок, Уилла не испытывала желания оправдываться. – Таково уж сейчас «Положение страны»[193] в нашем доме. Мы живем на руинах.

Уилла отправилась домой, вложив один опустевший чемодан в другой. От угла Шестой и Сливовой она заметила Тиг в компании девочек-подростков. Скрестив под собой ноги, они полукругом сидели перед каретным сараем и смотрели на Дасти. Обнаженный, как цирковой борец старых времен, в одном объемистом подгузнике, Дасти добросовестно старался самостоятельно встать. Остановившись со своим багажом, Уилла наблюдала за ним с тротуара, как какая-нибудь бездомная: она не хотела вторгаться и мешать ему сосредоточиваться. В его усилиях участвовали все части тела: сначала он, упершись пальцами рук и ног в траву, вздыбил попу, потом оторвал руки от земли, поднял их и медленно выпрямился. Когда девочки зааплодировали, Дасти просиял, и потеря внимания стоила ему падения на пятую точку, смягченного пухлым подгузником.

Но малыш сразу возобновил попытку. Он будет делать это раз за разом, пока сегодня или завтра не пойдет. Уилла все это хорошо помнила. Она наблюдала, как ее дети осваивали первые простые умения, прилагая усилия, которые казались сверхчеловеческими, но в действительности были лишь заложенной в генах историей становления человека. Сначала он едва ковыляет, затем приобретает навык, а потом враз забывает о преодоленных трудностях и начинает думать о других вещах. Это и есть выживание.