Конец настал без каких бы то ни было драматических обстоятельств, ожидать которых у них были все основания. В ту ночь дежурил Яно. Они с Ником уснули, а проснулся только один из них.

Теперь, неделю спустя, Уилла сидела в столовой, кормила обедом Дасти, прислушивалась к астматическому дыханию спавшей около ее ног собаки, какое можно было назвать «предсмертными хрипами», и старалась не смотреть на банку из-под детского питания на противоположном конце стола, в которой находилась часть праха Ника. Это выглядело как чрезмерно наглядная демонстрация этапов жизни.

Снаружи зеленела трава. Уилла могла бы даже ощущать радость, если бы так не скучала по Яно. Два вечера подряд он звонил по телефону, но из-за семейного гвалта, в гуще которого Яно находился, поговорить было практически невозможно. Уилла с тоской громко спросила его, сколько же лет прошло с тех пор, как они последний раз спали не вместе. Он напомнил ей: это было не так давно. Когда она уезжала в Бостон после смерти Хелин. Уилла с грустью вспомнила, что сама она тогда тоже не часто звонила домой. Более одиноко чувствует себя тот, кто остается держать оборону крепости. Особенно такой, как эта, с разбросанными повсюду атрибутами, оставшимися от умершего. Мощная пульсация кислородного концентратора стихла, и от непривычной тишины Уилла тревожно просыпалась по ночам. Хоспис прислал машину, чтобы забрать больничную кровать, инвалидное кресло и другое крупное оборудование, какое им предоставили на время, но остались неиспользованные шприцы, канюли и шланги, пульсоксиметр, ампулы, дробилки для таблеток и прочее. Мелкий багаж смертельной болезни большей частью был невозвратным.

Человеческие останки, как выяснила Уилла, считались опасным материалом. Оказалось, что отправлять его по почте законом не запрещено, однако сложно и неоправданно. Яно с урной полетел в Феникс на накопленные мужем Афины полетные мили. Уилла подумала, что это напоминает игру в чепуху на темы греческой мифологии. Но для Яно это были дом и семья. Как наследник рода Тавуларисов по мужской линии, он имел церемониальные обязанности.

Вечером накануне его отлета Уилла и Тиг тайком отсыпали из урны немного праха, чтобы захоронить его на вайнлендском кладбище. Обещание есть обещание. Яно, как ни странно, мог воспротивиться из суеверия, поэтому Уилла настояла на том, чтобы сохранить кражу в тайне. Урна представляла собой простой металлический контейнер в картонной коробке, который они забрали из крематория (оплата при получении). Внутри контейнера – пластмассовый мешочек. «К вопросу об излишествах упаковки, – не преминула выразить недовольство дочь. – Неужели они думают, что он попытается выбраться?» Добравшись до собственно «товара», они обе были поражены собственной брезгливостью. Разумеется, ярлыком «Опасно» Ник был снабжен задолго до того, учитывая его мокнущие раны и проблемы с обузданием гнева. Но теперь вырос невидимый барьер между живой и неживой человеческой субстанцией, который не хотелось преодолевать. То, что это – Ник, что такой необычайно крупный мужчина, когда все сказано и сделано, мог быть сведен к двум горсткам зернистого белого порошка, не поддавалось осознанию.

Им даже не было нужды касаться его руками. «Тиг – человек науки, – уговаривала себя Уилла, – она смотрит на это просто как на небольшое количество углерода и кальция». «Ну, а теперь ты», – сказала дочь, суя Уилле ложку. Уилла собралась и сделала, что требовалось: сунула ложку в мешочек и, нервничая, переложила немного порошка в банку из-под детского питания, которую вымыла и сохранила (поскольку, как заметила Тиг, заплатила за нее немалые деньги). Прозрачное облачко поднялось из мешочка, и они обе задержали дыхание, опасаясь вдохнуть его.

Решили, что захоранивать эту тайную щепотку Ника следует под покровом ночи. Избавление от человеческой субстанции – бизнес, находящийся под пристальным надзором, это они уже усвоили, и браконьерство на кладбищенской земле никак не могло прийтись по вкусу ее хозяевам. У них оставалась неделя до возвращения Яно, чтобы выработать план.

Но в настоящий момент Уилла наслаждалась ароматами апреля, лившимися через окна, открытые после мучительной зимней борьбы за то, чтобы запечатать их от настырного проникновения стихий в ее дырявое убежище. Она старалась скормить Дасти обед настолько быстро, насколько позволял объем детской ложки. Ее воспоминание о последней осени – Алдус с его тщедушным тельцем и нескончаемыми воплями – никак не вязалось с нынешним жизнерадостным мальчиком в высоком детском кресле, который не только выражением личика, но и всем своим существом откликался на заботливую привязанность Уиллы. Ротик широко распахивался навстречу каждой ложке. Он трудился над радужной коалицией кубиков Тиг из протертых овощей, в которых угадывались свекла, тыква, зеленый горошек, плюс, согласно ее инструкции, полная ложка арахисового масла. Уилле все это казалось неправильным, но педиатрическое евангелие снова повернуло вспять: теперь предписывалось направлять все силы на здоровое питание, как только ребенок научится жевать и глотать, и начинать забрасывать в него всевозможные натуральные продукты, включая аллергенные, как можно раньше и чаще. Уилле, когда она была молодой матерью, вменялось в обязанность стерилизовать все находившееся на расстоянии сотни ярдов от младенца, а также воздерживаться от твердой пищи и избегать вероятных аллергенов – желательно до избирательного возраста. Теперь же врачи говорили: вводите арахисовое масло и пускайте детей ползать по полу, пусть они глотают собачью шерсть.

Уилла выскребала остатки еды из миски, когда позвонил Яно. Отдав миску с ложкой Дасти, она не спускала с него глаз, чтобы он не сделал себе тонзиллэктомию.

– Как Дикси? – сразу спросил он.

– Прекрасно. Я тоже, спасибо.

– Прости, моро. Как ты?

– Все в порядке. Я тоже нервничаю из-за Дикси. – План состоял в том, чтобы похоронить ее под одним из двух больших деревьев. Уилла не могла решить, какое из двух предпочла бы сама собака – березу, под какой она обычно мочилась, или дуб, под которым никогда не справляла нужду. Эту и прочие проблемы придется решать, когда настанет время. Хорхе и Тиг вызвались выкопать яму. Для Уиллы это было немыслимо. И совершенно неприемлемо для сына, только что потерявшего отца.

– У нас тут все хорошо. Как твои сестры? Как прошел полет? Ты мне еще ничего не рассказывал.

Яно сделал долгий выдох, этот звук был ей хорошо знаком. Открытие выхлопного клапана на скороварке греческой семьи.

– Похоже на мыльную оперу, честно признаться.

– Они не сердятся, что мы не приехали?

– Ну, они же знают, сколько стоят билеты. Даже наоборот: ты теперь у них святая. «Янаки, твоя жена, бедная женщина» и так далее. Все чувствуют себя виноватыми, что он умер на нашем попечении и на нашу долю выпала самая тяжелая часть.

Янаки, Яночко. Уилла представила, как его миниатюрные сестры, встав на цыпочки, тянутся, чтобы приласкать брата.

– Да, нам досталось за всех. У них есть основания благодарить нас.

– Но как они это выражают! Сваливают вину друг на друга. Ты называешь это триангуляцией. Каждая отводит меня в сторону, чтобы наябедничать на других. Ну, что тут скажешь? Сестры.

– Хотела бы я, чтобы они у меня были. – Как единственный ребенок в семье, Уилла только понаслышке знала, что подобные жалобы на родственников являются лишь инстинктивной формой похвальбы: они – члены племени. Они вместе.

– А полет – gamo to[164]. Лучше тебе не знать.

Уилла наблюдала, как Дасти с большим удовольствием кусает свою маленькую ложку с пластмассовой оболочкой, помогая первым зубкам продраться сквозь десны.

– Ну, твой самолет взлетел и приземлился, и нам не пришлось за это платить – уже хорошо.

– Ты так говоришь, потому что тебя там не было. В среднем кресле, с Траляля, наваливающимся на меня со стороны окна, и Труляля, наваливающейся со стороны прохода. И у нее была собака. Один из этих коверных мопсов, в переноске, под ногами. Он тявкал постоянно.

– Яно, но нельзя же винить твоих соседей за то, что они имеют крупное телосложение. Уверена, им было еще неудобнее, чем тебе.

– Нет, моро, я виню их за то, что они поднимали подлокотники, чтобы с удобством расположить свои пышные формы. Забронировали места около прохода и у окна, чтобы все три места были в их распоряжении. Это были муж и жена. А я на высоте тридцати тысяч футов оказался под их семейным перекрестным огнем. «Ты можешь заткнуть свою идиотскую собаку? Говорил я тебе не брать ее с собой!» – «Да? И оставить ее с твоим лентяем-племянником, который уже загубил все мои растения?»

Уилла улыбнулась.

– Да, прямо Тра и Тру.

– Что?

– Траляля и Труляля. Из «Алисы в Стране чудес». – Она представила мужа зажатым между парочкой гигантских мультяшных толстяков, лижущих леденцы.

– Колени у меня не помещались и упирались в спинку переднего кресла. Поэтому парень, который в нем сидел, оглядывался и злобно зыркал на меня. Я предложил ему поменяться местами, это обезопасило бы его задницу до конца полета. Господи! Я не мог выбраться из своего кресла, и, конечно же, по закону подлости, мне постоянно, от самой Фили[165] до самого Феникса, нужно было отлить. А я был зажат, как крыса между шестернями.

Эта часть жалоб облегчала Уилле чувство вины за то, что она убивалась из-за Дикси.

– Такова плата за бесплатный полет: Тра-Тру-сандвич.

– Плюс собака.

Босой ногой Уилла погладила мягкую шерсть Дикси. Астматическая пила замерла, уступив место благодарному вздоху.

– А у меня есть хорошая новость. Я закончила обоснование для подачи заявки на включение в реестр исторических зданий. Краткое описание жизни нашего мистера Гринвуда и объяснение, почему я считаю его личностью, представляющей исторический интерес. Крис нашел человека, он приедет и датирует время постройки нашего дома. Это какой-то специалист в области архитектуры из Филадельфии. Бесплатно.

– Ничто не делается бесплатно, моро.

– А это – будет сделано. Насколько я понимаю, это входит в его собственный научный проект. Некий мистер Пибоди.

– Мистер Пибоди? Уж не собака ли это лося Бульвинкля[166]? В очках.

– У Бульвинкля не было собаки. У него был друг – белка. А фамилия эксперта не Пибоди, а как-то похоже. Все, что я знаю, – он приезжает в следующую среду. И я теперь хожу, озираю этот приют для бездомных, в котором мы живем, и схожу с ума. У меня мандраж, как у хозяйки перед приходом гостей.

– Ты не обязана поить его чаем.

– Да. Но вещи с пола пособираю. И попрошу Тиг не перекапывать весь двор до его приезда.

– Моя гениальная жена! Сколько ты всего делаешь!

В действительности Уилла делала еще больше. Выждав приличное время, она начала переоборудовать комнату покойного в свой кабинет, перенеся туда письменный стол, якобы для того, чтобы складывать в него бумаги по регистрации в историческом реестре. Уилла пока не сказала об этом ни Яно, на случай, если ничего не получится, ни Кристоферу, из опасения, что ему не понравится вторжение на его территорию, однако сделала первый шаг к составлению другой заявки и теперь, набирая обороты, работала над ней – заявкой на книгу. Ее стол полнился набросками плана, распечатками материалов из интернет-источников и копиями писем Мэри Трит, которые она просматривала, разыскивая упоминания о Тэтчере Гринвуде. Из сохранившихся в архиве газет Уилла выбирала разрозненные, однако волнующие «осколки шрапнели». О состоявшемся в городской ратуше безумном словесном турнире в духе Всемирного фонда дикой природы на тему «Дарвин и благопристойность». О скандале, разгоревшемся на суде по делу об убийстве. Но в первую очередь она искала непосредственную переписку между Тэтчером и Мэри. Уилла была заворожена этими людьми, опередившими свое время, сплотившимися (как она представляла) против всего мира. Идиллией это отнюдь не являлось. По письмам Мэри к своим ученым друзьям можно было догадаться, что у благородных викторианцев Вайнленда, а по сути, и всей Америки, в головах была каша вместо мозгов. Они противились логике Дарвина и рациональности в целом с таким остервенением, что казались Уилле психами. Перед ними маячил большой сдвиг, после него хозяйское место человека в мире природы грозило понизиться и утратить былое величие. Она понимала, что это приводило их к ощущению полной дезориентации во вселенной. И все же. Старая парадигма неотвратимо превращалась в отжившую оболочку. Письмена на стене были начертаны огромными буквами. Просто они не желали их прочитать.

Перевернув миску вверх дном, Дасти использовал ложку как барабанную палочку. Изобретательный малыш.

– А зачем Тиг перекапывать двор? – спросил Яно.

– Для посадок. Ты же знаешь.

– Я думал, это касается школы для инвалидов.

– Ее тоже. Но они с Хорхе предложили школе наш участок для расширения проекта.

– Проекта слабоумников?

– Теперь он называется по-другому: «Радетели Свободы». Может, они и всегда так назывались, просто дочь нас дурачила. Кем бы они ни являлись, они возникают в любое время суток с лопатами, чтобы вскапывать нашу лужайку под овощные грядки. Апрель – самый подходящий для этого месяц. – Как раз сейчас Уилла видела в окно девчачий квартет – две девочки помоложе, две постарше, одна под вопросом, судя по определенным физическим признакам, настолько неуловимым, что Уилле было бы трудно их описать. – Ты же все это знаешь, Яно. Мы говорили об этом. Тем вечером, когда Тиг нам сообщила, что они с Хорхе перебираются в каретный сарай.

– Мы обсуждали вскапывание двора?

– Да, безусловно, обсуждали.

Тиг еще не было дома. Теперь она работала только в обеденную смену, а в остальное время полностью брала на себя заботы о Дасти. Но землекопы появлялись и уходили по собственному расписанию. Через свои интернет-связи Тиг также организовала возвращение в оборот оставшихся после Ника медицинских материалов. Сондра, сестра Хорхе, помнила весь городской спектр больных людей, кому они могли пригодиться. Уилла была посрамлена. Она считала, что знает миллениалов: избалованные киборги, безнадежно потонувшие в своем виртуальном мире. С какой планеты прибыло это новое диковатое племя умельцев, творцов и мастеров бартера, она понятия не имела.

– Я был немного расстроен, – произнес Яно. – В тот вечер Тиг объявила нам, что съезжается с Хорхе.

На самом деле он был сильно огорчен.

– Почему это тебя беспокоит? Твоей дочери двадцать шесть лет. Мы с тобой в этом возрасте уже были женаты. И у нас был Зик.

– О чем ты, Уилла? Она беременна?

– Нет! Просто это совершенно нормально, что Тиг и Хорхе хотят иметь свой дом.

– Старый грязный гараж на задворках, без канализации и электричества.

– Там есть электричество. Они нашли проводку, ее нужно просто обновить. Ты бы взглянул на дом: внутри он гораздо просторнее, чем кажется снаружи. Там даже есть верхний этаж. – Она засмеялась. – Правда, нет лестницы. Но этаж есть. Туда надо взбираться через маленький квадратный люк по приставной лестнице.

– Удобно.

Уилла никак не могла понять, почему муж не одобряет сюжет «Тиг – Хорхе». Дело явно было не в конкретном выборе; что касается человеческих достоинств Хорхе, он уже доказал их. Вероятно, проблема заключалась в отцовском долге противиться переходу дочери к другому мужчине. Так или иначе, Уилла находилась в привилегированном положении предпочитаемого родителя Тиг и хранительницы ее больших секретов, помимо кражи дедовского праха. Дочь начала пользоваться телефоном. Эта уступка была первым шагом на ее долгом пути к тому, чтобы, может, стать законной опекуншей Дасти. Их беседы на эту тему велись на уровне Ялтинской конференции – за вычетом одного важного участника. Уилла размышляла, как усадить Зика за стол переговоров, поскольку любые самые робкие слова о Дасти он воспринимал так, словно она штурмовала стену, ограждавшую территорию незажившей сердечной раны своего сына. Вместо этого она принялась остерегать Тиг относительно нескончаемых родительских трудностей. Но логистика нового телефона оказалась весьма простой: дочь легко смогла подключиться к семейному чату Хорхе. Вероятно, таков был современный эквивалент брака.

Дасти возился с лямками и пряжкой, которые приковывали его к высокому креслу, и, по прикидкам Уиллы, был минутах в двух от побега. Нужно было срочно заканчивать разговор.

– Ты еще в постели, лентяй? – спросила она.

– Не то чтобы в самой постели, но официально пока не встал. Не явился народу.

Время в Фениксе отставало на непостоянное количество часов.

Выжженная солнцем Аризона не переходила на летнее время, потому что – с какой стати? И многие годы, звоня домой, Яно придумывал мнемонические приемы для вычисления соответствующей временной зоны. Зимой они катались на лыжах со Скалистыми горами, летом – занимались серфингом с Калифорнией. А что в апреле – не известно.

– Но кофе ты, по крайней мере, выпил?

– Да. Я прошмыгнул в кухню незамеченным.

– У Афины, наверное, полон дом народу? Она поместила тебя на цокольном этаже на раскладной кровати со сломанной спинкой?

– Нет, мой ранг явно повысился. Я наверху, в спальне Артемизии. Я в ней прежде не бывал. Она… я бы сказал, вся в «рюшечках».

– Спальня Артемизии? Сколько же ей сейчас? Лет тридцать? – Последнее, что Уилла слышала об Артемизии, – то, что она откликалась на имя Арт и возила туристов на катере ловить лосося на Аляске.

– Тут настоящий музей. Я не шучу. Высушенные букеты с выпускного вечера, постеры – какой-то неприкосновенный алтарь. Я сплю с плакатом «Бойз ту мен»[167].

– Похоже, они не ждут, что она вернется. Но в любом случае «рюшечки» для нее позади.

– Только не говори этого моей сестре. Она считает, что лесбиянка – капитан корабля всего лишь этап в ее жизни.

– Так случается редко.

Эта Арт была жилистой крепышкой пяти футов ростом и явно имела общие гены с Тиг – маленькая, но сильная. У них был еще один миниатюрный кузен. Такис. На семейных сборах над ним все подшучивали, причем взрослые более безжалостно, чем дети, и выросший Такис показал им, достигнув славы и богатства в качестве сноубордера. Олимпийский финалист, коммерческая реклама, свое дело. Он ушел из спорта после тридцати, заработав достаточно денег, чтобы открыть небольшую пивоварню в Боулдере.

Яно вернулся к теме своего полета. Это немного раздражало Уиллу, но она понимала, что должна дать ему выговориться, чтобы он мог двигаться дальше. Поминальная служба была назначена на этот день, позднее.

– Полет длился более пяти часов, и пассажирам не дали поесть ни крошки. Я был зажат в пространстве размером с собачью конуру, мне постоянно было нужно в туалет, и я умирал от голода.

– Яно, милый, уже все знают, что авиакомпании больше не кормят пассажиров. Я же предлагала тебе взять еду с собой. Помнишь?

– Я не согласился из принципа. Эти авиалинии предназначены для перевозки живых людей. Раньше они их кормили. Теперь – нет. И никто не может чувствовать себя удобно в такой тесноте. Какими представляют пассажиров те, кто делает эти самолеты?

– Уж точно не такими, какие нравятся мне, – не высокими, смуглыми и красивыми.

– Людьми будущего. Ботами. Эти самолеты делают для ботов. Они вообще реально существуют?

– Я только знаю, что они реально ползают по Сети и пытаются стибрить твои куки.

– Наверное, они похожи на пауков.

– Вряд ли. Они – цифры. Коды или нечто подобное. Поэтому им пространство не требуется.

– И еда тоже. Вот видишь, моро? Я прекращаю спор по причине своей явной правоты.

– Готова поклясться, что у Тру-Тра обед был с собой.

– Gamo tin panageia[168]. Тунец, жареный цыпленок. Салат с яйцом!

– Ух ты! Ад – это другие[169], те, которые едят яичный салат.

– И тявкающие собаки.

– Бедное дитя, умирающее с голоду посреди вакханалии. Надеюсь, они с ним поделились?

– Нет! Если бы мы находились на плоту, они бы и меня сожрали.

– Но ты такой очаровательный. Неужели миссис Труляля на тебя не клюнула?

– Она оказалась невосприимчива к моим чарам.

– Никогда не поверю.

– Ну ладно, клюнула. Самую малость.

Уилла слушала мужа, пока он не выговорился и не перешел снова к семейным ритуалам: пляски оставшихся в живых с перемыванием костей друг другу и залюбливание до смерти нового патриарха. Уилле предстояло вымыть миску и сдать вахту. Скоро она оставит Дасти на попечение Тиг и совершит собственный побег, растворившись в волнующем предвкушении своей вероятной будущей книги. Пришествие героя в ее дом воспламенило пристрастие Уиллы к Мэри Трит едва ли не до болезненного состояния. Эти два иконоборца, жившие в пределах видимости друг друга, были как анод и катод, между которыми шел электрический ток, в него-то Уилла случайно и сунула руку. Лежа без сна по ночам, она слышала их разговоры, видела их на террасе Мэри в окружении сосудов с пауками. Или бродящими по пустошам. После многолетних занятий тщательно отстраненной журналистикой теперь она испытывала нечто похожее не столько на решение поставленной задачи, сколько на переживание личного опыта. Исполняя другие обязанности – готовя, ухаживая за ребенком, даже сейчас, слушая Яно, – Уилла нервничала, как скаковая лошадь перед стартом, ей не терпелось усесться за письменный стол.

А Тиг так же каждый день, придя с работы, не терпелось сгрести Дасти в объятия. Уилла видела это. Дочь излучала внутреннее сияние витающей в облаках будущей матери. Уиллу тревожило, что она сама запустила этот процесс, попросив у Зика доверенность. Он слишком поспешно согласился на опеку, но, конечно же, лишь потому, что пребывал тогда в растрепанных чувствах, пытаясь заново строить свою жизнь в Бостоне. Дасти было разумно оставить там, где он находился, пока что-то не изменится. Если сын продолжал избегать разговоров о том, чем это что-то может быть, и если когда-нибудь окажется, что жизнь Тиг больше подходит ребенку, чем жизнь Уиллы, то формально ей от Зика даже не потребуется новая доверенность. Однако такой ход событий нельзя было представить без благословения Зика. А благословенным между этими двумя отпрысками мало что можно было назвать.

– Хороших похорон, – сказала она мужу, почувствовав, что он готов закончить разговор. – А потом прилетай поскорее домой, я по тебе скучаю. Сделай глубокий вдох, запасись терпением и возьми с собой обед.

– А тебе удачи с твоим архитектором, как там его – мистер Пигрейвз?

– Он приедет и спасет нас. – Уилла поймала себя на том, что верит в это. После смерти Ника дом и ожидания, с ним связанные, ощущались по-иному. Или просто дело было в том, что настал апрель, но теперь казалось, что здесь, через дом от пересечения Шестой и Сливовой, можно жить.

Уилла положила трубку, и ей в голову вдруг пришла забавная мысль: Тиг прекрасно бы уместилась в том самолетном кресле. Тиг, Арт, Такис, эти аномальные лоскутки рода, вероятно, и есть счастливчики. Они меньше едят и занимают меньше места – люди будущего.

Пиксбери прибыл вовремя. Напрасно Уилла озаботилась уборкой, потому что эксперт в дом даже не заглянул. Он вышел из белого пикапа в чистых наглаженных брюках цвета хаки и рубашке с пуговками на воротнике, и ему потребовалось менее часа, чтобы буквально обрушить ее мир.

Его инструментами были планшет, катушечная рулетка и маленькая кельма, которой он отскребал поверхность кирпичей в поисках опознавательных знаков. Кладка являлась сферой особого профессионального интереса Пиксбери. Руководствуясь чутьем, он быстро определил время постройки – 1880 год. Дом был возведен именно в этом году или чуть позднее, объявил он.

– Нет, – возразила Уилла. – Мы уверены, что он старше.

Пиксбери перевел взгляд с Уиллы на Криса и обратно. Он был слишком молод и вежлив, чтобы сказать, что он думает, но Уилла ясно прочитала это по его лицу: неужели я ехал целый час только для того, чтобы поговорить с парочкой придурков?

– Простите, – произнесла она. – Просто у нас есть противоречащая информация. Почему вы так точно назвали дату?

– В тысяча шестьсот восемьдесят третьем году Генеральная ассамблея законодательно зафиксировала параметры стандартного кирпича, которые соответствовали тогдашней английской продукции. В Нью-Джерси не существовало ни одного кирпича, превышающего этот стандарт или уступающего ему размерами – девять с половиной на четыре с половиной на три, – до тысяча восемьсот восьмидесятого года, когда на озере Юнион заработал кирпичный завод Данвидди.

Ну и ну, вздохнула Уилла, вот так спросила.

Пиксбери достал из кармана рубашки ручку, посмотрел на нее, положил обратно и продолжил лекцию:

– Итак, Данвидди добывал глину на берегу этого озера и вкладывал в оснащение такие средства, каких никто иной позволить себе не мог – он тогда уже сделал состояние на стекольном производстве. Новое предприятие Данвидди изготовляло кирпич дешевле и быстрее, чем какое бы то ни было другое в этой части страны, и кирпичи стали немного меньше размером. Никто его за это не наказывал, поскольку он откупался от властей.

– Значит, это было нечто вроде кирпичной мафии? – уточнила Уилла.

– В области производства кирпича имя Орвилла Данвидди широко известно, – ответил эксперт, отметая всякий намек на иронию. – Позднее его сын Леверетт продолжил дело. Кирпичи могут многое сказать тем, кто разбирается в кладке.

Интересно, много ли людей действительно разбирается в кладке, усмехнулась Уилла. Пиксбери присел около основания стены на углу и аккуратно поскреб поверхность кирпича.

– Видите этот знак – маленькая вдавленная буква «Д»?

Уилла с Крисом наклонились и послушно посмотрели на букву «Д».

– Это клеймо Данвидди.

Крис пока не сказал ни слова эксперту, даже когда Уилла почтительно представила его как «нашего городского историографа» и они обменялись рукопожатием. Она заметила, что он надел по этому случаю лучший костюм, старомодную белую тройку, даже еще чуть более эксцентричную, чем его повседневная одежда, и догадалась, что Кристофер готовился к встрече со знаменитостью.

– Клеймо я вижу, – кивнула Уилла. – И с тем, что вы сказали, не спорю. Без сомнения, вы все знаете про кирпичи. Но мы провели большую исследовательскую работу относительно человека, жившего по этому адресу, и уверены, что жил он именно здесь, хотя и недолго – с тысяча восемьсот семьдесят четвертого по тысяча восемьсот семьдесят пятый год.

– Никакой ошибки в этих датах быть не может, – наконец, к облегчению Уиллы, вступил в разговор Крис со своей фирменной надменностью. – Для Вайнленда это был весьма важный год – тысяча восемьсот семьдесят пятый. Как вам, безусловно, известно.

Пиксбери посмотрел на него безразлично, судя по всему, сказанное его не интересовало.

– Чарлз Лэндис и Ури Каррут. Убийство века. – Крис явно оживился. Уилла предпочла отойти в сторону и предоставить выяснять истину им самим. – Один из тогдашних жильцов этого дома оказался вовлечен в знаменитый судебный процесс. Нам это известно из первоисточников, вполне надежных – газетных статей, например. Интересующее нас лицо являлось публичной фигурой.

– Мы знаем, что это был данный дом, – добавила Уилла, видя потенциально слабое место в их доказательствах. – У нас даже есть корреспонденция, в которой упоминаются эти два дерева.

Эксперт провел рукой по своим аккуратно зачесанным каштановым волосам и окинул взглядом двор, словно искал путь к побегу. Уилле начинало становиться неловко за всех присутствовавших.

– Я не утверждаю, что этих деревьев не было здесь в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, – допустил он. – И не говорю, что ваш человек тут не жил. Этого дома здесь не было. Его кирпичи в то время еще лежали глиной в земле. Завод, на котором их произвели, до тысяча восемьсот восьмидесятого года не выпустил ни одного.

– Наша датировка и идентификация нашего исторического персонажа имеют серьезное обоснование. – Крис начинал раздражаться. – Мы знаем, что это не могло быть после восемьсот восьмидесятого года, потому что он покинул город в тысяча восемьсот семьдесят пятом. До осени этого года и большую часть предшествовавшего он жил здесь. Где же, по-вашему, он мог жить, в палатке?

Пиксбери так долго и печально смотрел на дом, что Уилле стало не по себе. Покосившиеся дымоходные трубы, чудовищно растрескавшиеся стены… Словно ей заглядывали под юбку. Наконец он произнес:

– Нет, полагаю, он жил в доме, который потом снесли, чтобы построить этот.

– О! – выдохнула Уилла.

– Вероятно, тогда на этом месте находилось первоначальное строение. Если оно было не в лучшем состоянии, владелец, не задумываясь, снес бы его и возвел новое, желая сохранить за собой место в центре города.

– Но он не остался здесь, – возразил Крис, не найдя более убедительных аргументов в своей логической прогрессии. В отличие от Уиллы. Она расслабила мышцы, придававшие лицу несогласное выражение, поняв, что именно сказал эксперт: Тэтчер Гринвуд жил в доме, который пошел под снос. Неважно, по каким причинам. Вскоре после его отъезда из Вайнленда стены рухнули. Его крепость не выстояла.

– Тут сохранились кое-какие остатки постройки конца девятнадцатого века, – добавил эксперт, чувствуя необходимость предложить хотя бы какой-то утешительный приз. – Не данная пристройка, разумеется, это уже двадцатые годы следующего века. И я не поручусь, что остальное здание стоит расходов, которые потребовала бы его реставрация. Честно говоря, я даже уверен, что не стоит, судя по тому, что вижу. Если у вас нет каких-нибудь особых обстоятельств. Все-таки восемьсот восьмидесятые годы – это история.

– Да, – кивнула Уилла. – Наша ставка была именно на пункт «особое обстоятельство»: «Здание, связанное с личностями, представляющими историческое значение».

Она ждала, что сейчас разразятся гром и молнии или, того хуже, она расплачется прямо перед этим человеком. Но теперь мужчины не обращали на нее внимания, кружа друг вокруг друга. Тут не могло быть победителя. Дом не выстоял. Уилла возложила все свои надежды на человека, который, вероятно, был так же обескуражен, как она сейчас, унаследовав негодную для жизни развалину и пытаясь ее как-нибудь поддерживать. Ему не удалось, ей тоже не удастся.

Она поблагодарила эксперта, взяла его визитку и проводила его, отбывшего в своем белом пикапе. Крис, похоже, хотел остаться и обсудить услышанное, но Уилле было невмоготу. Она притворилась, будто у нее дела в доме и нужно проверить, как там малыш. Уилла все еще ожидала слез, но вместо них на нее снизошло странное, убийственное спокойствие. Поверх клубка всех их желаний и нужд лежал простой подсчет: чем мог и чем не мог стать этот дом. Она возложила на себя миссию по установлению фактов – и получила их, пусть эти факты и взорвали все, на что она рассчитывала. Ничто не достается бесплатно.

На кладбище они отправились днем. Тиг везла Дасти в легкой складной коляске, которую получила в обмен на его старый «кадиллак», когда решила от него избавиться. А Ник, разумеется, легко поместился у Уиллы в кармане. Семья училась путешествовать налегке.

Проведя кое-какую разведку, они поняли, что нелегальное погребение будет менее рискованным средь бела дня, а не ночью. Это кладбище почти никто не посещал, но по Парк-авеню и Норт-Вэлли постоянно проезжали машины, и ночные проделки могли привлечь внимание сидящих в них людей. Чтобы придать появлению своей компании естественный вид, они принесли еду для пикника и разложили на пледе в намеченном месте. Мысль прихватить бутылку узо, которого ни одна из них никогда не пробовала и который не так легко оказалось раздобыть, принадлежала Уилле. Они размышляли о том, чтобы взять с собой рюмки и, выпив, разбить их – в стиле «Грека Зорбы», но отказались от этой идеи. Поскольку это была еще не загробная жизнь, кому-то пришлось бы собирать осколки.

– Cамоуверенность у него была, как у Геракла, – произнесла Уилла, поднимая стакан и опрокидывая его. Узо оказался настоящей алхимией: прозрачный, как вода, в бутылке, он мгновенно превращался в молоко, будучи влитым в стакан с водой, – словно чистящая жидкость на основе аммиака. Так же Уилла охарактеризовала бы и его вкус, хотя у Тиг были иные предпочтения – она пользовалась чистящими жидкостями с нотками лакрицы.

– За самоуверенность! – провозгласила дочь, подмигнув, и опрокинула свой стакан.

Они сидели, поджав ноги, на клетчатом пледе и неотрывно смотрели на банку из-под детского питания с прахом внутри, стоявшую между ними. Дасти тоже умел теперь сидеть самостоятельно, так что «за столом» их было четверо.

– И лексикон у него был Гераклов – такой же могучий, – продолжила Уилла, поднимая пустой стакан. – Но с этим адским узо я, пожалуй, завязываю.

– Я тоже, – кивнула Тиг, ставя стакан на землю и подливая в него самую малость. – Еще за дедулин лексикон – и к такой-то матери!

– Бл… буду! Pou se gamoun ta psaria.

– Gamo to!

Уилла взглянула на Дасти. Недавно он научился сам есть из бутылочки и сейчас как раз этим занимался, широко раскрыв глаза и наблюдая за ними обеими поверх ее вогнутого донышка.

– Жаль, что он не будет знать Ника. Но представляешь, что было бы, если бы он отправился в начальную школу с подобным лексиконом, застрявшим у него в голове?

– Мам, ты была ничуть не лучше. Мы тебе никогда этого не говорили, но в четвертом классе Зика вызвали к директору за то, что он вместо «спасибо» сказал за обедом подавальщице, что не хочет есть гребаную зеленую фасоль.

– Зик так сказал?

– Он по сей день клянется, будто не знал, что это нехорошее слово. Зик слышал его от тебя и папы так часто, что считал обычным прилагательным.

Уилла доела свой сандвич с сыром и помидором. Потом они засунули остатки щедрого пикника в сетчатый карман на спинке новой коляски, весившей несколько унций вместо нескольких фунтов, так что ее легко было поднять одной рукой. Прощание c показушно-роскошной коляской словно бы знаменовало конец эры. В ходе той же бартерной сессии Тиг сплавила сумку для подгузников от «Гуччи» и прочие детские принадлежности, скорее эффектные, чем функциональные. Автомобильное кресло они оставили себе, но избавились от мониторов с телекамерами и мобильников с колокольчиками и свистками-напоминалками. В обмен, помимо солидной суммы денег, Тиг выручила целый гардероб почти не ношенной одежды для Дасти, который вдруг стремительно вырос из имевшихся у него вещей. А также тюк матерчатых подгузников, потому что Тиг была категорически против выбрасывания использованных памперсов. Уилла думала: продолжись так и дальше, дочь соберет урожай медалей за материнство, но интуиция подсказывала ей, что со стороны Тиг это отнюдь не являлось демонстрацией искренности, чтобы впечатлить мать. Процесс был самодостаточным, и на нынешнем этапе, не будучи беременной, она уже, в своей антиматериальной манере, вила гнездо, готовясь стать матерью на собственных условиях. К тому же, после всего того, что Тиг делала для Ника, какое значение могли иметь детские какашки?

Дасти опорожнил бутылочку, отбросил ее и потянулся вверх, чтобы его взяли на руки. Тиг схватила мальчишку и стала подбрасывать его, от чего тот восторженно верещал. Он дрыгал ручками и ножками, как заправский маленький пловец, покоряющий воздух. Прижимаясь щекой к его щечке и «клюя» его в носик, Тиг ворковала какие-то глупости. Дасти тянул ее за косички, она снова подкидывала его, и оба визжали. Уилла припомнила дни, проведенные в утопавшей в горе бостонской квартире, где впервые увидела своего сына вместе с его собственным. Она ждала тогда химической магии, которая сплотит их на всю жизнь. Ждала того, что видела перед собой сейчас.

Уилла легла на спину и стала смотреть в небо через ветви деревьев, окутанные первой зеленой дымкой, обещавшей вот-вот превратиться в листву. Это напомнило ей томящую душу странную печаль, возникающую при взгляде на тринадцатилетнего мальчика, находящегося на грани перехода от детства к возмужанию, словно куст дрока на пороге раннего цветения. Конец чего-то, что должно завершиться. У нее не было ни малейшего предположения о том, где ей теперь жить, что станется с ее семьей. Только у Ника имелся определенный пункт назначения. Вскоре Тиг посадила Дасти обратно на плед, взяла мастерок, который они принесли с собой, аккуратно приподняла им слой дерна и засунула в щель банку из-под детского питания – точно сажала крупное семя. Уилла попыталась помочь ей уложить дерн на место, но дочь остановила ее.

– Подожди. – Тиг сунула руку в задний карман джинсов. – Я обещала ему, что это останется с ним. Ты же видела это, правда?

Она протянула Уилле маленький, не совсем квадратный клочок фотографии. Он был оторван от другого, целого снимка, вероятно, для того, чтобы исключить кого-то на нем запечатленного или чтобы снимок вместился в маленькую рамку. Клочок был помятым и сложенным пополам. Потертым.

– Откуда это у тебя?

– Ник держал это в своей зажигалке. Помнишь ту его золотую зажигалку с маленьким выдвижным отделением сбоку?

– Да.

– После того как мы заставили его бросить курить, он прятал снимок в разных местах.

– Например?

Тиг пожала плечами.

– В ящичке прикроватной тумбочки, в бумажнике, которым не пользовался. Когда мы всё передвинули, чтобы поставить больничную кровать, Ник начал чудить. Постоянно просил меня перепрятать снимок то в одно, то в другое место. В конце концов я вложила его в коробочку с принадлежностями для уколов морфия и таблетками. Место ему понравилось. Я думала, ты его видела.

Все это изумило Уиллу. Ник сохранял присутствие духа на последней стадии болезни и умудрялся оберегать свое личное пространство. А более всего – что она, несмотря ни на что, скучала по нему. Черно-белая фотография представляла собой портрет с желто-коричневыми разводами допотопных химикатов, вылинявших от времени. Сделана она была в Греции, Уилла предположила это по беленой каменной стене позади пары. У кого еще, кроме греков, могло быть пристрастие к белению стен? Фоном служило марево пожелтевших облаков, но изображение фигур оставалось довольно четким: высокий мужчина одной рукой обнимал за плечи миниатюрную невесту и прижимал ее к тебе так, будто ожидал, что вот-вот разразится ураган. Но улыбался при этом, они оба улыбались. Очертания ее головы увеличивала то ли шляпа, то ли платок, то ли корона. А если это был свадебный портрет, то, скорее всего, stefana, сплетенная из листьев и цветов, догадалась Уилла. На них с Яно тоже надевали такие, и это была единственная уступка православному обряду, которую они позволили во время своей свадьбы. В старые времена молодоженам полагалось носить эти венцы в течение недели, но если на голове у Ника и было нечто подобное, то на снимке оно тонуло под гривой черных кудрей. Уилла поднесла фотографию близко к глазам, чтобы сфокусировать зрение. Маленькая невеста выглядела совершенно счастливой в крепком, как тиски, объятии жениха. Маленькая, но независимая. Она напоминала Тиг. А молодой человек был таким восхитительно безукоризненным: высоким, смуглым и красивым.

Она вернула фотографию Тиг, слезы щипали ей глаза. Дочь уставилась на нее.

– Мам, тебе грустно? Из-за папу?

– Он… – Слова застряли у нее в горле. Когда Ник умер, Уилла вызвала необходимые службы и наблюдала, как тело вывозят из дома на каталке, почти ничего не испытывая. В среду, когда эксперт-архитектор нанес сокрушительный удар по ее будущему, словно шарахнул шар-бабой[170] по обреченному дому, у нее не было слез. На нее больше ничто не действовало. Уилла покачала головой, отгоняя эту мысль. – Он выглядел как Яно, – промолвила она. – Я никогда этого не знала. Хорошо было бы, если бы знала.

– Серьезно? Ты не замечала, как они похожи?

– Совсем не похожи. – Уилла припомнила гримасу, которую состроила Тиг девице-готке при упоминании мнимой привлекательности Яно. Офигенной, если она правильно запомнила. Ее красивый Яно, просто еще один старичок.

Дочь вернула на место выкопанную землю и дерн над погребением, не оставив никаких следов, и стала спокойно собирать остатки пикника. Она великодушно не прокомментировала нежелание Уиллы признать сходство, простив ей извечный человеческий грех отрицания прошлого и желания считать себя неповторимым. Уилла огляделась вокруг: апрельский день был пронизан чистым прозрачным светом. Казалось, это было больше, чем она заслуживала.

– Раз уж мы здесь, я хочу кое-что поискать. Могилу.

– Чью? Мэри Трит?

Уилла вздрогнула от неожиданности.

– Ты знала, что она похоронена здесь?

– Я даже знаю, где именно.

Усадив Дасти обратно в коляску, они повезли ее по траве к асфальтированной дорожке, тянувшейся через всю территорию. За высокой чугунной кладбищенской оградой равномерно двигался поток машин, но здесь, внутри, все пространство принадлежало им. Они проследовали в самую старую часть кладбища, где надгробия отличались большим разнообразием: обелиски, горельефы, арки. Несколько откровенных фаллосов. Скульптуры ангелов. Многие имена почти стерлись с омытых многими дождями камней. Снова сойдя с асфальтированной дорожки, Тиг повела их к входу на участок с менее приметными памятниками, и вдруг – вот она, Мэри.

– Боже праведный! – Уилла присела рядом с памятным знаком. Он был таким же скромным, как и сама эта женщина, в сущности, даже не надгробие, а просто небольшая каменная плита высотой до колена и такой же ширины, со скошенной верхней плоскостью, на которой были высечены имя и даты: «Мэри Трит, 1830–1923». Выветрившийся гранит был ненавязчиво расцвечен венчиками желтых и зеленых лишайников, словно канальцами для души женщины, любившей папоротники и мхи. Уилла прижалась к камню лицом. После многомесячной игры в кошки-мышки, когда ей показалось, что она почти поймала Мэри, прежде чем потерять снова, здесь та оказалась настолько близко, насколько вообще возможно.

– Это то, что называют постаментом? – спросила Тиг. И у нее, стоявшей рядом, и у Дасти, сидевшего в коляске, головы были склонены настолько одинаково насмешливо, что Уилла чуть не рассмеялась.

– В чем дело? – удивилась дочь. – Разве это глупый вопрос?

– Нет. Формально такие камни действительно называют постаментами. Глупо то, что я это еще помню.

Уилла знала это потому, что десятилетия назад, в ее более доходные времена, она составила брошюру для фирмы, изготавливавшей надгробия. И ее мозг оказался устойчивым против искусства переменчивой жизни выбрасывать ненужное из головы человека. Уилла написала сотни статей о тысячах разных вещей и, вероятно, до сих пор могла все их перечислить, хотя ни одна из них не оставила прочного следа в ее сердце. Она прижала ладони к холодному камню и ощутила шершавость лишайника. Мэри прожила свою научную дисциплину – оба они ее прожили, и она, и Тэтчер, – с цельностью, заставившей их практически отказаться от собственных жизней. Родившись под знаком сдвига парадигмы, они предстали перед опрокидывавшимся миром. Уилла мечтала о такой самоотверженности, о чем-то, что вывело бы ее за пределы ее самой. Вывело бы из-под размокшей картонной коробки, которую она держала над головой, – чего бы она ни отдала, чтобы избавиться от картинки, которую Тиг внедрила ей в голову.

– А вон там похоронен кто-то еще из Тритов, – произнесла Тиг. – То есть я предполагаю, что это Трит. Там можно разобрать только «ит», но памятники похожи. Муж?

Уилла встала и пошла посмотреть.

– Муж. Вроде того.

Вот уж откровенно несуразная оправа для четы «он – она». Парный памятник был установлен гораздо дальше расстояния вытянутой руки. Больше походило на пресловутое «не приближаться на пушечный выстрел». Действительно, он был не совсем похож: чуть больше размером, углы прямые, никаких лишайников и плоский верх, принявший на себя весь удар разъедающих дождей. Надпись «Дж. Трит» почти стерлась. Даты высечены не были. Уилла знала, что Джозеф умер через несколько лет после отъезда в Нью-Йорк в погоне за свободной любовью и более обширной аудиторией. Виктория Вудхалл отвергла его, несколько последних лет жизни он посвятил мстительным попыткам опозорить ее и умер, не имея друзей. Мэри была вынуждена купить участок для них двоих. Вероятно, она завещала своим родственникам: «Только не слишком близко».

Мэри пережила Джозефа более чем на сорок лет. Наверное, большинство знакомых ей людей жалели ее как лишенную мужской защиты, а она жила увлекательно и так хорошо излагала свои мысли на бумаге, что, читая, Уилла будто слышала ее голос.

Тиг уселась на землю неподалеку, опершись спиной на чье-то удобное семейное надгробие, держа Дасти на коленях и любуясь недвижимым имуществом Мэри. Уилла присоединилась к ним. Ребенок дремал. После обеда его сморил сон.

– Откуда ты узнала, что ее могила находится здесь?

– У меня тут много знакомых, – усмехнулась дочь.

Уилла знала, что Тиг приходит сюда часто. Логично предположить, что, случайно наткнувшись на знакомое имя, она запомнила место. Благословенные десять минут они сидели молча, не было необходимости заполнять словами малое расстояние между матерью и дочерью. Уилла отвела взгляд от могилы и осмотрела ровное пространство, открывавшееся перед глазами: огромные деревья с воздетыми вверх руками-ветками, пестрый сад камней около их ног, располагавший к размышлениям. Флажки, расставленные там и здесь и символизирующие вспышки патриотизма, отполыхавшие и перегоревшие.

– Я знаю, что ты часто ходишь сюда, – произнесла наконец Уилла. – А зачем?

– Мне здесь спокойно. Все эти люди мертвы.

– Не вполне обычное место, согласись.

– Да. Но я не суеверна. Просто… тут как будто видишь все эти жизни. Многие из них начинались в этом городе, здесь и закончились.

– Коренные жители.

– В буквальном смысле. Большинство гробов уже сгнило, особенно в старых захоронениях, до того как люди стали защищаться от попыток спасти их тела от углеродного цикла.

Уилла невольно улыбнулась. Только ее дочь могла увидеть угрозу в бальзамировании.

– Значит, ты считаешь, что нам следовало изъять деда из банки и переработать?

– Ты бы согласилась?

– Конечно. Можно и освободить. Если мы найдем теперь то место.

Тиг была довольна.

– Сосновый гроб с телом внутри, никаких консервантов. Именно таким образом ушло под землю большинство этих людей. Теперь они внутри этих деревьев. Разве ты не хотела бы в конце концов быть там же, мам? В таком дереве, как это?

Уилла посмотрела на дуб над их головами. Его ствол был памятником жизнестойкости, а ветви, соприкасавшиеся розоватыми новорожденными листочками, – памятником нежности. Кто бы отказался окончательно упокоиться в таком дереве, как это?

– Кроме того, – добавила Тиг, – глядя на всех этих людей, давно ушедших, я напоминаю себе о необходимости быть терпеливой. Порой ожидание меня раздражает.

– Ожидание чьей-то смерти?

– Честно признаться, да. Эти типы, которые сейчас все держат в своих руках, такие старые. Нет, мам, правда. Они старше тебя. Их представления о смысле жизни сформировались в девятьсот пятидесятых – шестидесятых годах. Когда казалось, что в мире всего будет полно. И свои представления они применяют к сегодняшнему дню. Это нелепо.

В ее соображениях, какими бы нервирующими они ни были, Уилла видела смысл.

– Значит, ваше поколение ждет своего шанса. Помню, мы тоже так себя ощущали. Но, к сожалению, у нас нет никаких гарантий. Как не было их у этих бедолаг. – Она указала на семейное надгробие: Фрэнк и Эмма, оба родились в 1859 году, произвели на свет четверых детей, все дети умерли в 1888 году, как и Фрэнк.

– Да, Керигсы. Я еще раньше обратила на них внимание.

Уилла представила эту Эмму, которая отчаянно старалась спасти мужа и детей, младший из которых был еще грудничком, от какой-то лихорадки. Потом проводила их до этого места, похоронила и вернулась в опустевший дом. Может, соседи сторонились ее как тифозной парии.

– Не слишком большое утешение.

Дасти спал, лежа поперек колен Тиг в картинной позе полной расслабленности: головка откинута назад, ротик приоткрыт. Уилла вспомнила дни, когда он сопротивлялся сну так, словно в нем заключалась смерть. Положив ладонь ему на животик, Тиг, казалось, размышляла о трагедии Керигсов.

– Дело в том, мам, что секрет счастья заключается в малых ожиданиях. У нас перед глазами – подтверждение тому. Если ты не потерял в один год мужа и всех детей, улыбайся! Тебе повезло.

– Значит, вот во что ты веришь в результате моего воспитания? В малые ожидания?

– А во что бы ты хотела, чтобы я верила?

– Ты можешь быть кем захочешь. Стремись к звездам – ну и так далее.

– Я наблюдала, как вы с папой это делали – стремились к звезде пожизненного профессорского места, – и мне это не кажется заманчивым. Вы так старались обрести надежное положение, что вам не хватало сил и времени на то, чтобы сделать из нас всех сколько-нибудь долгосрочное сообщество.

– Чтобы выразить это, есть способы поделикатнее.

– Но не проще.

Три слова. Уилле хотелось встать и уйти и от своего критичного ребенка, и от родительских обязанностей – вырваться из этой мучительной ленты Мёбиуса. Сначала день у них складывался идеально. Естественно, что-то должно было взорвать его. Уилла поднялась так стремительно, что на мгновение картина перед глазами покачнулась. Она отряхнула джинсы, прислушалась к пульсировавшему в голове: уходи, уходи. Похоже, ее только что обвинили в склонности к кочевой жизни. Или нежелании окопаться. Но она же окапывалась!

– И ты думаешь, что можешь быть матерью, – произнесла она, воздвигаясь над своей миниатюрной дочерью с ребенком на коленях и нависая над ней едва ли не угрожающе. Потом снова села. – Полагаю, твоя цель – зажить в каком-нибудь идеальном месте и дать возможность Дасти пустить корни.

– Идеальных мест не существует. Не будь такой обидчивой.

– Что ж, Тиг, неделька выдалась та еще. Я только что выяснила, что наш дом подлежит сносу.

– Мама, вечная мерзлота оттаивает. На миллионах акров.

Уилла попыталась понять связь.

– А я, мол, волнуюсь из-за своего дома – ты это хотела сказать?

Тиг покачала головой.

– Это так… страшно. Нам предстоит пройти через огонь и воду, мама. Через ураганы, с которыми мы не сможем справиться, столько людей останутся без крова. Не только без дома, но и без места на земле. Города уйдут под воду. И что потом? Ты не сможешь осесть на одном месте, поскольку места как такового не будет.

Уилла зажала сложенные ладони между коленями, отказываясь верить во все это.

– На Ближнем Востоке и в Северной Африке почти не осталось воды. Азии, наоборот, грозит затопление. В Сирии – дистопия[171], в Сомали, Бангладеш – дистопия. Повсюду погода, какой прежде не было. Таяние вечной мерзлоты означает, что у нас осталась одна минута, чтобы остановить и обратить этот кошмар вспять, иначе он остановит нас.

– Черт побери, Тиг! И ты хочешь растить ребенка?

– Я не собираюсь рожать, но этот уже здесь. – Она погладила буйное облако волос малыша легким, как перышко, прикосновением. – Я не хотела задеть твои чувства, мама. Вы с папой делали все, что могли. Но правила изменились, и тяжело видеть, как люди продолжают поступать так же, будто речь идет об обычном бизнесе.

– Все правила? Неужели?

Дочь кивнула, словно семенная головка качнулась на стебельке. Она смотрела не на мать, а на могилы.

– Люди способны менять взгляды по мелочам, но что касается серьезных проблем, они скорее умрут, чем изменят свое к ним отношение. Израсходовавшая ресурсы планета становится смертельно опасна для них, а они продолжают жить, полагая, что закрома никогда не оскудеют. Без обид, мама, но ты в этом смысле ничем не отличаешься от папу. Желаешь хороший дом, принадлежащий только тебе; хочешь, чтобы у твоих детей всего было больше, чем у тебя.

– Я человек, Тиг. Мы живем, потребляем. Так и должно быть.

– Когда все вокруг думают так же, как ты, невозможно даже осознать, во что ты веришь.

– Большинство из нас не видят дальше собственного носа, а ты по каким-то причинам видишь?

Тиг усмехнулась:

– Такая уж я особенная.

– Я серьезно спрашиваю.

– У меня на кону меньше. Вы с папой постоянно крутились как белки в колесе, Зик тоже, но я никогда не надеялась, что у меня много шансов. Особенно притом, как Зик твердил мне с самого моего рождения, что я безмозглая карлица-неудачница. Это заставляет более трезво посмотреть на свои перспективы.

Сердце Уиллы сжалось при мысли, что ее дочь переживала такую душевную травму, а она сама смотрела в другую сторону. Брат и сестра дразнили друг друга, это нормально. У каждой матери втайне есть любимчик, но Уилла тщательно старалась не выдавать своих предпочтений. Тиг выглядела непроницаемой, даже надменной. Одно за другим эти оправдания доходили до Уиллы, и она начинала понимать, что случается, когда отказываешься видеть дальше собственного носа.

– Мне всегда казалось, если я что-то и умею по-настоящему, так это быть матерью, – произнесла она. – Но то, что ты сейчас сказала, свидетельствует о моем полном провале.

Тиг помолчала, глядя на малыша у себя на коленях.

– Человек может преуспевать и терпеть поражение одновременно. Вероятно, своим отношением ко мне ты помогла мне стать самой собой.

– Жестоко. – Уилла кивнула. Не совсем этого она пожелала бы какому бы то ни было ребенку. А равно его матери.

– Я хотела сказать, что это сделало меня более гибкой. Знаешь, что странно? Порой то, что ненавидишь в себе, восхищает тебя в других. Например, Хорхе. Мне нравится, что он такой взрослый, и я понимаю: это потому, что его никто не опекал. По отцовскому ведомству у него – полный ноль.

– Я как раз хотела об этом спросить.

– Да там старая история – исчезнувший отец. Их маме пришлось вроде как сказать: пакуй свою коробочку для завтрака сам, m'ijo[172]. Нет, они не были нуждающимися. Мать купила этот дом. Но Хорхе было восемь лет, когда он получил первую работу. Хорхе трудился на своего дядю, продавал пиво туристам на Плайа-Кондадо.

– Спасибо, мне стало легче. Я не сдавала тебя напрокат в качестве официантки, когда ты училась во втором классе.

Тиг рассмеялась.

– Ты хотела, чтобы мы были счастливыми. Не настолько самостоятельными, но все же. Чтобы были хороши в работе и любви. Всего этого мы желаем и для Дасти. Но ему нужна другая мама. Система поощрений в то время, на какое придется его жизнь, станет совершенно иной. Он должен будет научиться довольствоваться тем, что у него есть.

– В общем, не ждать ничего – и ничего не получать.

– У Дасти нет выбора. Он родился в эпоху, когда бесплатные обеды закончились. Дружба, вероятно, будет цениться выше денег, поскольку стремление иметь их слишком для многих станет отравой. Мы этого не просили, просто это то, что нам досталось.

– «И ни в чем не будешь иметь недостатка»[173].

– Не проматывай – да не будешь нуждаться.

– Но если ты права, то Зик тоже прав. Не можешь взять взаймы у будущего – приходится красть у настоящего. Ты предлагаешь мне сценарий в духе Безумного Макса[174] про пиратов, гребущих все, до чего дотягиваются руки, но я не могу принять его. Он слишком ужасен.

– Серьезно, мама? Однако он уже воплощается. Один процент «братства» наложил лапу на значительную часть пирога. Они владеют страной, их бог – свободный рынок, а большинство людей настолько не понимают угрозы, что даже не задают вопросов системе. Если что-то приносит выгоду, это хорошо по определению. Если оно растет, ты должен отступить в сторону и дать ему дорогу. У свободного рынка точно такая же мораль, как у раковой клетки. Даже Зик знает, что это правда.

– Он старается привносить в процесс моральные принципы.

– Что имеет такие же шансы на успех, как попытка договориться с раковой клеткой. Ему это известно, мама.

– Когда бочка будет вычерпана до дна, что дальше? Учить Дасти воровать?

– Или подбирать и использовать то, что выбрасывают другие.

Уилла вспомнила, как с самого начала сын предупреждал, что Тиг научит Дасти рыться в мусорном баке.

– Я ценю твое мнение, но одежда из магазина секонд-хенд – одно, а «подержанная» еда – это уж слишком. Или «подержанный» бензин для твоей машины.

– Ты не видишь этого, поскольку неправильно смотришь. Прямо у тебя на глазах куча всего пропадает впустую. Постоянно. Мы плаваем в море выброшенных на ветер вещей.

Дасти зашевелился. Боясь разбудить его, они старались не повышать голоса. Теперь опасность перейти на крик миновала.

– Всю зиму я кормила семью чечевицей и спала в спальном мешке. Экономила туалетную бумагу. Я устала от бережливости. Объясни мне, что еще я трачу впустую, и я приготовлю это на обед.

– Ты все равно что-то тратишь впустую, мама. Все тратят.

Уилла промолчала. Дасти открыл глазки и, моргая, глядел на деревья и небо, а потом на Тиг. Он улыбнулся, и она тоже.

– Конкретнее, – попросила Уилла.

Дочь так долго смотрела через чугунную ограду на улицу, что у Уиллы возникла мысль: уже не победила ли она Тиг в споре?

– Ладно, – наконец сказала дочь. – За тридцать секунд мимо проехало четыре машины, в каждой из которых сидел только один человек. Это означает, что минимум двенадцать рейсов до того места, куда они направляются, сделаны порожняком. Умножь на сто двадцать, получится более тысячи рейсов в час.

– Теоретически. Лично мне от них никакой пользы.

– Все можно организовать. И люди уже так делают. На Кубе это официальный род деятельности. El Amarillo.

– «Желтый»?

– Можно перевести как «Парень в желтом». Это и мужчины, и женщины. Они носят желтую форму и стоят на главных пересечениях дорог. Их все сразу узнают. Это лишь один пример того, как извлечь пользу из скрытого ресурса. – Она подняла Дасти и понюхала его попу. – Фу, мистер!

Пошарив в кармане коляски, Тиг достала пластмассовый пакет с влажными салфетками и положила Дасти на траву. За долгие годы жизни Уилла никогда не меняла младенцу матерчатого подгузника. Ни разу.

– Так этот «Парень в желтом», он кто? Нечто вроде диспетчера «Убера»?

– Нет, проще. Нечто вроде общенациональной транзитной службы. Если тебе нужно куда-то поехать, ты подходишь к ближайшему Amarillo и сообщаешь ему, куда направляешься. Если находишься в машине, где имеются свободные места, ты обязан остановиться. Это закон. Он спрашивает тебя, куда ты едешь, и подбирает тебе попутчика.

Попа была протерта, и смена подгузника проведена безо всякой суеты. Уилла представила неудобные булавки, но Тиг пользовалась подгузниками с кнопками, которые прекрасно держали края на месте.

– Это отличная работа. И платят за нее хорошо. – Она втиснула Дасти обратно в комбинезон и затолкала вонючую тряпочку в пакет. – Она требует навыка работы с людьми. Не то что: кто первый пришел, тот первый и поедет. Он отдает предпочтение беременной женщине или тому, у кого дело, не терпящее отлагательства. Ему необходимо быть справедливым, чтобы все остались довольны. Чтобы все доехали туда, куда им нужно, и все машины были заполнены. Всегда.

– А если тебе просто хочется поехать куда-нибудь одному?

– Поступись. Мам, это же из прошлого века. Во всяком случае, именно так я познакомилась с Тото. Помнишь, я рассказывала тебе, что путешествовала автостопом и добралась с ним до Баямо?

– Тебя подсадил к нему «Парень в желтом»?

– Да. Это как «Тиндер»[175] с практической выгодой. Я знаю много пар, познакомившихся в машинах по дороге куда-нибудь, куда нужно было обоим.

– По-моему, люди хотят быть более самостоятельны в выборе своей судьбы.

– Они вспомнят о самостоятельном выборе, когда очередной ураган затопит Гарден-стейт-паркуэй[176].

Уилла вспомнила печальный маленький плакат во дворе разорившейся фермы: «Дорогая мать-природа, пожалуйста, прогони „Сэнди“!»

– Ты права. Они не будут искать причин, связанных с деятельностью человека. Они просто обезумеют.

– Да. Пока не доберутся сюда. – Тиг посадила Дасти в коляску и пристегнула, готовясь к отъезду. – Вот тогда они начнут немного смягчаться.

Они двинулись обратно, попытались найти место, где недавно погребли капсулу времени Ника, и пригласили его поучаствовать в пищевом круговороте. Теперь Тиг пребывала в благодушном настроении. Когда они снова выбрались на асфальтированную дорожку, по которой идти было легче, она обняла Уиллу за плечи, и они вместе покатили коляску.

– Бедная мама, – произнесла Тиг, склонив свою «пружинистую» голову ей на плечо. – Я знаю, это ощущается как конец света, когда ты не можешь иметь то, что хочешь. Но это не конец света. Есть и другие радости.

– Не хочу тебя огорчать, но эта сказка с бородой. Моя мама часто повторяла: «Если Господь закрывает перед тобой двери, он открывает тебе окно».

Прежде чем возразить, Тиг из вежливости сделала вид, будто секунды две подумала.

– Нет, это не одно и то же. Я говорю другое: когда Господь хлопает дверью у тебя перед носом, похоже, дело дрянь. Вероятно, ты скоро окажешься под обломками. Но это ничего, потому что без этого дерьма над головой ты останешься под открытым ясным небом.

– Без крыши над головой чувствуешь себя так, словно можешь умереть.

– Да, но можешь и не умереть. Только вот продолжая собирать кирпичи и рассовывая их по карманам, ты точно не выберешься из завала. Что нужно делать, так это искать голубое небо.