Однажды Тэтчер в течение почти двух недель спал на дереве. Это было во время войны, когда он удрал из дома, чтобы присоединиться к полку на марше. Полк остановился на берегу речной заводи в ожидании дальнейшего приказа продолжать движение на Бостон, откуда войска и припасы медленно отправлялись на юг по железной дороге. Военные разбили лагерь, но Тэтчер еще не был официально зачислен в полк. Другие тащившиеся за военной частью парни, многие моложе него, кочевали из одной палатки в другую, договариваясь, бегая по поручениям или даже совершая мелкие кражи ради привилегии закатиться под койку и завернуться в кишащее вшами одеяло. Однако никакие страхи перед ночными птицами и цикадами, загонявшие их в эти норы, не трогали Тэтчера. Он нашел подходящий дуб с широкой расщелиной от старой раны, которую нанес дереву жестокий ураган или удар молнии, устроил там себе беличье гнездо из листьев и своего тонкого одеяльца и спал так сладко, как никогда не спал в отцовском доме. Много лет Тэтчер не вспоминал о том дереве, но теперь вспомнил. Наверное, интуиция подсказывала ему готовиться к побегу.

Он стоял в гостиной около окна. Роуз сидела на маленьком кресле без подлокотников, напротив кушетки. Муж и жена изо всех сил старались избежать ссоры. За окном зеленело лето. Тэтчер стремился к нему с почти физической страстью, но свинцово-перепончатые окна проклятого дома не открывались.

Жена была расстроена, потому что миссис Бриндл предупредила об уходе, что было предсказуемо: так поступило бы любое разумное существо. Новое повседневное голубое платье Роуз было плохо пригнано, и его следовало вернуть миссис Кларк для исправления. Кто-то изуродовал тенистые деревья на Лэндис-авеню! Под покровом ночи вандалы вырезали грубые угрозы в адрес капитана прямо в коре стволов, где их невозможно было уничтожить. Газета, лежавшая у Роуз на коленях, сообщала об этом преступлении на первой странице. Возмущенная подобным вандализмом, Роуз только что прочитала статью вслух и, зная любовь Тэтчера к деревьям, ждала от него еще большего негодования. Лэндис назначил вознаграждение за любую информацию, которая поможет найти виновных.

Однако Тэтчер испытывал сочувствие к тем, кто изуродовал деревья. Или, по крайней мере, отдавал должное сообразительности бунтовщиков, ведь такие плакаты невозможно закрасить уже к утру. Его возмущало, что до сих пор Лэндис сохранял привилегию назначать вознаграждение и сообщать об этом через газету. Беспардонное притворство газеты и всего города, делавших вид, будто все нормально, буквально сводило Тэтчера с ума. Оппозиционная газета, разумеется, перестала выходить. Единственными упоминаниями о ее редакторе в «Уикли» были редкие крохотные заметки, в которых сообщалось, что Каррут благополучно пребывает дома в ожидании полного выздоровления.

А теперь «большой медведь» мертв. И должен состояться суд. Роуз и Аурэлия не позволяли никаких разговоров на эту тему в доме, поскольку те приводили лишь к крикам и слезам. Женщины молились, чтобы Лэндиса признали невиновным, потому что все полагались на него. Их друзей, Данвидди, связывали с ним общие деловые интересы, и они понесли бы убытки, если бы их партнер вынужден был выйти из дела под давлением неблаговидных обстоятельств.

Это еще больше осложняло для Тэтчера задачу сообщить им важную новость. Упершись кончиками пальцев в подоконник, он посмотрел на соседний дом сквозь решетку из стекла и свинца. Мэри уже знала и хвалила Тэтчера за храбрость, уверяла, что он хорошо выполнит свое дело. Она обняла его и позволила поплакать у нее на плече, как ребенку, которым он никогда не был. Тэтчер не помнил, чтобы вообще когда-нибудь плакал в чьих бы то ни было руках. Там, на ее потертой кушетке, среди папоротников, он без стеснения горевал по своему умершему другу и многому другому.

Тэтчер повернулся лицом к жене.

– К черту деревья, Роуз. Я выступлю свидетелем на суде.

Она посмотрела на него, голубые глаза – безоблачное небо.

– На каком суде? Тэтчер, каким образом?! Ты? Какая честь!

– Нет. Я выступлю против него.

Роуз медленно покачала головой, глядя куда-то прямо перед собой.

– Я буду выступать от имени убитого. Ури Каррута.

– Но почему? Он же мертв.

– Со мной связался адвокат, который намерен привлечь убийцу к ответственности.

– Ты не говорил об этом. Скрывал от меня?

– Ты бы мне не позволила! Черт тебя побери, Роуз, ты даже сейчас меня не слушаешь!

Прежде чем она успела отвести взгляд, ее глаза полыхнули, как спичка. Тэтчер редко грубо выражался в присутствии жены, а уж о том, чтобы ругаться в ее адрес, не могло быть и речи.

– Адвокат попросил меня выступить с заявлением перед присяжными.

– Почему тебя? Какое ты к этому имеешь отношение?

– Он узнал через семью Каррута, что я был его другом. – Тэтчер заметил, как ее шею стала заливать краска, но сама она не шелохнулась. – Мы познакомились прошлой осенью, по школьным делам. Я не рассказывал об этом, поскольку сомневался, что тебе это будет интересно. После ранения я навещал Каррута у него дома. Так часто, как только мог.

Роуз по-прежнему молчала и не смотрела на него. Двигались только руки: она вжимала пальцы одной в ладонь другой, вероятно, чтобы убедиться, что это не сон.

– Каррут ни минуты не пребывал благополучно дома, он находился в агонии. И умер от инфекции мозга. Несчастный человек, Роуз, несчастная семья. У него молодая жена и пятеро детей, которые полностью зависели от него. Они любили его. Ты не представляешь, как они страдают.

Тэтчер удивился, когда с ним связался адвокат по фамилии Томас и попросил его дать показания. Обычно покойные не нуждаются в свидетелях для характеристики их репутации. Каррут был безоружен и застрелен в затылок, напомнил ему Тэтчер. У Лэндиса не имелось никаких причин для самообороны. Но в действительности, возразил Томас, такие причины были состряпаны. Адвокат Лэндиса планирует сделать упор на «защиту ссылкой на невменяемость». Он намеревается доказать, что действия Каррута как редактора газеты вызвали временное помутнение рассудка у Лэндиса, поэтому в момент стрельбы он не отвечал за свои поступки. Тэтчер выслушал все это в обшитом дубовыми панелями кабинете адвоката и почувствовал примерно то же, что, вероятно, ощущала сейчас Роуз: ему казалось, будто это сон. Никому бы не пришло в голову ссылаться на невменяемость как основание для самозащиты. Имеет ли такое дело прецеденты? Томас пояснил, что нет.

– Что они хотят, чтобы ты сказал в суде в защиту этого несчастного человека? – спросила Роуз.

– Что Каррут был добрым и честным гражданином, никому не желавшим зла.

– Но он причинил зло. Ты не можешь этого отрицать.

– Порой люди придерживаются принципов, Роуз. Пропагандируют новые идеи вопреки старым, защищают одну группу лиц против действий другой. Это вызывает озлобленность, если ты это имела в виду, стыд – во всяком случае, должно вызывать стыд. Но не насилие. И не безумие.

– Кого ты называешь безумным?

– Никого. Я пешка в этой игре. Ты же первая всегда указываешь, насколько я незначителен. Но, по крайней мере, я буду пешкой, которая говорит правду.

Голос его был более сердитым, чем настрой, и слова звучали как нагоняй, потому что от разговора с Роуз Тэтчер ощущал полную безнадежность. Она сидела, глядя на свои руки. С отведенными назад узкими плечами и низко опущенной головой жена напоминала прелестного ребенка.

– Прости, Роуз. Я знаю, что мое появление в зале суда поставит тебя в неловкое положение перед твоей подругой Луизой. От Данвидди ты услышала мнение только одной стороны. Но ты увидишь, что есть другие люди… – Тэтчер осекся, едва не сказав «в Вайнленде», потому что больше не мог поручиться, что в этом городе для них еще хотя бы что-то осталось. Во всяком случае, не работа. – Ты найдешь новых друзей.

– Ты не понимаешь, – тихо произнесла она. – От того, останется ли Лэндис на свободе, зависит наше будущее. Если его осудят, произойдет обвал многих активов, которыми они с Данвидди совместно владеют.

– Предполагаю, так и будет. А почему я должен волноваться о Данвидди?

– Потому что моя мама и мистер Данвидди собираются пожениться.

– Что? – Аурэлия и Львиный зев? О подобном Тэтчер не смел даже мечтать.

– Я не должна была тебе этого говорить до следующей недели. Мы почти никому не сообщали, только миссис Кларк, разумеется, потому что маме понадобится платье. Они хотят, чтобы все прошло тихо и прилично, без шума.

– Конечно. Миссис Кларк. – Интересно, на сколько ступеней ниже портнихи я стою в их домашней Scala Naturae[177], подумал Тэтчер. – А когда Аурэлия станет миссис Данвидди, она переедет к нему?

– Возможно. Хотя… Ладно. – Роуз сцепила пальцы. – Мама – законная владелица этого дома. Она унаследовала его, когда скончался папа. – Она по-прежнему избегала встречаться с ним взглядом, и в подобной уклончивости он почувствовал нечто более сложное, чем просто злость. Роуз, испытывающая чувство вины, – это было нечто для него новое. Тэтчер понял, что сейчас ему предстоит узнать больше, чем хотелось бы.

– Значит, речь идет о том, что Данвидди будет перестраивать этот дом. Что ж, у него есть ресурсы, чтобы попробовать сделать это. Полагаю, Аурэлии понравится. И поместье переедет сюда. – Он попытался осмыслить реорганизацию своей маленькой вселенной. – Я только не понимаю, где останемся мы, Роуз?

– Где останемся мы, – повторила она. И больше ничего. Это было утверждение. Теперь она наконец посмотрела на него своими бледными глазами, словно широко распахнула окна. Тэтчер увидел сгущавшийся гнев самозащиты, который видела и Роуз в конце того, что хотела сообщить, чем бы это ни являлось.

– Что ты предлагаешь?

– Я тоже хотела бы поселиться в поместье.

– Вы с Луизой – друзья… – Он сообразил, как нелепо выглядят его метания. – Нет. Ты же не имеешь в виду Леверетта? Он тебе нравится?

Ее лицо вспыхнуло. И как это ни странно, она улыбнулась. Словно они играли в салонную игру-угадайку и Тэтчер наконец нашел ответ. Он сделал несколько шагов, положив руку на спинку кушетки, и остановился, чтобы унять колотившееся от ошеломления сердце. Потом кивнул, понимая то, что было предсказуемо для любого разумного существа: вскоре ему предстояло покинуть этот дом, а Роуз не покинет его никогда.

– Я могу говорить только как ученый, каким и являюсь. – Тэтчер подумал, сколько же раз ему придется произносить это и как правда, столь очевидная, может так дорого стоить человеку? У Каррута были более близкие друзья, чем Тэтчер, но ни один из них не имел такого, как у него, образования, объяснил Томас. Ни один не обладал способностью говорить так беспристрастно.

Зал суда был не таким просторным, как Плам-Холл, и не столь гнетущим, как актовый зал старшей школы; сюда сквозь окна вливались ободряющие полосы света. Место перед судейской скамьей, где стоял сейчас Тэтчер, было огорожено крепким фортификационным сооружением из перил, отделявшим его от скамей, заполненных зрителями, тихо переговаривавшимися и потевшими в своих визитках. Верхняя галерея, опоясывавшая заднюю часть зала, была переполнена женщинами и детьми, судя по обтянутым юбками коленям и маленьким личикам, просовывавшимся между столбцами балюстрады. Чтобы попасть сюда, никому не пришлось платить пятнадцать центов.

– И следовательно, как человек методичный, – вставил Томас с едва заметной улыбкой, – вы дадите нам достоверное представление о покойном мистере Карруте. Прежде всего расскажите, пожалуйста, как вы познакомились.

– Так же, как любой человек в Вайнленде мог с ним познакомиться. Иногда он посещал собрания и лекции, где бывал и я. Первый раз это было мероприятие в школе, где я работал. Потом мы увиделись на лекции в Плам-Холле, вышли одновременно и разговорились на улице. Он был близок мне по духу.

– И вы подружились.

Убийца со своими адвокатами сидел за небольшим круглым столом не далее чем в пяти ярдах от него, сложив руки на зеленой скатерти. Его вид вызывал у Тэтчера отвращение.

– Мы встречались всего несколько раз, сэр. Жалею, что не познакомился с ним ближе, теперь такой возможности уже не будет.

– Почему же?

– Почему сожалею? Я получал удовольствие от наших встреч. Я восхищался им. Каррут был из той редкой породы людей, которые ставят чужие интересы выше собственных, и посвятил себя тому, чтобы помогать трудящимся, чьи жизни были загублены бесчестными обещаниями. Он рассказывал мне, что имел двух братьев, оба погибли на работе по вине мастеров, не следивших за соблюдением техники безопасности. Каррут был из Барсучьего штата, но не захотел становиться барсуком – так он говорил.

– Что он имел в виду?

– Каррут был честным человеком. Вознамерившимся открыто говорить правду. Настоящим газетчиком.

– Вы хотите сказать, что Каррут был злонамерен?

– Наоборот. Наверное, он был слишком добросердечен.

– То есть он не был таким человеком, который предумышленно стал бы доводить другого до безумия?

Другой адвокат перебил коллегу, и, пока присутствующие ерзали на своих стульях, страдая от духоты, юристы затеяли дискуссию о том, насколько правомерно рассуждать о мотивах умершего человека. Эти адвокатские дебаты Тэтчер наблюдал уже несколько дней, и бессердечность их буквально убивала его. В последний день судебных прений его вызвали для того, чтобы непредвзято выступить от лица своего убитого друга, в надежде, что его слова повлияют на мнение жюри, которое наверняка было сбито с толку, если не погрузилось в откровенное оцепенение. О законах Тэтчер знал не больше, чем они; он был всего лишь ученым.

Томасу разрешили переформулировать вопрос.

– Можете ли вы прокомментировать вероятность того, что один человек способен довести другого до буйного помешательства?

Тэтчер ощущал опасность удушья.

– Этот вопрос к делу не относится. – Теперь он внимательно посмотрел на Лэндиса, но тот уклонился от его взгляда. Лэндис выглядел жалко. Никаких бархатных жилетов, золотых часов или брелоков – ради этого судебного театрального представления блюстители его интересов обуздали его страсть к роскоши. Тэтчер позволил себе резкую вспышку гнева в качестве соломинки, за которую хватается утопающий.

– Посмотрите на этого человека! Мэр нашего города, его хозяин, он решил застрелить человека, потому что ему не нравилось выслушивать от него правду. Понимаю, не мое дело комментировать моральный аспект подобного деяния, однако каждому из присутствующих здесь ясно, что это было убийство. И это гнусно!

Тэтчер обвел зал взглядом, не уверенный в том, что какие бы то ни было слова, сдержанные или гневные, могут взорвать этот бастион.

– Я считаю, что, призванный сюда, должен высказаться о наших временах. От темной эры страха и магического мышления мы движемся к веку разума. Лэндиса обожали, и сейчас еще обожают, поскольку он утверждает, будто может защитить нас от мифических тварей, рыскающих по болотам на краю нашего понимания. Возможно, он защищает нас. Некоторых из нас. Но в этом судебном зале он утверждает, что утратил способность видеть разницу между мифом и фактом. Лэндис заявляет, что он – сумасшедший.

Мужчины на скамьях и женщины на галерее испуганно смотрели на него.

– Сумасшествие – это расстройство ума, – продолжил Тэтчер. – Не заклятье и не колдовство, которое наступает и отступает по прихоти. Законы природы приложимы не только к диким животным, но и к нам, нравится нам это или нет. Они не перестают действовать, когда мы решаем, что они нам больше не подходят. Если Лэндис безумен сегодня, он будет безумен и завтра, и послезавтра.

Присяжные глядели на него с опаской. Тэтчер изо всех сил старался изображать властность и мощь.

– Вы приехали в Вайнленд в поисках того, чего хочет каждый человек, – надежного и безопасного дома. После того как сегодня вы вынесете вердикт, ничто уже не будет прежним. Вы назовете человека либо убийцей, либо невиновным. Если вы сделаете выбор в пользу невиновности, то не сможете и дальше рассчитывать на безопасность, обеспечиваемую человеком, лишенным возможности мыслить здраво.

Тэтчер отвернулся от присяжных, на секунду закрыл глаза, а открыв их снова, увидел картину, ниспосланную Небесами: секретарь суда с трудом открывал створку окна. Через эту брешь Тэтчер вдохнул свежий воздух, и ответ пришел сам собой, окончательный ответ. Он закончил изливаться перед публикой, не имевшей ушей, чтобы услышать и понять язык, на котором он говорил. «Лишившись укрытия, мы выходим на свет», – однажды сказала Мэри, а он думал лишь о смерти. Простодушный человек. Теперь он мог спать на ложе из кактусов или на дереве под звездами, но при этом сам выбирать себе компанию, и ею не будет вот эта пугливая, своекорыстная толпа, запертая в безвоздушном помещении. Пусть она, скучившись, ютится в своей фальшивой безопасности, ее Небеса обрушатся. Его выбор – решительный марш сквозь обвал.