– Кто-то стрелял! На Лэндис-авеню.

Это был вахтер мистер Гоуби, появившийся в дверях кабинета Катлера. Первым побуждением Тэтчера было обрадоваться перерыву в работе. Потом он станет жалеть об этом многие годы.

Катлер вскочил со своего полосатого диванчика, подняв руку с раскрытой ладонью, словно сдавался. Его вассалы продолжали сидеть в молчаливом изумлении. На сходку были призваны ораторское искусство, французский язык и счетоводство, потому что они всегда соглашались с Катлером, а также Тэтчер, который не соглашался с ним никогда.

– Полицию вызвали? – спросил он. – Или врача?

Гоуби стоял с отвисшей челюстью и слезящимися глазами перед собранием учителей, рассевшихся на нарочито роскошных креслах. Тэтчер попросил об этой встрече, намереваясь обсудить вопрос о досрочном завершении весеннего семестра, поскольку многие семьи нуждались сейчас в своих сыновьях для подготовки полей к посадкам. Апрель – самый подходящий для этого месяц. Тэтчер был удручен тем, что постоянно недосчитывался кого-нибудь из учеников, даже Джованну Персичетти не отпускали в школу, так как она должна была ухаживать за сестрой, которая упала в чан с кипятившимся бельем. Подобные события реальной жизни ничего не значили для Катлера. Он непреклонно стоял на том, чтобы продержать учеников в школе до июня, а отсутствующих считать злостными прогульщиками.

– Объясните же, – подстегнул бедного Гоуби Тэтчер. – Кого-нибудь ранили?

– Говорят, что это Лэндис.

– Лэндис ранен?! О Боже! – Катлер побледнел.

Гоуби заморгал.

– Говорят, это Лэндис выстрелил в человека.

– О! – Катлер медленно опустился на диван. – Наверное, у него была веская причина.

Мисс Хирстбергер согласно кивнула, ораторское искусство и счетоводство – вслед за ней.

– Пойду посмотрю, что там случилось, – произнес Тэтчер, радуясь, что появилась причина улизнуть. Час расплаты наступил: Катлер потребовал, чтобы Тэтчер отрекся от Дарвина, иначе первого апреля он не обнаружит в своем почтовом ящике письма с новым контрактом на осенний семестр. Катлер обвинил его в упорной самоизоляции. Нынешнее совещание, вылившееся в очередной спор, только лишний раз убедило его в этом.

Выйдя на улицу, Тэтчер сообразил, что надо было расспросить Гоуби о подробностях, но услышал мужские крики прежде, чем добрался до угла Лэндис-авеню, а оттуда уже можно было и увидеть суматоху, творившуюся перед зданием, где располагались редакции газет. С удовольствием он подумал о своем друге Карруте, который только что получил кучу сенсационных заголовков, если капитан действительно кого-то убил.

Тэтчер пробился через скопление остановившихся экипажей и норовистых лошадей, утреннее пятничное движение полностью застопорилось. Онемев и лишившись внимания публики, мальчишки-газетчики замерли среди дам в мехах, с покупками, державших за руки детей. Тэтчер отступил, чтобы дать дорогу двум мальчикам, несшим большую стеклянную панель; отвлекшись от своей цели, те сворачивали в толпу. Полли будет безутешна, что пропустила это. Каррут наверняка находился где-то внутри, просто его пока не было видно, хотя Тэтчер почти безошибочно узнал наборщика Хэнка Уилбура, который однажды выпивал с ними. Бедняга Хэнк – если это был Хэнк – казался совсем потерявшим голову, мял в руках шляпу и тряс головой, стоя посреди широкого круга, образованного полицейскими. Тэтчер прежде не видел в Вайнленде такого скопища медных пуговиц и круглых шлемов. Все взгляды были направлены на несчастного Хэнка. Жертву грузили на повозку; сквозь толпу Тэтчер заметил, как несколько мужчин, наклонив носилки, задвигали их туда. Кучер щелкнул хлыстом, и лошади рванули по улице. Однако трудно было представить причину, по которой сам «инспектор манежа» мог отсутствовать на столь выдающемся цирковом представлении.

Тэтчер не увидел никого, кто нуждался бы в экстренной помощи. С равным успехом он мог прочитать о происшествии в завтрашней «Индепендент» или пойти домой и выслушать версию Роуз и Аурэлии, а она же у них уже была и, безусловно, благоприятная по отношению к преступнику, если это был Лэндис. «Наверное, у него имелась веская причина», – первое, что сказал Катлер. Глядя через улицу в поисках пути отхода, Тэтчер остановился, чтобы пропустить проезжавшую мимо модную коляску, принадлежавшую Данвидди, – одну из их нескольких модных колясок, поправила бы его Полли, – в которой сидели Леверетт в остроносых сапогах и его хмурый кругленький отец. Тэтчер коснулся шляпы, но они его не заметили, как свойственно таким людям. Кошачья лапка и Жабрей – данные им ботанические названия позабавили его, и он поделился ими с женой. Она возмутилась. Роуз всерьез верила, что он завидует деньгам и положению ее друзей, хотя на самом деле именно их подобострастие перед этими фетишами отталкивало Тэтчера. Он не испытывал угрызений совести за эту неприязнь, она была взаимной. Каждый час, проведенный Роуз с Данвидди, выходил за пределы понимания ее мужа. А часов этих становилось много.

Когда коляска проехала, Тэтчер увидел прямо перед собой помощницу Мэри – пушистый маленький «коровячок». Сельму. Она переходила улицу, направляясь к нему с корзинкой, свисавшей с правой руки, а левой крепко держась за Уиллиса Честера. Удивительно, но скорее Уиллис, его крохотный бывший ученичок, переводил Сельму через Лэндис-авеню. Она первой заметила Тэтчера и отпустила руку Уиллиса, точнее, высвободила свою, и, опустив голову и зардевшись, окликнула:

– Мистер Гринвуд!

– Мистер Гринвуд! – эхом повторил Уиллис. – Вы не в школе?

– Так же как и ты, Уиллис. Мы не видели тебя там с самых каникул.

– Да, сэр, я слинял. Нашел себе подходящую работу в пекарне Кили.

– Вот как.

– Да, сэр. На праздники им нужны были лишние руки – торты печь, а когда Рождество закончилось, предложили остаться.

– Наверное, ты отлично работал.

Уиллис зарумянился от гордости мужчины, имеющего оплачиваемую работу, и нарочито заявил свои права на Сельму, снова взяв ее за руку. Это не укладывалось у Тэтчера в голове – Уиллис, Сельма. Двое детей. Уиллис был самую малость выше Сельмы, а та – едва ли выше крепкого кустика пиона.

– Как поживаешь, Сельма? Помнится, у тебя было твердое мнение насчет тортов и пирогов. Вам с Уиллисом, вероятно, есть о чем поспорить.

Она зарделась еще больше. Тэтчер поискал Мэри, хотя знал, что не найдет. Служанка и хозяйка были коллегами в лесу, однако с поручениями в город Сельму посылали одну. В этом большей частью и заключались ее обязанности. А сегодня город особенно не подходил для человека, плохо сочетавшегося с сутолокой, как сказала бы Мэри.

– Вы с работы или на работу? – обратился он к обоим.

– И то и другое, – ответил Уиллис тоном бывалого трудяги. – Я закончил. Папа будит меня, когда возвращается с ночной смены на кладбище, и я обхожу весь наш район, стучу в окна и поднимаю тех, кто работает в раннюю смену. Мне за это платят по пять центов с носа в неделю – за то, что бужу их. И еще затемно успеваю к Кили, печь хлеб. В общем, сейчас я уже свободен. А Сельма еще должна кое-куда сходить. Мы встречаемся посередине.

– Иногда, – уточнила она.

– Мы с Сельмой собираемся пожениться, – сообщил Уиллис.

– Пожениться? А сколько вам лет?

– Пятнадцать, – ответили они, не очень убедительно.

– Мистер Гринвуд, – добавила Сельма, – моя хозяйка, мисс Трит, не должна этого знать. Хорошо?

Белобрысый малыш Уиллис, которого Тэтчеру всегда хотелось накормить где-нибудь за пределами классной комнаты, как бездомную собачку, теперь еще до рассвета колотит в окна соседей, чтобы те не опоздали на завод. А потом печет для них хлеб насущный. И уже лелеет матримониальные планы. Самое маленькое семя может стать деревом.

– Я не скажу мисс Трит о вашей помолвке, – пообещал Тэтчер, понимая, что собщить следовало бы. Казалось, Сельма и Уиллис ждали, когда он отпустит их. За ту минуту, что они разговаривали, толпа еще увеличилась и сделалась более шумной. – Вы знаете, что за стрельба здесь была?

– Да, сэр, – кивнул Уиллис. – Между капитаном Лэндисом и мистером Каррутом.

– Боже милостивый! Невероятно! – У Тэтчера едва не подкосились ноги. Неукротимый агитатор. – Каррут его убил?

– Лэндис убил Каррута.

– Нет! – воскликнул он, все еще мысленно представляя, как его приятель, возвышаясь над толпой на Сливовой улице, вскидывает пистолет и стреляет в Лэндиса. Разумеется, ничего подобного не происходило. Но и обратный ход событий невозможно было понять.

– Так и есть, – подтвердил Уиллис. – Хэнк Уилбур видел своими глазами. Лэндис вошел прямо в дверь и наповал застрелил Каррута.

– Откуда вы знаете? – Тэтчеру было трудно дышать.

– Так мы стояли прямо вон там! Я ждал, когда Сельма выйдет из галантереи, и тут на лестницу с воплями «Помогите, убили!» выскочил Хэнк. Он и сейчас там, с полицейскими. Слушайте, сэр, Фрэнк Лэдд тоже все сам видел.

– Вы хотите сказать, что Лэндис и Каррут подрались? Здесь, сегодня?

– Нет, сэр. Каррут ничего от него не хотел, но Лэндис выстрелил ему в затылок. – Казалось, ввиду важности информации Уиллис даже стал выше ростом. Тэтчер стоял, молча качая головой.

– Не может быть.

– Говорят, это из-за статьи, которая вышла в его газете вчера. О том, что жена капитана чокнутая. Капитан этого не стерпел, так утверждают.

Тэтчер читал заметку в «Индепендент» – маленькая комическая белиберда о человеке, который дал своей жене пистолет для самозащиты, а та перестреляла всю посуду. Обычная сатирическая чепуха Каррута. Имена не упоминались. Никакой причины для кровавой мести.

– А где? – спросил он.

– Фрэнк говорит – в затылке.

– Нет, я спрашиваю, где это все случилось? Если Лэндис застрелил Каррута, то где он это сделал?

– В газетной редакции. Лэндис вошел и спросил: «Где Каррут?» Потом двинулся в печатную комнату, а дальше только бум! – и Лэндис вышел, вопя: «Я убил его, я должен был! О, моя бедная безумная жена».

Странно. Народные предводители так себя не ведут. Пока Тэтчер подыскивал слова, чтобы задать следующий вопрос, Уиллис вознамерился убраться вместе со своей суженой из этого бардака, устроенного стариками.

– Постой, Уиллис! Где они сейчас?

– Лэндис сбежал, как говорят. Сообразил, что его сразу упекут в каталажку.

– А Каррут?

Уиллис приподнял плечи и закатил глаза к небу.

Но Каррут не был на Небесах. Во всяком случае, не совсем. Все газеты Восточного побережья опубликовали отчеты о стрельбе в субботних и воскресных выпусках, кроме «Индепендент». Та, естественно, молчала. «Вайнленд уикли» сообщила, что после досадного происшествия Каррут спокойно пребывает дома без серьезного ущерба для здоровья.

– Ради Бога! Он получил пулю весом с пол-унции в голову! – кричал Тэтчер.

Роуз сидела, съежившись. Аурэлия поставила чашку с чаем на стол и уставилась на него. Полли осторожно наблюдала за происходящим с диванчика, держа на коленях тарелку с мясом в подливке. Теперь они ели в гостиной, потому что в столовой обвалился потолок. К величайшему сожалению Роуз и Аурэлии, одним из печальных последствий этого обвала было то, что приходилось, постоянно извиняясь перед новыми друзьями, Данвидди, откладывать приглашение их к себе домой.

Бруклинская «Игл», нью-йоркские «Сан», «Гералд» и «Трибьюн», филадельфийская «Ивнинг стар» и многие другие газеты поместили броские статьи о стрельбе в Вайнленде. Тэтчер знал об этом лишь потому, что «Уикли» перепечатала обширные фрагменты из этих источников – во всех происшествие описывалось как акт самозащиты. Да, Лэндис направил пистолет на безоружного человека и выстрелил ему в затылок. Но человек с пистолетом был разгневан. Его жену, хрупкую болезненную женщину, обвинения ренегата-журналиста в адрес ее мужа довели почти до безумия.

– «В нынешние времена, – вслух читала Аурэлия царственным тоном, держа «Уикли» на расстоянии вытянутой руки, чтобы сфокусировать зрение, – состоятельным и успешным людям приходится терпеть злобную зависть менее трудолюбивых людей, чьи ложные обвинения преследуют этих идеальных мужей нашего общества даже дома. Так больше продолжаться не должно».

– Вы цитируете газету убийцы. Вы это понимаете?

– Тэтчер! – вскричала Аурэлия, роняя газету на колени. – Капитан Лэндис не убийца!

– Уверен, вы молитесь за выздоровление Каррута. Не из добрых чувств к человеку, в которого хладнокровно стреляли, а чтобы избавить Лэндиса от клейма преступника.

– Ты ведешь себя так, будто знаешь этого Каррута, – проворчала Роуз.

– И что, если знаю?

– Нет, не знаешь. Иначе ты бы так не расстраивался. Сядь, пожалуйста, ты вышагиваешь, как арабский конь.

– Я не желаю, чтобы ты со мной обращалась как со своей проклятой рябой лошадью, – заявил он.

– Ну, во всяком случае, ты должен что-нибудь съесть, – сказала она, успокаиваясь, но не испугавшись, а потом добавила: – И Марвел – не моя лошадь, хотя спасибо, конечно.

Такой Тэтчер узнал Роуз только в последнее время. По мере того как распалялись конные страсти, жажда иметь ребенка убывала, похоже, вместе со всеми прочими потребностями в Тэтчере. Он стоял около окна, глядя на улицу через свинцовые переплеты. Мэри вышла из дома в длинном пальто и толстом шарфе кирпичного цвета. Во время своих частых визитов он видел, как Сельма всю зиму вязала эту жуткую вещь в свободные минуты. Теплый шарф для хозяйки, предположительно акт преданности, он был призван смягчить новость о том, что Сельма скоро уйдет от Мэри к Уиллису Честеру. Круговорот идиотизма и предательства, который человеческие существа называют любовью, постепенно освобождал Тэтчера из своего плена.

– Съешь кусочек седла барашка, миссис Бриндл весьма недурно приготовила его в мятном студне.

Он повернулся и посмотрел на жену: она жестом указывала на тяжелое блюдо, балансировавшее на этажерке так, словно там ему и было место. Благослови Господь миссис Бриндл, по-прежнему трудившуюся в своей цокольной кухне – единственном еще не поврежденном убежище в этом полуразвалившемся доме. Грейси ушла от них после многомесячных жалоб на холод, сырость и повсюду отваливавшуюся штукатурку. Но миссис Бриндл ничто не могло выбить из колеи. С выражением безрассудной решимости на лице она продолжала готовить полные обеды день за днем, исправно доставляя их наверх и подавая среди руин. Это единственное, что она умела делать, как Аурэлия умела лишь обожать своего капитана, а Роуз – разочаровываться в муже. Каждый офицер и матрос нес свою верную службу на тонущем корабле.

– «Наша журналистика слишком субъективна, – продолжила читать Аурэлия, – и с каждым годом положение ухудшается. Если одного общественного мнения недостаточно, чтобы переломить эту тенденцию, пресса должна искать защиты от собственных порочных элементов через посредство более строгих законов о клевете».

– Аурэлия, каждую неделю вы читаете в этой самой газете раздел «Злоба дня». Всякий сгоревший сарай, всякий пьяный голый бродяга в переулке, всякий упавший в колодец ребенок – разве это недостаточно субъективно?

Брови Аурэлии подскочили к краю кружевного чепца. Она вернулась к чтению. Полли ела молча, с несвойственной ей подавленностью. Сцилла и Харибда лежали около ее ног, провожая глазами каждый кусочек от тарелки до ее рта. Собаки явно чувствовали себя неуютно из-за нарушения человеческого распорядка действий и были взволнованы близостью еды.

– Леверетт говорит, что этот человек – злодей, – тихо произнесла Роуз, обращаясь к Тэтчеру так, словно у нее есть сведения еще более мрачные. – Мистер Лэндис заключает деловые соглашения за границей, и ему требуется больше рабочих рук из Европы. Думаю, много – для новых заводов и сельскохозяйственных объединений. Но теперь он не сумеет их привлечь.

– Понимаю. Крестьяне устали от его ложных обещаний.

– Из-за этого подлого Каррута! Негативные и оппозиционные репортажи, которые он печатает, отпугивают их.

Как обрадовался бы его друг, услышав, что газета доходит до читателя, даже через океан. Вот уж поистине крушение стен иерихонских. Тэтчер не хотел допускать даже мысли, что этот крупный сильный человек умрет. Только не сейчас, когда солнце набирает силу и последние мартовские дни раскрывают почки на деревьях. Из слухов, ходивших по Вайнленду в ту неделю, Тэтчер выделил два, которым можно было верить: Лэндис находится в Бриджстоунской тюрьме, а Каррут пока жив.

Отыскать дом было нелегко. Тэтчер нашел коллегу Каррута в редакции «Индепендент», точнее, увидел его через стеклянную панель запертой двери, но парень не впустил его. Это был не Хэнк Уилбур, кто-то помоложе, он стоял, склонившись над верстальным столом, и укладывал литерные колодки, дугой выгнув свой юношеский позвоночник. Сколько ни стучал Тэтчер в дверь, ни кричал через стекло, заверяя, что он друг, доказать этого он не мог. Парень на секунду выпрямился, испуганно покачал головой и вернулся к срочному делу – вероятно, набору некролога о своем работодателе. Несколько минут спустя наборщик подошел к двери и печально опустил жалюзи, оставив Тэтчера с ощущением униженности. И бесполезности в качестве друга. Как он мог быть настолько нелюбопытным по отношению к семье и дому Каррута? Впрочем, наверное, дело было в привычке Каррута избегать подобных разговоров из предосторожности, в избытке проявленной теперь и этим молодым человеком. У Каррута имелись враги, несомненно. Однако Тэтчер не представлял, насколько они были наглыми и опасными.

Он двинулся наугад, руководствуясь чутьем. Терраска маленького дома в итальянском квартале, где они с другом несколько раз топили свои горести в вине, сейчас была полна людей, пребывавших в настроении преждевременных поминок. Даже в этот час позднего утра мужчины, пришедшие с ночной смены, толпились на ней, чтобы смягчить друг для друга горестный удар и выразить сочувствие. Они говорили о своем друге так, словно он являлся мэром альтернативного Вайнленда, находившегося тут, за углом, где невидимые трудяги имели более плотные тела, решительные голоса и зарплаты посолиднее. Они направили Тэтчера прямо по переулку к коттеджу с колючим кустом еще оголенной розы, протянувшей ветки сквозь забор, и рыжеволосым ребенком, бившим в жестяной барабанчик на переднем крыльце.

– Мистер Ури Каррут – твой отец?

Мальчик поднял на Тэтчера глубоко посаженные глаза, которые он сразу узнал. Эффект был ошеломляющим: огромные усталые глаза на лице ребенка не старше шести лет.

– Я тут, чтобы спрашивать: кто идет?

– Понимаю. Ты дозорный. Можешь пойти сказать своей маме, что я – друг ее мужа, Тэтчер. Или мистер Гринвуд. Школьный учитель.

Мальчик замялся, вероятно обескураженный слишком большим выбором. Рука, державшая барабанную палочку, вяло опустилась.

– Полагаю, ты не собираешься бить в барабан внутри дома? Чтобы у твоего папы не разболелась голова?

Широко раскрытые глаза изучали Тэтчера.

– Папа ушел. Он здесь, но не знает этого. – Мальчик исчез, оставив Тэтчера в горести. Ушел.

Миловидная миссис Каррут в поблекшем синем фартуке проводила его в дом, и вид его с первого взгляда поразил Тэтчера. Столько жизни оказалось сосредоточено в единственной комнате, одновременно служившей кухней, гостиной, детской и больничной палатой. Возле маслобойки сидел желтый щенок, навостривший уши при появлении незнакомца. Услужливые близнецы-подростки в одинаковых белых чепчиках, завязанных под подбородками, суетились вокруг кровати. Сестренка помоложе сидела неподалеку с миской и ложкой, а на полу – мальчик без барабана, ненамного старше того, который встретил Тэтчера снаружи. В центре этой маленькой вселенной, на кровати или чем-то вроде кресла, подоткнутый подушками, лежал Ури во фланелевой пижаме. Нижняя часть его тела была погребена под пледами, а голова так обильно забинтована, что он напоминал раджу в чалме. Ури, будь он в сознании, такое сравнение позабавило бы. Глаза у него были открытыми, но неподвижными, отрешенный взгляд уставился на что-то за стеной коттеджа. Тэтчер чуть не ослеп от горя, тем не менее пересилив себя, представился миссис Каррут, оказавшейся моложе, чем он ожидал. С видом одновременно безотрадным и смущенным она заткнула томатно-красные локоны, выбившиеся на лбу, под чепец.

– Он вообще говорил после нападения?

Окружавшие его скорбные лица словно сообщили ему больше, чем хотелось знать.

– Он немного может глотать, – произнесла одна из близняшек. – Надо только ложку просовывать прямо на язык.

– А врач его осматривал?

– Это трудно назвать осмотром, – ответила миссис Каррут. – Его привезли сюда на повозке с чем-то вроде повязки на голове, с ними был какой-то идиот, заявивший, что через день-другой муж будет в полном порядке.

– И все? Никакого осмотра, никаких назначений?

– Нет. Я находилась здесь с мальчиками, и тут во двор ворвались эти люди с Ури, привязанным к носилкам, как свинья, предназначенная для вертела. Вы представьте, сэр. Мальчикам пришлось это увидеть. Тогда мы узнали, что наш папа пострадал.

Тэтчер действительно попробовал вообразить долгий горестный путь, какой пришлось за семь минувших дней вместе пройти этой семье, и их «большого медведя», шутника и подвижника, каждый день широким шагом выходившего из дома, чтобы бороться за мир, более разумный, нежели тот бедлам, который они получили в наследство. Во всех мыслимых отношениях они потеряли своего единственного кормильца.

– Можно мне пригласить кого-нибудь? Я с радостью оплачу визит врача. «С радостью, – мысленно добавил он, – и с большим трудом в практическом смысле».

– Спасибо вам. Мне уже многие предлагали, но… – Она замолчала, глядя на мужа с нежностью, которая тронула Тэтчера до глубины души. Вот это семейная пара.

– Мне неловко спрашивать, но… пуля. Она еще в его голове?

– Вы пытаетесь нас щадить? Посмотрите на него. Вот таким нам его и привезли в прошлую пятницу, мы лишь прокипятили бинты и наложили чистую повязку.

– Значит, вы кипятите бинты? Это правильно.

– Мы образованные люди, мистер Гринвуд.

– Разумеется. Я не хотел… Ури очень хвалил ваших детей. Рассказывал, как они любят читать и учиться.

– Как их отец.

– Как все, кто их воспитал. Мать часто имеет большее влияние.

Тэтчер сразу заметил, что она хорошо владеет литературной речью, с легким ирландским акцентом, сказывающимся в произношении гласных, и с грамматикой справляется лучше большинства его учеников. Еще один повод для его собственного сожаления, вдобавок к уже имеющемуся их множеству, – он не будет следующей осенью преподавать естественные науки этим умным девочкам-близнецам. И вообще никаким детям, ни умным, ни другим.

– Кровотечение, насколько я понимаю, остановилось?

– Да, вскоре после того, как его привезли. Но ничего больше не произошло, что касается пули.

– Врач должен извлечь ее. Чтобы ослабить давление на мозг.

– Врачи! Видите ли, все они – друзья Лэндиса. Они не придут лечить моего мужа.

– Лучше бы им прийти! – гневно произнес Тэтчер, вспомнив то, что кричал Аурэлии. Проявив добрую волю, они сослужили бы хорошую службу своему другу, если не желают, чтобы того повесили за убийство. Заплатив залог, Лэндис имеет шанс выйти на свободу из Бриджстоунской тюрьмы без каких бы то ни было обвинений, пока Каррут находится в подвешенном состоянии. – Судьба Лэндиса зависит от выздоровления вашего мужа, – добавил он.

– Скорее всего, врачи считают случай безнадежным и не желают иметь к нему никакого отношения.

– Это не безнадежный случай. Мы вернем его к жизни. Я никогда не видел более сильного человека, чем ваш муж. И это благо. Ури Каррут не из тех, кто сдается без боя.

Она посмотрела на него с расстроенным видом, словно мать – на трудного ребенка, а потом внезапно отвернулась.

– Я приготовлю вам чай. Посидите немного возле своего доброго сильного друга. Ему было бы приятно, если бы он знал, что вы пришли. Возможно, Ури еще видит.

– Он моргает, – произнесла одна из близняшек, придвигая Тэтчеру стул. – При громких звуках. Папа точно их слышит.

– Или вы предпочитаете чашку горячего бульона, мистер Гринвуд? День холодный. Думаете, эта зима когда-нибудь закончится?

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я пришел не для того, чтобы доставлять вам лишние хлопоты. Напротив, я хотел бы облегчить их вам, если бы мог.

– Если бы могли, – повторила миссис Каррут, не глядя на него. Она открыла печку и поворошила дрова под чайником. – Если бы у вас было какое-нибудь волшебное зелье для него.

– Пожалуйста, позвольте мне вам помочь, – сказал он, устыдившись собственного эгоизма.

Тэтчер сел на стул, придвинутый очень близко к безжизненной правой руке своего друга, потянулся к ней – то ли чтобы коротко пожать, то ли подержать ее, он и сам не понимал, пока не прикоснулся к ней. Рука была не холодной, но странно бесчувственной. Тэтчер отпустил ее.

– Известно, что в подобных ситуациях мужчины способны удивлять. Особенно такие, как ваш муж и отец.

Все дети уставились на него с сомнением. Это были поразительные и нервирующие глаза с приопущенными веками, так точно воспроизведенные в потомстве. Наследием Ури, оставленным им на земле, станут эти глаза, которые продолжат искать более разумный мир, нежели тот, какой унаследовали. Жестоко было подавать им надежду. Но Тэтчер понял, что ничего больше сделать не сумеет.

– Я не врач, однако много лет проработал среди медиков, изучал состояния и органы больных. Пожалуйста, поверьте мне. У таких мужчин, как ваш муж, порой обнаруживаются неожиданные резервы.